Здесь и сейчас

Здесь и сейчас

Все изменится завтра. А завтра не наступит. Никогда. Ты каждое утро просыпаешься и наступает сегодня. Завтра не существует. (с)

I Драко Малфой сильно изменился за лето. Но Гарри это не удивило: а кто за это лето в магической Британии НЕ изменился? Война затронула даже тех, кто не был втянут в гущу событий, что уж говорить о непосредственных участниках финальной битвы? Которым еще и пришлось вернуться на то самое место финальной битвы... В первые недели в Хогвартсе Гарри и сам был не в своей тарелке и не узнавал ни друзей, ни сокурсников. Слишком робко вели себя приглашенные на дообучение "восьмикурсники", слишком тихо говорили и неприметно перемещались по отреставрированным коридорам, вглядываясь в стены и прислушиваясь к малейшим шорохам. И лишь к концу сентября самые старшие студенты понемногу "ожили", а преподаватели перестали кидать на них настороженные взгляды украдкой. Но глаза... глаза, видевшие руины "второго дома", страдания и смерти невинных людей, изменились навсегда. Так что, нет, Гарри нисколько не удивило "преображение" Малфоя за лето, которое тот провел на послевоенных судах и в залах разрушенного фамильного поместья. Удивило Гарри другое. До сомнений в собственном здравомыслии, до недоверия своим глазам и окружающей реальности, отказавшейся оказываться сном, — удивило. Ушатом ледяной воды огрело — первое понимание, как именно "преобразился" за это лето судебных тяжб и непосильных даже для их семьи контрибуций Драко Малфой. Гарри до сих пор помнил, что просто-напросто застыл столбом посреди Большого зала, когда в самый первый раз увидел, как Малфой... улыбался. Как... как никогда не улыбался. Или как никогда не видел Гарри, что он так улыбался. Это была не саркастичная усмешка, не холодная вежливая улыбка, не кривящиеся от злости губы. Это была мягкая, едва заметная полуулыбка, искренняя и... ласковая. Как улыбаются проделкам самых близких друзей. А потом Паркинсон замахнулась, чтобы якобы ударить его книгой по плечу, и Гарри, пораженно проморгавшись, понял, что это действительно так и было — Малфой улыбался над шутками друзей. И это словно... словно... додумать тогда свою мысль Гарри не успел: Рону надоело ждать своего "зависшего на ровном месте" друга, и он "дружески" подтолкнул его в спину, чуть не выбив из равновесия навстречу полу. Но с того раза Гарри начал следить за Малфоем. И оказалось, что та улыбка была не разовым происшествием. Малфой действительно начал искренне улыбаться. И даже более того — смеяться. Да, негромко, но естественно и открыто, прямо за слизеринским столом в Большом зале, не скрываясь от любопытных недоверчивых глаз всей остальной школы. Он больше не дистанцировался от друзей и перестал уходить от физического контакта. Паркинсон теперь почти не отлипала от него, а сам Малфой часто клал руку на плечи Забини, что тот благосклонно принимал. Да и весь слизеринский стол, будто заразившись примером своих старших, стал более раскрепощенно проявлять эмоции. Младшие слизеринцы начали чаще смеяться, громче переговариваться между собой, даже обращаться к старшим с вопросами и просьбами (и те никогда их не отсылали, всегда отвечали или обещали помочь). Со стороны это было похоже на возрождение факультета: ненавидимые запинанные вчерашние проигравшие становились похожи на тех, кем и являлись на самом деле — на студентов Школы Чародейства и Колдовства. Студентов, решивших для себя, что они не позволят ошибкам родителей определить всю их дальнейшую судьбу, что они хотят прожить собственные жизни. И остальная школа это... приняла. Молчаливо и единогласно. Конечно, никто не попытался тут же полезть к слизеринцам с предложениями дружбы, и сами они крайне настороженно продолжали себя вести вне своего факультета, но определенные нейтрально-товарищеские отношения выстроились вполне успешно. А Гарри... Гарри продолжал следить за Малфоем. И не заметил, как это снова вошло у него в привычку. Даже превратилось в своеобразный ритуал. Спускаясь по утрам в Большой зал на завтрак, Гарри всегда первым делом отыскивал глазами белобрысую макушку за слизеринским столом. И дожидался, когда Малфой улыбнется своим друзьям этой своей невозможной необыкновенной улыбкой. Гарри будто хотел убедиться снова и снова, что счастливый, улыбающийся, смеющийся Малфой ему не привиделся ночью, что такой Малфой теперь существовал в его мире. Но почему это вдруг стало для него таким важным, Гарри не знал. Лишь однажды сказал себе: "Значит, я не зря вытаскивал его тощую задницу из Адского Пламени", — и на этом закрыл для себя эту тему. И больше уже не думал ни об Адском Пламени, ни о летних судах и своих собственных показаниях в пользу белобрысой семейки, ни о прибывшем вскоре после этого письме от Драко Малфоя с парой скупых строк благодарности. Ни о чем этом Гарри больше не думал, просто каждое утро в Большом зале