Покос

      Ночное небо раскинуло свой чёрный полог над полем. Рядом с костром всё было залито тёплым оранжевым светом, но если отойти чуть дальше, то можно разглядеть, что ночь-то безлунная, и крупные звёзды были будто слёзы на чьём-то огромном лице.       Роса выпала рано и пришлось волочь к центру поля кадки, чтобы все желающие могли поместиться. Кувшины пустели один за другим, смех становился заливистей и дольше, а в стане поющих то и дело пребывало. Первые хороводы, которые были совсем общими, уже сплясали, а самые радостные теперь разбивались на пары и тройки, то и дело меняясь, так, что казалось, что танец бесконечен.       В свете костра весёлые лица то становились хорошо видны, то обрамлялись странными и страшными тенями, то вовсе исчезали. Оставались только чёрные силуэты, мерно кружащиеся и будто перетекающие друг в друга. Зрелище, несомненно, не только завораживающее, но и пугающее до дрожи.       Они не пошли со всеми танцевать после хороводов. Не потому, что не хотели. Повеселиться, когда бока тебе греет безжалостный, но прирученный огонь, всегда приятно. Даже не из-за ноги. Хотя, из-за неё, конечно, тоже, но Шура и так смогла бы танцевать. Только вот она отлично понимала, что тогда страдальческое выражение, поселившееся в уголках глаз и губ Софьюшки ещё во время первого круга, точно никуда не исчезнет.       И теперь они лежали на мокрой траве плечом к плечу, и одежду, наверное, впору было отжимать. Но ни одну это не беспокоило. Где-то совсем рядом веселились люди, а сверху был бесконечный небесный свод, которого, наверное, никто из танцующих не замечал.       Пальцы подрагивали от пробирающего до костей холода, но сложно было заставить себя не то что уйти, а просто пошевелиться. Ладони соприкасались тыльными сторонами едва-едва, и этого хватало. Шуру всё подмывало переплести пальцы, но тогда слов бы не понадобилось, а ей сейчас нужны были именно слова. Не острые колени, которые Софьюшка зачем-то подгибала, пряча ступни глубоко в подоле и будто стремясь сжаться в комок. Не отблеск небесного бисера в чужих глазах.       Она за весь день так ничего и не сделала. Наточила пару кос, но это не в счёт. Из рук всё валилось и на пальцах осталось напоминание о том, почему нельзя думать о постороннем, когда в твоих руках лезвие. Шура то хваталась за камень и начинала яростно высекать искры, то сжимала в пальцах рубашку напротив сердца. Ткань была вся в складках, будто её вовсе не из сундука достали. Так что даже если бы Марфа, со свойственным ей ехидством, не рассказала Шуре, та бы и так почувствовала на руках и спине прикосновения знакомых… любимых пальцев.       И хотелось бросить всё и так же, как и вчера, огородами добежать до чужой избы, может, столкнуться на пороге, и потребовать правду, на которую кто-кто, а она уж точно имеет право. К чести Шуры, она чинно дождалась вечера, и даже не увела за собой сразу же, как только заметила в небольшой толпе. Вот только у неё на лице всё было написано. После второго круга Софьюшка легко потянула за рукав и повела за собой.       Далеко они, конечно, не ушли, но и вслед никто не смотрел. А теперь они панически боялись посмотреть друг другу в глаза. Софьюшка пыталась собрать для Шуры какие-нибудь спокойные, просты слова, но даже губ не могла разомкнуть. У костра кто-то разразился громким смехом и некстати вспомнился почти совсем такой же день.       Была очень ранняя весна, пашни только-только обнажились из-под снега, но работа уже кипела вовсю. Они тогда так же лежали плечом к плечу, только на сваленном в сарае сене. Шура, сдвинувшая платок на лоб, выглядела непривычно с выпущенными волосами. В руках она тогда что-то крутила, но было уже не вспомнить, что именно, перед глазами стояла только розовая полоса на тыльной стороне ладони, которую Шура, фыркнув, обозвала «ничем». То время было короткой передышкой после изнурительных, но, как стало понятно почти сразу, почти не принёсших пользы работ. Зима проморозила землю так, что она будто умерла, и пахать до того, как станет теплее, оказывалось занятием настолько же неблагодарным, насколько и неприятным.       Шура пришла к Софьюшке просто потому что в поле было одной скучно, да и она заранее знала до чего договорятся те, на чью совесть переложили принятие решения. Распахать-то землю можно, да, труда на это потребуется много, и пашня выйдет неглубокая, но как оттает, так можно сразу засевать, раз в огороде не очень-то поработаешь. Вот только если до потепления вдруг случиться заморозок, то с третью урожая можно будет прощаться. Те отмёрзшие корни, которые зимой под снегом защищали землю, больше ей не помогут, и тогда там всё живое просто перемрёт.       