От начала и до конца

Подробности Ибо не хочет рассказывать никому, даже Мэн Юй, но она удивительно проницательная дама, и когда он меняет тему на более безопасную — о, у нас с Сяо Чжанем все в порядке, а у тебя как дела? — она щурится, окидывая Ибо отвратительно-понимающим взглядом, и складывает руки на груди. Они идут в парке (она — идёт, он — медленно катится на скейте рядом), в руках у Мэн Юй огромное мороженое в вафельном рожке; оно подтаивает, пока она смотрит на Ибо, и все это выглядит, конечно, очень угрожающе. — Вы переспали, — это не вопрос. У Ибо краснеет шея. Он торопливо трёт ее кончиками пальцев и ерошит свои волосы. Мэн Юй предлагала ему недавно снова покраситься в белый, потому что осветление осталось только на самых кончиках, но Ибо отказался. — Возможно. С Мэн Юй невозможно говорить уклончиво. Она разворачивает Ибо к себе, осматривает его очень критически, а потом заключает: — Ты был сверху. Он вспыхивает: — В этот раз. И нет. Ну, почти. Они… не торопятся. — Спасибо что держишь в курсе вашей универсальности. — Мэн Юй хитро улыбается. — Значит, если сегодня я шлёпну Сяо-лаоши по заднице, он не слишком-то будет страдать, да? Но через пару дней… Она громко смеётся, когда Ибо толкает ее плечом, и совсем не расстраивается, когда мороженое падает на прогретый солнцем асфальт. В парке кроме них собираются Сонджу, Цзинсю и его девушка, Сяо Чжань и несколько его однокурсников; больше всего Ибо нравится тихий Юй Бинь, а вот Ван Чжочэн, суровый, с острыми скулами, периодически соскальзывающий пальцами Сяо Чжаню по запястью — нравится меньше всего. Сонджу, оказывается, притаскивает с собой Фаньсина, а тот — берет с собой свою старшую сестру. Ибо не запоминает, как ее зовут; они виделись мельком на тренировке, когда она пришла за братом, и больше не пересекались. Их уже видно и слышно, такая громкая, яркая компания: Сяо Чжань сидит на траве, сосредоточенно что-то рисуя в блокноте, и Ван Ибо валится рядом с ним, пачкая коленки в траве. Притирается носом к плечу, замирает так. Никто, абсолютно никто ничего им не говорит. Сонджу о чем-то громко спорит с Мэн Юй, и та грозит ему своим бестолковым братом, и они смеются. Ван Ибо ощущает себя в центре огромной, крайней шумной и ебанутой семьи. — Эй. — Сяо Чжань дорисовывает набросок сестры Фаньсина, которая сидит чуть в стороне от остальных и пьет воду из прозрачной бутылки. Закончив, он подзывает Мэн Юй к себе. — А-Юй, сходи-ка, узнай у этой дамы, не хочет ли она посмотреть на свой портрет. Мэн Юй плюхается в траву совсем близко, и до Ибо долетают отголоски их разговора. Смех, довольный и громкий, каким Мэн Юй смеётся обычно только с ним — ну, или с теми, кто ей нравится. Таких людей ожидаемо немного. Проходит десять минут, полчаса — Ибо, все это время лениво лежащий у Сяо Чжаня на плече, начинает что-то подозревать. Он смотрит — поверх загорелой шеи, туда, где Мэн Юй показывает сестре Фаньсина что-то в своем смартфоне. Их лбы почти соприкасаются, а голые плечи блестят на солнце. — Чжань-гэ! — Ммм. — Сяо Чжань откладывает блокнот и смотрит на Ибо довольным взглядом. — Ты же это специально, да? — Нет. — Он смеётся. — Но, кажется, они нашли общий язык. Шея у него солоноватая от пота и чуть горькая от травы; Ибо, перетиравший травинку меж пальцев испачкал ее соком. В парке пройтись по ней языком нельзя — не позволяет ни совесть, ни инстинкт самосохранения. Но дома — дома Ван Ибо сможет это сделать, и сделает обязательно. Вечером, пока Сяо Чжань в душе, он пишет Мэн Юй: Ну как тебе сестра Фаньсина?

Эй! Ее зовут Цин, и она потрясная. Просто отвал всего.

