Ты мой синоним боли

Серый смог сигаретного дыма клубится, летя от губ выше, растворяясь в черноте комнаты. Уже ночь, хотя нет, это глубокая черная яма нашей квартиры. Место, где я жду чего-то. Почему мне все еще не хватает сил уехать? Скрыться хоть на время, чтобы дать себе сил забросить эти изматывающие душу чувства. — Аххх… Еще… Глубже. Раздается из-за стены женский скулящий стон, призыв к продолжению. Усмехаюсь, губы расплываются в болезненный оскал. Похоже сегодня Чонгук по обыкновению страстен. Самец одним словом. Снова сигаретная затяжка, глубокая до острой боли под ребрами, искры немного опаляют нижнюю губу, зашипела, снова всматриваюсь в задымленный потолок. Пахнет ментолом, или мне только кажется? Возможно, у меня давным-давно отбило нюх, возможно, не только его. Все эти ночи младшего с горячими блядями вытравили из меня самое главное — мою силу воли. Мне больно быть с Чонгуком, фальшиво улыбаться ему, лгать про своих цыпочек, ведь их никогда не было. Однако и уйти, испариться, раствориться за этой чертовой входной дверью не могу. Нет сил. Еще какой-то год назад под эти звуки страсти я безудержно дрочил, зажевав футболку, представляя, как проникаю в Куки, как он также просит меня продолжить. Сейчас же осталась горечь… Чернота комнаты и смог почти потухшей сигареты. По привычке задираю шорты и тушу окурок о кожу на бедре рядом с десятком других точно таких же ожогов. Да, наверное, я блядский мазохист. Полностью потухшая сигарета летит в открытое окно, беззвучно пропадая за кроной деревьев под громкий победный стон трахающейся парочки за стеной. Прячу шрамы от ожогов и устало слезаю с подоконника, почти беззвучно добираясь до своей комнаты, по жалкой привычке бесшумно, всматриваясь в тени моих забитых квадратных метров. Тут все довольно просто: вполне себе удобная раскладушка, небольшой стеллаж под вещи и угол, где валяются безделушки от моей хобби-работы. Устало валюсь на скрипучие пружины. Да, Чонгук в этом плане более расточительный. У него в комнате огромная кровать для утех, идеальный шкаф, ну и конечно ковер, чтобы женские ножки не мерзли и, конечно же, для многого другого. Губы вновь трогает болезненная гримаса, я снова думаю об этом изо дня в день. Почему этот пацан никогда не замечал моих чувств? Как назло, а в тот единственный раз, когда я по пьяни признался ему, он перевел все в шутку, а при попытке поцеловать его, мне пришлось получить сполна. Кажется тогда мне пришлось вправлять челюсть. Благо наутро этот идиот ничего не вспомнил. Сон никак не идет на ум, отчего методично пытаюсь добить свою старую раскладушку, медленно покачиваясь на ней в методичном ритме. Прерывает мою меланхолию скрип заржавевшей двери и младший ввалившийся в нее по пояс. Как всегда гуляющий в одних трусах, довольный как кот. После секса у него горящие глаза, взмокшие смоляные волосы ну и конечно царапины женских ногтей на груди. Красив ли этот сатана? Несомненно. Но я уже не ахаю от его подобного вида, даже не окидываю его взглядом, подсматривая лишь из-под ресниц на этот идеал мужественности. Ожидая его ставшего стандартным вопроса, звучащего почти каждую ночь: — Чего не спишь, хён? Этот голос против воли пробивает до мурашек, вызывая из нутра новую волну горечи и желчи. — Все твои шмары слишком крикливые, балбес. Хрен с вами поспишь. Может будешь завязывать им рты тряпкой ну или кляпом? Моя злость сочится даже через стену хладнокровия. Но Куки не реагирует как всегда. — Ты просто завидуешь, Тэ, — отвечает на это демон, следом решив подразнить меня: — Разве я как-то раз не предлагал тебе к нам присоединится. Устроили бы тройничок. Очередной удар по сердцу. «Ну уж нет! Я не хочу смотреть, как ты трахаешь очередную длинноногую тварь!» Охает мой разум, захлебываясь от боли, снова закрываю глаза, стараясь не подать вида, не скрутиться от нахлынувших чувств в один комок безнадеги. Получается почти удачно, похоже в этом я стал куда опытнее. Нет больше ни сил, ни слез, ни желания бороться за этого бабника. Мое сердце расколото на две части. Одна до исступления любит, другая ненавидит до безжалостного убийства. Но они соединены, и я мечусь между этими двумя крайностями, перекатываясь с ледовой арены в жерло вулкана. Такая адская мазохистская игра на выживание. Молчание затягивается, поэтому все же отвечаю: — У меня на твоих шлюх не встанет, не те у них параметры. Подкати с этим предложением к Джей Кею или Минни, они точно согласятся. — Ну как хочешь, добрых снов ворчливый старикашка. Отшучивается этот балбес, наконец-то оставляя меня в покое. Тишина даже немного утешает, забываюсь очень поверхностным сном. Но и он длится не долго — до первого шума с небольшой кухни. Еще не проковыряв глаза, сажусь, проваливаясь на раскладушке почти до пола. Рано или поздно эта старушка сломается. Отбрасываю мысли о бытовухе и так же слепо иду умываться. Лишь там удается разлепить глаза и увидеть ненавистное отражение. «Эх… Во что же ты превратился, Ким Тэхен?!» Спрашиваю сам себя, разглядывая свою физиономию. Хотя разглядывать, если честно, нечего. На моем лице есть обычные глаза болотно-зеленого цвета с оливковым отливом, синяки под ними, впалые щеки еще ниже и