первым делом убеждался, что все это не ночной сон... Но вот сегодня Гарри очень пожалел о том, что у него появился подобный каждодневный ритуал. Потому что сегодня Малфой был не просто счастливым и улыбающимся, сегодня Малфой был еще и... целующимся с Ноттом. Прямо за слизеринским столом, под любопытными взглядами всей школы. И, да, Гарри честно несколько раз протер глаза в надежде, что он все-таки начал видеть несуществующие вещи, но нет... эта конкретная картинка исчезнуть не пожелала. Малфой по-прежнему сидел почти верхом на Нотте, а Нотт старательно вылизывал лицо этого гаденыша. Гарри плюхнулся на свое место за столом, кивнул Рону с Гермионой и мотнул головой на парочку, увлеченно нарушающую все нормы приличия с утра пораньше в общественной столовой. Да, кстати, а преподаватели почему до сих пор это не пресекли? Здесь же были дети. — Вы видели?.. — А? — Рон посмотрел в указанную сторону, сразу же развернулся обратно: — Гарри, какого Мордреда, ну я же ем! — и начал изображать, как его бурно тошнит от увиденного. Гарри проигнорировал столь предсказуемую реакцию друга: Рон с Малфоем (как и Гарри с Малфоем, как и вся остальная школа с Малфоем) поддерживали в этом году лишь молчаливый нейтралитет, ни о какой внезапно вспыхнувшей взаимной симпатии речи не было. Гермиона закатила глаза на выходки своего парня и спокойно ответила: — Да, Гарри, мы видели, — ее взгляд лишь на секунду оторвался от книги, лежащей рядом с ее тарелкой. — И? — подтолкнул Гарри. — И? — умеренно любопытно переспросила Гермиона, переворачивая страницу. Рон, вдоволь настрадавшись, вернулся к своему пирогу. Гарри прикусил нижнюю губу, снова покосился на не унимающуюся парочку и все-таки решил уточнить терзающий его момент: — Там Малфой целуется с парнем. И вся школа на это так спокойно реагирует! — Я не спокойно реагирую! — с набитым ртом внес поправку Рон. — Хорошо-хорошо, и вся школа, кроме Рона, на это так спокойно реагирует! — исправился Гарри. Вот теперь Гермиона заинтересовалась всерьез, даже книгу отодвинула. Окинула Гарри внимательным взглядом, помолчала пару секунд, обдумывая ответ. — Гарри, вся школа на это так спокойно реагирует... — Я не!.. — Рональд Билиус Уизли!.. — Ладно-ладно, я молчу. — Так спокойно реагирует, потому что Малфой не делает ничего предосудительного, — закончила все-таки Гермиона. Гарри нахмурился и еще раз уточнил: — Он целуется с парнем. Даже Рон бросил на него непонимающий взгляд, явно смущенный его упорством, но Гарри этого не увидел, потому что смотрел исключительно на Гермиону. Гермиона же просто улыбнулась, вновь возвращаясь к своей книге: — Гарри, ты же прекрасно помнишь, что однополые отношения достаточно распространены в магическом обществе. И даже однополые браки являются нормой. Гарри снова прикусил губу и несколько минут посидел молча, сосредоточенно хмурясь. Потом наклонился через стол к Гермионе и "заговорщицким шепотом" позвал: — Пс-с-с, Гермиона, а я точно это "прекрасно помню", а не "только что узнал"? — Ну, конечно, Гарри, — непринужденно отозвалась она, больше не отрываясь от книги. — Ты же внимательно слушал лекции профессора Бинса по Истории магии, там были достаточно яркие примеры однополых отношений. — О, — осознал Гарри. — Да-да-да, я же именно это и делал на Истории магии — "внимательно слушал"... а не "спал". — Последнего я не слышала, — все в том же тоне предупредила Гермиона. — Спасибо, Миона. Ты лучшая! — улыбнулся Гарри. Снова сел нормально и в следующую секунду ощутил привычную тяжесть на коленях. Руки машинально обняли тонкую гибкую талию, а губы послушно ответили на мягкое прикосновение, оставившее приторно-сладкое послевкусие липкой губной помады. Это был их с Джинни обычный утренний поцелуй, но в этот раз Гарри впервые задумался о том, почему преподаватели не делали замечания им? Ведь они тоже вели себя не совсем прилично в столовой, в которой присутствовали дети. Это была такая поблажка "героям войны"? Скидка на то, что (по крайней мере, Гарри) уже совершеннолетний? Но, получается, тогда это Гарри сам, своими действиями, предоставил Малфою полный карт-бланш... И от осознания, что в нескольких метрах от него Малфой наверняка продолжал без зазрения совести этим карт-бланшем пользоваться и сосаться с Ноттом, неприятно кольнуло. Гарри мягко отстранил от себя Джинни. Улыбнулся как можно убедительнее, силой воли заставляя себя смотреть ей в глаза, а не мимо ее головы на слизеринский стол: — Привет, Джин. — Привет, Гарри, — она в ответ улыбнулась искренне, совершенно не заметив его напряжения, и тут же зачастила: — Я всего на секундочку, у меня сейчас тренировка. Я только уточнить по поводу завтрашнего Хогсмида... Гарри слушал ее очень внимательно, кивая во всех нужных местах, старательно отводил взгляд от слизеринского стола и делал вид, что не замечает, какими глазами время от времени на него посматривает Гермиона.