Ты мой синоним боли

Она наконец-то готова. Статуя с прекрасным богом. Она закончена. Совершенна. И столько же холодна, как и ее прототип. Невольно провожу пальчиками по этому оточенному лицу, чувствуя в груди ноющую разрывающую боль. Это все? Вопрос повисает в сознании глухо, до слуха же доносится лязганье ключей. Накрываю статую простыней, слыша шаги в направлении моей комнаты, и сам открываю дверь навстречу гостю. Чонгук светится от счастья, когда протягивает мне кружку с бантиком, бравадно голося: — Хен, это тебе. Давай посмотрим фильм? — Фильм посреди белого дня? Переспрашиваю сухо, получая в ответ много-много кивков и уже чувствуя подвох. Мои руки белые после мрамора, как лицо и одежда, он даже на зубах скрипит. Глаза же напротив зажигаются любопытством. Кажется раньше я всегда показывал этому сорванцу мои работы, когда это закончилось. Точно, где-то полгода назад. — К тебе снова вернулась муза, Тэ? Дашь глянуть? Эти восторженные вопросы болезненно вонзаются в мое сознание. Я не даю младшему пройти, кивая отрицательно и говоря даже немного грубо: — Мои работы — это не твое дело. Чонгук пугается моей грубости, но я не чувствую жалости из-за этого или чувства вины. Лишь пустоту. Эта пустота пугает даже меня, ее обладателя. Но исправить ситуацию все же приходится. Натягиваю фальшивую измученную улыбку, стараясь звучать дружелюбнее. — Иди ищи фильм, я помоюсь и приду. Ок? — Конечно, все заебись, хен! Почти обижено буркает он на это, освобождая дверной проем. Я же возвращаюсь за полотенцем и выхожу, запирая дверь, не желая, чтобы этот оболтус увидел мой крик души. Наша ванная комната красивая, наверно: тут и узорная плитка под цветки лотоса и удобная ванная с душем; шторка с фламинго, чистый умывальник, а среди всего этого великолепия побитый жизнью я. Чонгук сделал весь этот ремонт также для своих утех. Его уровень извращений зашкаливает, а зоной для секса становится вся квартира. Для меня остаются лишь две спасительные зоны: это комната и балкон. Лишь там я ощущаю, что могу дышать. Включаю свои чувства, превращаясь хоть на миг в чувствующего человека. Тут же вся эта идиллия давит, отчего быстро скидываю одежду в корзину для стирки и залезаю под струи душа. Намыливаясь первым, что попадается под руку, не в силах ощутить какой температуры вода льется на меня. Горячая, может быть холодная? Не так уж и важно. Быстро заканчиваю. Заворачиваюсь в полотенце и иду к себе в комнату, одевая как всегда растянутые удобные вещи. Порой кажется, что других у меня почти нет, хотя, возможно, это мне даже не кажется. Хмыкаю, руками зачесывая мокрые волосы назад и идя на диван. Отсаживаясь от младшего как можно дальше, всматриваясь в очередное названия ужастика. Я ненавижу ужасы, они насыщают мою ненависть, притупляют чувство меры. На автомате провожу по бедру даже сквозь ткань чувствуя ожоги, надавливая на свежие пальцами и давясь от боли. Чонгук этого не замечает, убирая паузу. В уши сразу заливается ужасный и исковерканный саундтрек. Отгораживаюсь от него, по привычке отключая звук. Но в мир слуха вернутся все же приходится, когда Куки начинает смотреть на меня и говорить со мной. Хотя лучше бы не стоило этого делать. Ведь то, что долетает до ушей так же ранит: — Та девушка, с тех выходных… Ты ей приглянулся, и она хочет, чтобы мы устроили тройничок. Соглашайся, а? Давай, тебе надо выпустить пар. Последнее время ты сам не свой. «Сам не свой!» — мысленно повторяю я. Почти крича в своей голове: «Скажи, а кто сделал меня таким?» Злость захлестывает меня неожиданно, как внезапно пробившийся на поверхность гейзер. Будто часть сердца, что полна ненависти, наконец-то разрывается, выплескивая весь яд и пуская его по венам. Не могу пошевелится от этой злости, боли и жажды мести. Словно отгораживаюсь от реальности, давая руководить собой кому-то другому. Хоть это все еще я. Тот я, которым стал, тот, что уже натерпелся и больше не хочет страданий. — Хорошо, только давай выпьем сначала. Давно я ни с кем не спал. Отвечаю безэмоционально, взирая на восторженное лицо младшего, что кажется готов запрыгать от своей сообразительности. Я же на дрожащих от нервов ногах иду к себе в комнату, находя за раскладушкой небольшую бутылочку. Как она там появилась? От глупой затеи однажды напоить Куки этой дрянью и соблазнить. Тогда мне взаправду казалось, что секс изменит наши отношения. Благо ума хватило не сотворить подобной глупости. Но сейчас сжимаю болезненно эту бутылку, ведь с меня хватит. Я отомщу за все, что мне досталось от моего любимого друга. За постоянных баб, за манипулирование, когда я остался без средств после смерти родителей, за то, что мучал меня словно намеренно. Возможно, мое решение эгоистично, но с меня хватит. Я устал быть лишь тенью, подопытной мышью этой квартиры. С этими навязчивыми мыслями возвращаюсь к нему и даю отпить, сам имитируя выпивку и с улыбкой, спрашивая: — Ну и во сколько придет твоя краля? — Через часа три, у нее смена на работе. Отвечает Чонгуки, а я коварно растягиваю губы в улыбке, высчитывая, что этого времени мне хватит для своего плана. Лекарство начинает действовать быстро. Куки начинает зевать, а вскоре