Покос

      Первые лучи солнца вызолотили верхушки шепчущихся дерев, пробежались по бескрайним полям и легонько тронули занавеси оконец. Последняя выпавшая роса, чувствуя близость конца своей и так недолгой жизни, скатывалась вниз по высокой траве. Если заглянуть сбоку, можно подумать, что по длинным листьям течёт чистое золото, и даже позариться на блестящие капли. Вот только ничего, кроме порезанных рук, неосторожный романтик не получит. Кое-кого даже это не останавливает, но большинство над ними только смеётся.       Однако солнцу всё равно и, поднимаясь всё выше, оно заливает чистым золотом зелёную траву. Ветерок в верхушках деревьев расходится, а вслед за ним – и утренние птицы с их тонкими красивыми голосами и песнями, которые не выйдет повторить даже у самого искусного певца. Цветы и пахучая трава уже отстояли свой срок и им осталось совсем недолго. Кое-кто уже с вечера наточил косу, кое-кто, только-только разбуженный первыми солнечными лучами, полусонно тянулся к камню.       Работу в первый день рано утром не начинали, все приходили в самую жару, когда росы на траве не оставалось. Зато потом работники выходили в поле чуть свет. Пока же по высокой траве то и дело пробегали волны, теряясь на границе видимого. В этой самой траве, на краю поля, кто-то мирно спал, прижимая к груди чужую голову, не беспокоимый холодностью намокших за ночь волос. Этот кто-то наслаждался последними минутами покоя и сам не знал, что уснул среди мелких цветов и душных запахов полевых трав. Ему не было дела до снов, которых он не видел, но душа была странно спокойна.       Они бы ещё долго проспали так, но когда солнце оторвало свой горячий тугой бок от горизонта, лучи его зажгли волосы того, кто беспокойно дышал во сне, явно видя что-то недоброе. Костёр вышел таким ярким, что пробрался под тонкую кожу век и второй ослеп на секунду, а после – проснулся.       Выстуженный за ночь воздух ещё не заполнялся дневной духотой, и вдохнуть полной грудью было до боли приятно. Исидор поднял голову и, прикрыв глаза высвобожденной рукой, глянул на солнце. Оно было красновато-рыжее и тем же цветом окрашивало всё вокруг, только Юрины волосы горели красным золотом и взаправду жгли глаза.       Грудь сдавливало странное счастье, которому было слишком тесно в одном человеке, оно всё норовило выплеснуться через край и залить всё вокруг. Исидор ласково тронул чужое плечо и щёку, но Юра всё равно вскинулся, будто его толкнули. Распахнул глаза и тут же зажмурился, ослеплённый солнцем и тёплым блеском чужих глаз, которые теперь были совсем как трава – тёмные в глубине и почти жёлтые по краю.       Он тоже не помнил, почему они устроились прикорнуть в траве, зато отлично чувствовал, как отсыревшая рубашка безжалостно холодит кожу. Объятия расцеплять было жаль, но они оба знали, что начало покоса пропускать – дело глупое. Самая счастливая для многим неделя начинается, так что отчего же не урвать кусочек общего счастья.       К дому возвращались под руку, оскальзываясь на росистой траве и стараясь сдерживать смех. Инструмент был давно наточен, так что оставалось только дождаться полудня. На крыльце Исидорова дома сидела Софьюшка с простой пастушеской дудкой и наигрывала что-то столь же незамысловатое, сколь и прекрасное. Юра махнул рукой, выходя за плетень, а брат с сестрой устроились теперь рядом, и Исидор даже начал что-то подпевать.       К полудню даже самая последняя собака явилась к полю, и все ждали. Впереди всех встал Олег, совсем почти не узнаваемый без привычных доспехов. Когда его тень совсем будто пропала, слившись со своим хозяином, дружно взметнулись косы.       Покос начался.       Стога будто сами собой вырастали посреди поля, а работники неустанно подрубали траву и сами стягивали её в снопы. Делать это было, вообще-то, необязательно, трава и так хорошо просыхала. Но был первый день, и стремились не только убрать десятину побыстрее, но и сделать всё как можно лучше, чтобы и в другие дни было так же.       Со стороны работа выглядела монотонной, чуть ли не размеренной, но, если приглядеться, легко заметить, что все ужасно спешили, то и дело кто-нибудь пробегал от одного края поля к другому, и ни о каком покое и речи быть не могло. Кто-то работал ответственно, кто-то залихватски размахивал косой, рискуя перерубить неосторожного прохожего, и инструменты поднимались нестройно. Вот только вся эта суета, галдёж растревоженного дня и шумное жужжание пчёл на пятачке, где посреди поля очутился медовый клевер, успокаивали, не раздражая нервы, как это нередко бывало.       