В общем, брать на себя ответственность за голод никто не собирался, так, посудачат и разойдутся по домам, вздыхая о том, какие все, кроме них трусы, а если бы им решение единолично доверили, они бы… Шура Софьюшке так и сказала, подкладывая под голову пучок сена побольше. У неё руки скучали по работе. Даже тренировки «Олеговцев» и недолгий поход закончившийся весьма сомнительно, не могли развлечь того, кто привык не выпускать из пальцев инструмент.       Иногда Софьюшке казалось, что, наверное, если запастись терпением, можно научить Шуру вышивать гладью. Она сама едва ли умела, но видела вышитые платки и юбки. Было сложно посвящать одному делу целую зиму, когда и так лишних рук нет. А у Шуры могло бы получиться, потому что она, кажется, рисковала поселиться на одной из лавок в их избе, бросив свою мягкую кровать. Довольно нетерпеливая, она правда страдала без дела, но, пытаясь помочь с домом, только мешала. Проще было позвать Исидора, чтобы он убрал банки, если никто свободен не был, чем объяснить Шуре, где они стоят.       Так или иначе, Софьюшка уже довольно долго вынашивала в голове образ Шуры в платке, на котором поверх ткани было вышито болотце с рогозом или широкая речка. Выглядеть должно было очень красиво, хотя Шура как-то, покатываясь со смеху, заявила, что она лучше вышьет на рубашке маки по краю. В целом оставалось только её как-то усадить за работу, а ещё уговорить Ириду объяснить, что делать. Старшая из сестёр умела вышивать, очень недурно причём, но это занятие абсолютно не любила. Только поэтому Шуре пока удавалось увиливать и отшучиваться.       Однако теперь речь шла не об этом. Работу пообещали и тут же отняли, так что, говоря о том, что хорошо же, раз пока начинать нельзя всем, ещё немного отдыха, Шура явно лукавила. Софьюшка, слегка улыбаясь, смотрела на неё. В памяти детали стёрлись настолько, что от лица остался только нос и края платка. А ещё было неясно, каким образом их разговор свернул на танцы.       А потом были по-настоящему совиные глаза и беспомощное «да как так». Софьюшка любила и любит хороводные танцы, когда из простых движений составляется бесконечный ряд и, где бы ты ни стоял, смотреть будет приятно. Были и сложные танцы, на которые она иногда ходила смотреть в ближайшую к княгининому терему деревню, но все они танцевались вместе на праздники.       Конечно, Софьюшка видела как танцует Юра или скоморохи на праздниках, и не могла не признать, что выглядело это тоже красиво и требовало немалого искусства. Вот только ей самой пробовать не очень хотелось. Потом и вовсе оказалось, что Шура говорит о чём-то совсем другом.       Уже когда та буквально вытряхнула Исидора с Юрой из какого-то угла, всё это время крепко удерживая чужую руку, будто боясь, что Софьюшка, стоит её отпустить, сбежит со всех ног, захотелось откреститься от всего сказанного и вернуться на сеновал. Софьюшке даже подумалось, что убежать, наверное, не такая уж и плохая идея, но кто бы её отпустил.       А вот когда начались танцы, захотелось буквально под землю провалиться. Она не собиралась припоминать Исидору его откровенное предательство, хотя тот явно веселился, глядя на то, как Шура легко всем распорядилась. Софьюшке же больше всего хотелось закрыть лицо руками и спросить у чего-нибудь, что, наверное, сильнее и умнее их всех, чем она так провинилась.       Стоять в хороводе, среди людей, лица которых смазываются от движения, совсем не то же самое, что стоять с кем-то лицом к лицу. Шура показывала какие-то несложные коленца, пока Софьюшка упорно смотрела куда-то над её головой. Абсолютно неожиданно она смогла понять Олега, который часто выглядел так, будто хочет Юру стукнуть. Ей вот самой теперь хотелось.       Они протоптались на месте довольно долго, пока Юра кружился рядом, держа за руки кого-то невидимого глазу, одновременно успевая задорно напевать. Уже давно должно было стать понятно, что неразумно учить того, кто не желает научиться, и Шура выглядела час от часу всё несчастнее. У Софьюшки защемило сердце и она решила, что, наверное, можно выменять один танец на один платок. Получила за это негодующий взгляд, тяжёлый выдох и согласие.       Танцевать, если отвлечься от мысли о том, зачем же заставлять людей делать то, чего они не хотят, оказалось приятно. Они сделали два круга по вытоптанной площадке, когда Юра замолчал, похлопал в ладоши и сказал, что он лично считает урок оконченным. Шура резонно ответила, что не он учит, так что его личное мнение никого не интересует. Исидор сокрушённо закатил глаза.       