отключается. Успеваю все подготовить за это время. Связав его туго веревкой, стянув штаны. Расставив на столе около пятнадцати небольших свечей, зажигая их и притаскивая из холодильника много кусочков льда. Но вот когда все готово, во вторую часть сердца прокрадывается страх ошибки. Та часть, что любит, не хочет потерять. Однако воспоминания вихрем проносятся в голове и их слишком много. Утираю одинокую слезинку, отрекаясь от любви… от себя и от него. Так будет правильней, моих сил больше не хватит на страдания. Следующие минут десять тянутся медленно, а лекарство действует как надо. У младшего поднимается его любимый орган. Усмехаюсь вспоминая сколько лет хотел коснуться его, ощутить под пальцами пульсирующую плоть. Однако то, что собираюсь сделать сейчас лишь причинит боль. Пленник моей ненависти приходит в себя медленно, после же осознания и полного пробуждения его зрачки расширяются. Он пытается выплюнуть кляп, сопротивляться. Но афродизиак сделал свое дело. Сильный по обыкновению Чонгук сейчас слаб как котенок. Красивый черный котик, возбужденный и такой отвратительный. Не даю ему скулить долго без причины, устраиваясь позади него и смело берясь за мраморно твердый член, начинаю играться с ним. Без чувств… без эмоций… без возбуждения. Это не признание в страсти, это диктатура моей ненависти боли и отчаяния. Сжимаю болезненно головку, ногтем царапая уретру. Наверное, не будь его возбуждение искусственным от боли отросток бы опал, но этого не происходит. Поэтому ликую дробя в руке чуть оттаявший лед и вываливаю весь кулак крошки на пульсирующую плоть. Это деяние вырывает из мощной груди юноши стон боли. Он пыхтит возится, но сбежать не может. Как маленькая мошка в огромной паутине паука. Правда на паука я не тяну, я просто жертва болтающая рядом. Мне хотелось любить этого человека, отдать ему всего себя — и он знал об этом. Это читалось в его взгляде, вызывающем поведении, желании контролировать и помогать, быть моим кукловодом. Я же не мог отказаться, находясь под его магией очарования, пропадал в омуте глаз, желая быть хоть кому-то нужным. Да это был самообман. Пусть понял я это только недавно, очнувшись от этого чудесного радужного сна. Снова сжимаю ледяную плоть, начиная отрывисто дрочить, без ласки, без нежности. Издеваясь, вымещая злость, ненависть… мою остывшую, но когда-то цветущую любовь. Чонгук быстро начинает дрожать в моих руках и дышать как загнанный мустанг. Улыбаюсь на это грустно, однако улыбку сменяет ухмылка, гримаса. Та самая, которая сопровождала меня все те ночи, которыми он демонстративно показывал мне, как я ничтожен в его глазах. На пике этой боли беру свечку, обжигая пальцы, и лью раскаленный воск на орган, медленно каплей за каплей, следом тоже самое проделывая с другой тройкой свечей. От этой боли Чонгук затихает по его щеке катятся слезы, слезы из-за меня. Но учитывая сколько я пролил из-за него этих капель чертовски мало. Снова берусь за лед, замораживая воск и отдирая его мастурбируя. Это чертово колесо действий повторяется до последней истлевшей свечки и последнего кусочка льда. Пожар моей ненависти гаснет и тает вместе с ними. Я отдаю все свои чувства в этой мести, окончательно теряя себя. Его боль смешивается с возбуждением, и этот гребаный извращенец все же кончает. В моей душе на этом пике становится пусто и спокойно. Во взгляде же напротив читается логичный вопрос: «За что я так с ним?» Хотелось бы мне крикнуть в это изумленное лицо, что именно он изувечил мою нормальную жизнь. Но нет, это будет слишком просто, поэтому медленно закатываю свои бриджи оголяя сотни шрамов. Чонгуки выглядит пораженным, а я наконец-то могу сказать правду. Высказать все, что накопилось в моем сердце, все, что пропитало каждую клеточку моего истлевшего тела. Ведь я почти исчез. — Каждый этот шрам я ставил в те ночи, когда ты трахал очередную девку. Мои чувства были для тебя игрой, ты знал о них. Издевался — и вот теперь ты можешь быть довольным. Ведь их больше нет, на этом все. Те пятнадцать свечей все эти годы равные их числу я правда любил тебя. Больше жизни, больше себя самого. Теперь же мне пора уйти, пока я совсем не растворился в этой ненависти и пустоте в несуществующей надежде на счастье. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся, Чон Чонгук. Это финал нашей долгой дружбы… прощай. Твоя подружка тебя развяжет… Улыбаюсь ему ехидно, не чувствуя ни вины за свою проделку, ни возбуждения от этих игр. Лишь безразличие. Моя месть свершена, больше мне лично ничего не нужно. Быстро возвращаюсь в свою комнату, сбрасываю все свои вещи в рюкзак. Их совсем мало, словно я и не существовал в этой квартире. Напоследок оголяю свою прекрасную статую, запечатлевая на ее холодных губах свой единственный поцелуй исчезнувших чувств. Следом берясь за молоток побольше и разбивая свой идеал вдребезги. — Теперь это действительно конец, — шепчу сам себе, лишь захлопывая входную дверь, но оставляя ее открытой для спасителя хозяина этой квартиры. Покидаю ненавистный дом, улицу и квартал без оглядки. Будем считать, что этого никогда не существовало в моей жизни. Мой персональный хэппи энд наконец свершился.