Каждый делал то же, что и сосед, и всё это было для всех: лениться или отлынивать было и глупо и нечестно. Под палящим солнцем становилось всё жарче, и по спине градом катился пот, а травы оставалось ещё до горизонта. Неосторожные маленькие птички садились поклевать непонятно-чего там, откуда траву уже унесли, а высоко над головами работников парила огромная, но превратившаяся для поднятых глаз в точку, птица.       Счастье трудолюбивого человека, как водится, сам его труд, так что даже недовольных не было. Иногда кто-то украдкой уходил напиться тёплой, но всё равно вкусной воды из корыта, которое на время покоса всегда притаскивали на край поля и наполняли водой. Кто-то присаживался отдохнуть в тени ещё нескошенных трав. Но жажда утолялась, а травы падали под чужой уверенной рукой, и человек возвращался к работе.       Юра любил покос. Как княжеский ребёнок, он в детстве с ним едва ли был знаком, да и руки у него были всё ещё нежные, только кончики пальцев огрубели хорошо. Солнце едва ли прошло две трети дневного пути, а у него уже на ладонях вздулись мерзкие водянки, но трогать их Юра не стал. На прошлый покос он вышел ровно на один день, а потом прокусил такие же волдыри, после чего с неделю ещё было больно даже пальцами шевелить. В этом году он хотел хоть половину положенной работы сделать, хоть и не наловчился ещё совсем.       На покос выходили почти все, независимо от рода занятий. Покалечиться о косу вроде и легко, но даже малый ребёнок знает, как этого избежать. Тёткиным детям матушка дала искусной работы кинжал, а у Казимира и так ножичек был, так что отправились они вместе с Егором тоже чуть-чуть помогать, но подальше ото всех. С ними сперва хотели отправить Тирлима, потому что и его могли неосторожно косой зашибить, да и инструмента для него подходящего не нашлось, но после нашли ему занятие получше.       Бом-Бом будто соревновался с Шурой в искусстве косца. Он работал споро, но мерно, и Юра дивился тому простому искусству, которое ему самому не давалось. Шура же вырубала вокруг себя широкие полукружья. И неясно было: красуется она или так работу торопит. Так или иначе, та часть поля, на которой работала она, сперва покрылась замысловатым узором из переплетённых кругов, а после как-то враз опустела. Будь у кого-то язык позлее, мог бы и пошутить про то, что, мол, ясно теперь, отчего Шура скоморохам помогает. Она вон насколько больше их умеет. Благо, такого языка не нашлось, и всё просто пошло на новый круг.       Многим к концу дня едва хватало силы удержать косу, и теперь всего несколько человек косили, а остальные перетаскивали траву или перебирали уже сложенные стога. Легче такая работа отнюдь не была, но хоть можно не рисковать неосторожно содрать мозоли.       К вечеру оказалось, что вырубили они даже больше, чем собирались, но буйно радоваться никто не стал. Работы предстояло ещё достаточно, а отпраздновать доброе всегда успеют. После дневных работ деревня походила на растревоженный улей. Жара неуловимо меняла людей, и все враз отвыкли не видеть друг друга всё время. Без простенькой бесконечной песни обо всём, что бывает в этом мире, и свиста рассекаемой травы стало неожиданно тихо, без солнца, которое представлялось главным врагом почти всё время – холодно.       Уже ночь вступала в свои права, когда в центре деревни сложили костёр. Никто не плясал, даже скоморошество было не в почёте, пока работы не поубавиться настолько, что все и без слов поймут, что от покоса день остался. Сейчас же переговаривались тихо, по рукам ходила брага, а кое-кто принёс свой ужин сюда же.       Становилось понемногу ясно, почему один человек так нужен друг другу. Вроде бы и друзьями особыми не были, и не говорили много, но когда взглядом натыкаешься – на сердце сразу теплее становится.       Ненадолго вся деревня будто канула в старый мир, где и люди, и природа, и боги – всё едино, и любовь для всех одна и та же. Не любовь к ближнему, а любовь ко всему сразу и к каждой части целого в отдельности.