Они, кажется, так и не вернулись в сарай, разойдясь прямо с чужого заднего двора, и Софьюшка помнила, как Шура обернулась, махнув рукой и тоже отчего-то рассмеялась. А платок так и не вышила, хотя ей об обещании частенько напоминали. Отговаривалась работой, которую она, кажется, взваливала на себя только для того, чтобы не брать в руки иглу.       Сейчас же она лежала совсем рядом и серьёзно смотрела, как казалось, на звёзды, но на деле прямо перед собой. Софьюшка сама подхватила чужую ладонь и крепко пожала сложенные вместе пальцы, получив в ответ вопросительный взгляд. Пришло время поговорить. — Мне кажется, обе хороши, — выдохнула Софьюшка, отвернувшись и обращаясь к мелким звёздочкам.       Едва ли они, несмотря на все различия, были способны по-настоящему разругаться. Вот только даже самые крошечные склоки нужно было как-то разрешать. И, хотя ни одна из них по-настоящему со словами не ладила, просить прощения по-другому просто не выходило. Масла в огонь, конечно, подливала та простая истина, что они всё время друг за друга волновались. А, покалечившись, вместо того, чтобы спокойно попросить о помощи, одна начинала хорохориться, а другая просто упорно молчала. Вроде бы, всё для того, чтобы доставить меньше хлопот, а выходило как сейчас. Когда до ужаса стыдно не только за себя, но и за другого, и даже без слов, которые обязательно должны быть произнесены, всё ясно. — Да я и не спорю, — начала Шура, но поняв, что именно это и собралась делать, быстро поправилась, — Я понимаю, что глупо получилось, но царапина же правда пустяшная. Болит от погоды больше.       Софьюшка поперхнулась воздухом и села. Долго кашляла, но наконец перевела тяжёлый взгляд на тёмную макушку: платок сбился и уже давно лежал рядом. Захотелось крикнуть так громко, чтобы сидящие у костра надолго притихли и стало тяжело дышать. Софьюшка горела, как в лихорадке, из последних сил сдерживаясь, чтобы не рассказать одной умнице, насколько же у неё была «пустяшная царапина». Настолько, что между розовыми краями, пока внутрь закладывали мазь, то и дело поблёскивала кость. Настолько, что такой никудышный лекарь как она вряд ли сможет вылечить такую, если что-то пойдёт не так. И понимает ли Шура вообще, что нужно хоть немного себя беречь. Если уж самой всё равно, так пусть хоть ради других…       Шура, точно что-то почувствовав, обернулась и тоже села. Будто вторя невесёлым мыслям Софьюшки, улыбнулась: — Ну даже если и опасная, ты-то меня точно вылечишь, — и честные спокойные глаза, от которых только выть и остаётся. И лицо, только что ещё пытающееся выражать неловкое веселье, мрачнеет, и Шура притягивает к себе светлую голову, беспокойно заглядывая в глаза. — Я сделаю, всё, что хочешь, хоть месяц в постели проваляюсь и потом буду бегать к тебе с каждой царапиной, только прекрати мне рассказывать, какой ты никудышный лекарь, я тебя прошу.       Они смотрят друг другу в глаза и взгляд у Шуры действительно умоляющий. Софьюшка комкает в руках сено и пытается не отводить глаза, хотя слёзы уже наворачиваются. — Но это ведь правда… — Да прекрати мне врать, — взвивается Шура, пряча искажённое рыданием лицо на своём плече, — Ты чудный лекарь, а будешь ещё лучше. Если не веришь мне сейчас, то потом ещё наслушаешься чужих благодарностей, — она говорит очень быстро, стараясь не дать прервать себя и не сбиться, — И, чёрт возьми, береги себя. Вот я бы так обгорела, ты бы вряд ли рада была, а сама даже ухом не ведёшь.       Слёзы так и не проливаются, хотя Шура бы просто не смогла сказать Софьюшке «не реви». Они сидят, цепляясь за складки одежды и, иногда, за плечи, и легче не становится. Вот вроде и опасного ничего, а страшно так, что колени трясутся. Больше всего хочется просто связать или посадить под замок. Скучно, конечно, зато целая! И это, на самом деле такая несусветная глупость, что, если с ней сравнивать, бесконечное беспокойство ещё даже и выиграет.       Вот только глупо печалиться в последнюю покосную ночь, когда все веселятся и гадают себе счастье до следующего лета, а то и на всю жизнь. Так что, назлившись и набеспокоившись вволю лучше всего сидеть, привалившись к чужому плечу.       И счастье придёт тогда, когда в предрассветной мгле тот, кто любим больше, чем сама жизнь, уберёт за уши и так собранные волосы, расправит подол и только посте этого тихо попросит «поцелуй меня». А потом склонит голову, не оглядываясь боязливо.