закусанные от вечных нервов губы. Поверх всего этого разнообразия волосы. С отросшей почти до носа челкой спереди и почти до плеч сзади. Они засаленные спутанные русого цвета с отливом все того же болота. Щурюсь от такого облика, кидая взгляд на свою одежду, что стала мне великовата. Эта любовь истощает до костей. Показушно забираю челку, скрепляя сверху на резинку, глазами пробегаясь по моим рукам, что вечно в мозолях и ссадинах. Когда я стал так уродлив? Сам не знаю, да и ответ искать не собираюсь. Просто иду на звуки с кухни, надеясь попить немного кофе. Натыкаюсь на интимную сцену у плиты. На миловидную и довольно высокую девушку в нижнем белье и фартуке мешающую кофе в турке, и Гуки, что бесстыдно тискает ее грудь, теребя соски и трясь своим достоинством сзади, меня конечно же совсем не стесняясь. Да и я никто — просто тень в этом доме. Не реагирую на смущенный взгляд девушки абсолютно никак, просто беру свой стакан — большой, похожий чем-то на супницу, без турки попросту засыпаю туда две столовые ложки кофе и заливаю их кипятком, мешая просто на рефлексе. Чонгук же словно красуется передо мной своей блядью, мнет, целует в линию шеи. Пока я смотрю на них сквозь черную пелену отвращения. Не помню в какой же момент это все перестало трогать меня за живое? Да и важно ли это: все мое нутро давно мертво из-за него. Сглытываю горечь, пропуская ее по горлу, прося хриплым после сна голосом: — Я сегодня буду работать, сильно не шумите… Кролики… Блядские. Последнее звучит слишком тихо и не долетает до увлеченной парочки. Я же беру свою полную кружку и иду на балкон, слыша из-за спины короткий диалог, что смолкает, когда прячусь за дверью. — Ты что живешь с бомжом милый? От него воняет! — Тэ, мой друг детства. Да и зря ты так, в универе он был очень горяч. Просто сейчас у него творческий кризис! — Ты мой кризис! — выплевываю шепотом себе под нос, ставя бокал на окно и зажигая очередную сигарету. Запах ударяет по обонянию резко, похоже эти сигареты и правда с ментолом. Затягиваюсь полной грудью. Вяло всматриваюсь в пейзаж за окном, следя взором за покачивающимися ветвями почти облетевшей сакуры. Хотя сакура ли это? Хрен его знает, при мне она ни разу не цвела. Хотя я провел в этом гадюшнике весен шесть. Взгляд падает на тротуар, что ниже меня на этажа три, на людей, спешащих по делам. Наверное, это здорово, когда есть куда торопится, смысл крутится в этом цирке Дюсолей. В голове каша, задумываюсь, даже не замечая, как от сигареты остается жалкий бычок. Окунаю кончик в кофе туша и по нелепости роняя любимую кружку вниз. Благо та не пикирует на прохожего, просто разбиваясь об асфальт и разлетаясь на осколки. Ярко-красные стеклышки вперемешку с белым фарфором валяются на бетонной подложке как куски мяса с жирком. Отвожу свой взор в сторону, следом за кружкой кидая потушенный окурок. Холод осеннего утра пробирается под рубашку, морозит кожу натянутую на костях. Этот лед вонзается глубже в память, а воспоминания стремятся далеко назад. В тот день милый донсэн Куки подарил мне эту кружку на день рождения. Столько лет я хранил этот жалкий подарок, а сейчас он разбит вдребезги, а мое сердце не дрогнуло. Возможно, это просто усталость от жизни, от боли, от Куки… От всего этого. Поправляю растянутую футболку черного цвета и приоткрываю дверь. Снова слыша стоны и хрипение, похоже что с кухни. Теперь там не пройти. Пячусь назад, натыкаясь на открытое окно и запрокидываю голову к небу, кутаясь, чтобы согреться в собственные руки. Все переворачивается вверх тормашками, небо серое, облака серые, мое существование тоже… серое или черное? Не суть. Интересно насколько еще меня хватит? Сколько боли я еще смогу вытерпеть в этих гребаных стенах? Когда смогу просто развернуться и уйти, оставив весь этот багаж позади. Да и смогу ли вообще освободиться от мучительных чувств к Чонгуку, от него самого? Мое горячее дыхание разлетается легким паром по морозному воздуху, прикрываю глаза еще сильнее, откидываясь назад, на спину, оставляя на пояснице синяк от окна, желая вспорхнуть и улететь. Но у меня уже нет крыльев, нет музы, нет смысла жить. Есть лишь он — Чон Чонгук, моя боль, моя ненависть и моя безнадежная и мучительная любовь. Он для меня все и ничего. Бог и Дьявол. Спаситель и маньяк разрывающий жертву. Как же мне быть… Как? Морозное утро не дает ответ, даже птицы молчат, насупившись на ветках. Я же услышав, что все закончилось, возвращаюсь на кухню, получая в лоб вопрос от младшего: — Где кружку потерял, хен Тэ? — Разбилась. Отвечаю полушепотом и, даже не посмотрев на него, ухожу и запираюсь в комнате. Берясь за край простыни и открывая вид на почти законченную статую. Кажется, я впервые решил воплотить в жизнь свою любовь. Каждая линия идеальна в этом творении, еще пару срезов и мраморный идеал будет готов. Для чего творю все это — не знаю, но музы нет. Из сердца же рвется лишь это. Чонгук в образе самого сатаны. Жестокого, алчного и до беспамятства красивого. Беру молоток, стамеску и берусь за работу. Думая мимолетом. «Она разбилась на осколки и скоро на них же разлетятся мои чувства стоит лишь последнему штриху достигнуть цели. Все это закончится, я уверен!»