Покос

— Нет, ты не пойдёшь.       Софьюшка нервно закусила губы, глянув на сдвинувшую брови Ириду. Та, понятное дело, была непреклонна, и спорить было себе дороже, но всё равно хотелось беспомощно начать отпираться. Это не принесло бы ни результата, ни облегчения, но она бы почувствовала хоть, что попыталась. А сейчас выходило, будто она покорилась судьбе сразу же, как та над ней повисла.       Сказать честно, заводить старую шарманку, зная, какие у песни слова, было просто глупо. Софьюшка слышала одно и то же из года в год, так что в какой-то момент стало уже бесполезно сотрясать воздух, потому что они с Иридой могли обе процитировать диалог по памяти, ни разу не сбившись. И, несмотря на всю болезненность того, что ей упорно не хотели разъяснять причины чрезмерного, как Софьюшке казалось, беспокойства, она уже привыкла. В глубине души её даже радовало, что ни родители, ни сёстры никогда не пытались ей лгать. Не было фальшивых сказок про то, что она ещё слишком мала и что в поле только взрослые работают. Хороши бы были те, кто говорил это, пока в поле уже и пятилеток выпускали.       Но нет. На все попытки Софьюшки приобщиться к трудам сёстры быстро находили ей срочное дело в избе. Занимало оно обычно дня три, и оставалось только покорно склонить голову, подчиняясь. Радовало уже то, что хоть в лавку пускали, хотя таланта особого у неё и не было. Ирида упорствовала в том, что талант не всегда нужен, и если долго обтёсывать чурочки, то когда-нибудь начнут выходить изящнейшие бокалы. Конкретно эту теорию Софьюшке проверять строго воспрещалось, зато можно было всё лето донимать травницу, которая даже не фыркала раздражённо, как бывало, стоило к её домику приблизиться кому чужому.       Софьюшка для себя объясняла это огромной удачей и добротой старой женщины, в то время как все окружающие, да и сама травница даже не замечали, что её кто-то «донимает». Самая младшая из сестёр была тиха как мышь, под её ногами не хрустели даже веточки в подлеске. И по природе своей она была наблюдательна, а смертельная скука, которая то и дело пыталась обвить тугими лозами светлое сердце, научила устраивать себе игры из всего, что только было вокруг. Софьюшке было в радость подметить, что травы в банке вышли, слазить на чердак и досыпать ещё, а травница долго не понимала, почему все плошки в доме враз стали бездонными, и думала уже идти в церковь. Никак ворожба!       Так получилось, что жила Софьюшка вроде бы дома, но стоило всем засобираться молотить лён или на какую другую работу, к которой её не допускали, как светлый хвостик тут же скрывался за углом дома травницы. И тогда до поздней ночи бабка, довольная безмолвной компанией, бурчала себе под нос о травах и припарках. Потом вынимала скрюченными старостью пальцами из сундука кривую тонкую иглу и моток заячьих жил, принимаясь занудно рассуждать о том, что руку, конечно, пришить никак нельзя, но вот палец или фалангу, а ещё кусок кожи, коли случайно на косьбе отхватит, приживлять нужно пытаться.       Софьюшка, на самом деле, боялась и рассказов, и кривой иглы, но слушала, затаив дыхание и стараясь ничем не выдать подступивший к горлу комок. Дети нередко расковыривают ранки, когда на них нарастает тонкая корочка. Опрятная Софьюшка это делать тоже любила, только ранки у неё были душевные, и расчёсывала она их о старуху, кивая переливчатой речи, в которую то и дело вплетались поговорки и пословицы и в которой, на первый взгляд, смысла было ни на грошь.       Время же даже не думало медлить. То, что на работу её никогда не пускают, стало для Софьюшки уже совсем привычными, и смотрела она на уходящую семью с укором скорее из глупой мстительности, которая в ней откуда-то взялась, собирая в узелок хлеб и кусок сыра. Для неё «беседы» с травницей были бесконечно интересным приключением, которое никогда не могло кончиться чем-то плохим. Пересекая чужой порог, она всегда радовалась новому витку чужого сумасшествия, который разворачивался прямо на её глазах. Софьюшку никогда не гнали, но и к горшкам не допускали.       И, вроде бы, нет в этом ничего страшного, и для неё самой ведь не было… На деле, Софьюшке стоило быть только немного беспокойнее, думать о себе чуть чаще и смотреть не только на то, что делали чужие ловкие руки.       