Дверь ванной открывается, выпуская пар, и Ибо откладывает телефон. Нет никакого смысла писать Мэн Юй советы, как покорить девушку, которая уже потрясающе громко смеялась над ее шутками. В конце концов, Мэн Юй — последний человек в их компании, который может проебаться. Ибо уверен, что у нее все получится. Сяо Чжань идет слишком медленно. На его бедрах полотенце, а на плечи зачем-то натянута футболка, и Ибо, жадно оглядев его тело, ошпаривает от сладкой догадки: Сяо Чжань готовил себя для него, растягивал в душе пальцами и даже, наверное, смазал, и от этого так невероятно сильно поджимаются пальцы на ногах, что Ибо пугается на секунду, не останется ли так навсегда; сможет ли он танцевать. — Сколько? — Хрипло спрашивает он. Сяо Чжань сразу все понимает и скулы его заливаются розовым. — Три. Я мог бы добавить четвертый, но хотел, чтобы ты. Ибо поднимается с постели и в три шага ловит Сяо Чжаня в свои руки. Тот выворачивается, все еще смущенный, и заносит руку над своим полотенцем. — Разденься сначала тоже. Ван Ибо не спорит. Кто он такой, чтобы спорить. Футболка и джинсы летят в сторону, звякает ремень; он стаскивает белье и носки, ловко и быстро, мелькает белая полоска кожи внизу живота, еще не успевшая загореть. Сяо Чжань садится на край постели, неожиданно смущённый, очень разгоряченный водой; он ерзает, ему неудобно, и Ибо подбирается к нему, разворачивает полотенце, стаскивает неловко футболку — разворачивает свой лучший в жизни подарок. Мягкая смуглая кожа пахнет персиками — Ибо ведёт языком между лопаток Сяо Чжаня, мягко укладывая его на простыни животом. И тот, ебаный боже, разводит колени, приподнимается, проезжается влажным стоящим членом по простыне. Черт с ним, с постельными бельем, думает Ван Ибо, сглатывая слюну. Он разводит бедра Сяо Чжаня сильнее, языком ведёт по пояснице, лижет сладко и долго, вбирая горьковатый привкус мыла и проточной воды. — Бо-ди, на самом деле ты уже можешь… — Нет. Хочу растянуть тебя ещё, чтобы не было больно. Сяо Чжань жмурится. Ему, в общем-то, уже плевать, но стоит ему открыть рот, как пальцы Ибо, уже щедро смазанные, влажные, очень бесстыжие, толкаются внутрь. Он и правда хорошо растянут: Ван Ибо сладко вздыхает, едва сдерживаясь, и разводит указательный и средний внутри. Двигает, растягивает, и на четвертом пальце Сяо Чжань не выдерживает. — Блядь. — Сообщает он Ибо. — Я не выдержу. Пожалуйста. — Если Чжань-гэ просит. — Шепот касается его взмокших лопаток. — То кто я такой, чтобы спорить. Ладонь Ибо обхватывает Сяо Чжаня за шею, пальцы ложатся под кадык, так хорошо и плотно, что Сяо Чжань пропускает вдох; Ибо берет его одним мягким, длинным движением. Даёт привыкнуть, гладит большим пальцем бьющуюся жилку. Это больно, потому что в первый раз всегда так, но это «больно» не значит «плохо», у этого все шансы получить «охуительно хорошо». Сяо Чжань поводит бедрами, разрешая двигаться, и Ибо понимает его без слов. Толчки медленные, глубокие; член Сяо Чжаня истекает смазкой, пачкая простынь. Ибо накрывает всего его собой, собирает соль с влажного плеча, кусает — легонько, и от этого прошибает так сильно, что Сяо Чжань задушенно просит: сильнее. Ван Ибо может дать ему все, что тот попросит. Внутри тесно и узко. Ибо замирает, чтобы отсрочить оргазм, меняет угол, и после первого же из возобновившихся толчков Сяо Чжань вскрикивает от удовольствия, несдержанно и очень соблазнительно. И Ибо понимает — он двигает бедрами быстрее и резче, с каждым разом заставляя бедра Сяо Чжаня разъезжаться в стороны; одного движения по члену ладонью хватает, чтобы тот всхлипнул и кончил, заливая спермой простыни и ладонь. Его размазывает по постели — и Ибо вбивается глубже, сквозь оргазм, заставляя Сяо Чжаня скулить. На особо высокой сладкой ноте он кончает сам, глубоко внутри. Они валятся, сплетённые, на постель: горячий, мокрый от пота лоб Ван Ибо упирается в плечо Сяо Чжаня. — Хочу, чтобы так было всегда. — Просит Сяо Чжань хрипло. — Иногда ты будешь сверху. — Ты понял, о чем я. Ибо смеётся. Конечно он понял. Утром они лениво завтракают прямо в постели. Ибо готовил сам — тосты, нарезанные фрукты, очень просто и красиво. Сяо Чжань лежит в подушках и строчит что-то в телефоне: Цзинсю хочет с ними встретиться, но сегодня — бросает Сяо Чжань красноречивый взгляд на Ибо — они не выйдут никуда. Ибо не против. Он облизывает пальцы и лукаво улыбается: — Знаю, что хочет сказать тебе Цзинсю, но не буду портить сюрприз. — Что-то важное? — Да. — Сяо Чжань напрягается, но Ибо тут же его успокаивает. — Хорошее важное. Впрочем, им не приходится ждать. Цзинсю приходит сам, торжественно затянутый в рубашку и с трудом сдерживающий улыбку. Он не обращает внимание на то, что постель у Ибо и Сяо Чжаня не заправлена; проходит, взволнованно и радостно, и объявляет в лоб: — Я женюсь.