В светлой голове под красивым высоким лбом год за годом свивала своё неряшливое гнездо почти гениальная в своей простоте и глупости мысль: «Ну и правильно, что меня не берут на работу, я ведь совсем ничего не умею». Из этой же глупости торчали уши и того, что раз за разом заставляло травницу задумываться. Ребёнок, так ещё и маленький совсем, пятнадцатая весна даже не подошла, а смотрит на искры в настойках спокойно. Сказали не трогать, так и не лезет. И никаких обожжённых пальцев или испорченных заготовок. Вот уж что диво, то диво.       Знай старуха, которая ведь не просто так стала лекарем, что гнездится внутри этой чудесной головки, за голову бы схватилась. Но она, если подумать, на самом деле ещё могла помочь. Травница людям желала только добра, хоть и была нередко грубовата, а младшая дочь Никонора ей ещё и нравилась. Может, если всё рассказать да наказать покрепче, тонкие пальцы к старости не покроются сетью шрамов. И так приятно было думать, что вот у неё, хоть она и была только простой травницей, есть преемник, тот, кто всё почти узнает из её уст, а, может, ещё что-то своё добавит. И будет этот преемник не в пример терпеливее и осторожнее.       В общем, перспективы для старухи были самые приятные.       Она, наверное, уже сшила из одного полотна погребальную рубаху себе и передник преемнице, да вот отдать не успела. И её домик сразу опустел, будто в нем никогда никто не жил, и в печи не горел огонь. В деревне все подивились этому и сразу же стали судачить. Софьюшка же, которая, сама того не зная, была уже не только ученицей, но и самой травницей, с сожалением проводила старушку в последний путь, постояла у её погребального костра и стала ждать, когда же пригласят новую травницу. Конечно, можно было бы ходить в соседнюю деревню, но где это видано — без лекаря жить.       В глубине души Софьюшка даже лелеяла надежду на то, что её снова станут пускать в избу, где столько трав висит по стенам и есть толстая книга на языке, названия которого никто не знает. Она судорожно хваталась за эту возможность, хоть и понимала прекрасно, что уж новый лекарь не станет с ней церемониться. Травница, наверное, ни родителей, ни других деревенских стеснять заботой о Софьюшке, которой никакого дела доверить было нельзя, не хотела, вот и возилась с ней, а новому человеку нужно будет хоть на новом месте освоиться, не вешать же на него сразу все заботы.       Только нового лекаря всё не было, и, совсем заскучав, Софьюшка снова запросилась в поле. В тот раз на неё посмотрели с непониманием, но повторили то же, что и раньше. А потом в музыкальную лавку стали приходить не только за струнами или гармонью, но и за настоем каким. Родители смущённо просили Софьюшку сделать, и та послушно варила, понимая, что, наверное, за таким пустяком даже в соседнюю деревню к травнице идти не стоит. И она упорно не замечала, что просить стали обо всём, а потом мать захворавшего младенца подивилась, почему же не взять из запасов травницы, они же ей, Софьюшке, отошли.       И сон пропал. С месяц младшая из сестёр ходила сама не своя. Она как-то вдруг поняла, что нового лекаря и не станут искать, ведь это только она пока себя им не считает, а все остальные уже травницей-то её кличут! И Софьюшке хотелось плакать от того, как жестоко все эти добрые люди ошибались. Хотелось встать посреди деревни и признаться во всём. Пусть это и будет жутким позором, но нельзя же притворяться тем, кем быть не можешь! Тем более, она и не знает ничего…       Как так вышло, что её попросили разобрать вещи травницы, Софьюшка уже не помнила. И почему половина из них у неё потом оказалась — тоже. Зато хорошо помнит, как Ирида соловьём разливалась о том, что, де, сложно так найти травницу и что Софьюшка всех бы очень выручила, если бы согласилась подменить хоть ненадолго.       И вот к привычному глухому отрицанию добавилось жалостливое: — Как без тебя лекарства-то!       Совестливой Софьюшке этого вполне хватало, как раньше хватало запрета, и спорить было правда себе дороже, потому что Ирида, внутренне удивляющаяся совершенно феноменальной наивности своих младших родственников, умудрялась иногда вещи так выворачивать, что кроме искренней просьбы о том, чтобы всё просто вернулось туда, где было раньше, выдавить из горла больше было ничего нельзя.