Клубника

Верховенский сидел за обеденным столом в доме Ставрогиных и искоса поглядывал на беседующих Варвару Петровну и Лизавету Николаевну, решившую навестить генеральшу сегодня. Совсем недавно прислуга убрала стол для подачи десерта и Петр Степанович, как прилежный гость, дожидался блюд и вместе с тем старался поддержать беседу. Да вот только Верховенский, — при всей своей начитанности, — прескверно разбирался в "женских штучках", а потому он лишь сидел, не особо вслушиваясь, и изредка разбавлял диалог двух дам чем-либо шутливым. Вообще, он прибыл в поместье, дабы увидеться, наконец, с Николаем Всеволодовичем. После той глупейшей ссоры, случившейся при встрече с "нашими", они так и не смогли поговорить. Как бы ни старался Петр, он каждый раз слышал одно и то же: "Nicolas работает в кабинете и (по рассказам самой Варвары Петровны) настоятельно просит не отвлекать его от важных дел." Поднявшись со стула, Pierre учтиво поклонился женщинам, обратившим на него свое внимание. Конечно, было верхом неприличия покидать залу недокушавши и не отблагодарив при этом хозяйку, но Петру просто необходимо было встретиться со своим "Идолом". Верховенский был уверен, что Ставрогин здесь, ибо слышал, как подъезжала к дому кибитка. Со слов Варвары Петровны, гостей надобно было не ждать, а потому Петр мягкими шагами устремился к кабинету Nicolas. Поспешность Петра Степановича как всегда сыграла с ним злую шутку. Подле комнаты никого не было, а дверь была заперта на ключ. Сдержав порыв грубо высказаться из-за дурацкой ситуации, юноша сжал ладони в кулак и устремился обратно в столовую. Уже подходя к зале, по своей невнимательности и растерянности, приобретенных в свете последних событий, Верховенский врезался в кого-то. Этот кто-то с большой долей вероятности мог бы оказаться Ставрогиным. И вправду, подняв голову, Pierre узрел знакомые черты и до того обрадовался, что хлопнул в ладоши, рассматривая мужчину: гордо вскинутый подбородок, скривившиеся в злобной усмешке уста и сведенные к переносице брови выдавали скверное настроение Ставрогина, что было совершенно не в пользу разговора, да и самого Верховенского. — Какая приятная встреча! — Всплеснул руками Петр. — Я очень рад Вас видеть, Николай Всеволодович, — искренне прошептал юноша, будто бы боясь быть услышанным кем-то помимо Nicolas. Черты лица Николая начали разглаживаться, а его выражение стало более мягким. — Не могу сказать того же о Вас, Верховенский, — явно покривив душой выдал мужчина и в противовес своим же словам подхватил «обнаженную» ладонь Pierre пожимая ее, при этом стискивая многим сильнее, чем надобно бы. — Пойдемте же в залу, Николай Всеволодович! Ваша maman так волнуется о Вашем здоровье. Откушайте с нами, — залепетал Петр, совершенно игнорируя предшествующие слова мужчины. — Мне сказали, что должны подать клубнику, а я, к Вашему сведению, совершенно не умею ее есть. Но это не умаляет моей любви к ней. Нынче ягода вышла вкусной. Невозможно мне съесть не замаравши рук! Да ведь это и не обидно совершенно, ежели любишь! Да ведь и заляпаться не страшно, верно? — Лепетал Верховенский активно жестикулируя и, впервые за прошедшие дни, улыбаясь. Удивительное творят с ним, Петром, встречи со Ставрогиным. Вроде мелочь, но нечто светлое и горячее зажигается в его сердце и ни на секунду не затухает, а напротив, разгорается с большей силою, стоит только дернуться ставрогинским губам в улыбке. А если уж тот соблаговолит коснуться Петра, то этот день уже ничто не сможет омрачить. — Это что же, намек? — Довольно усмехнулся Николай, будто объевшийся кот. От такого сравнения, Петр Степанович еле сдержался, чтоб не издать смешок. — Что? Н-нет же! Зачем же намек? Я ведь про клубнику, — растерявшись начал Верховенский, но вдруг, словно переосмыслив собственные слова, заалел щеками и смолк. Все, что осталось от былого красноречия Петра — скомканные ответы на вопросы раззадоренного подобной реакцией Ставрогина. Войдя в столовую, Pierre поклонился и сел на место, стараясь как можно тише придвинуть стул, дабы не обратить на себя внимания больше, чем должно бы. Николай Всеволодович творил с ним нечто непонятное и это начинало раздражать. Где-то на подкорках сознания юноша осознавал собственные чувства, но невероятная боязливость, прошедшая с ним сквозь года с самого малолетства, слишком ограничивала Пьера в действиях. — Николя! — Всплеснула руками madam Ставрогина, оглядывая зашедшего с Петром сына. — Как ты? Голоден? Я сейчас же прикажу накрыть! Даша, поди сюда! — Засуетилась женщина, словно желая подорваться с места и пойти в кухню, дабы самой подать кушанья. — Я не голоден, maman. Петр Степанович обещал, что на десерт подадут клубники, — усмехнулся Николай, искоса поглядывая на донельзя смущенного Верховенского, который до того сжался, что казался раза в два меньше себя обычного. — Не обманул ли меня Петр Степанович, maman? — Мягко растягивая гласные, — словно это липкий сладкий мед, текший по ладоням, — вопрошал Ставрогин. — Ох, нет, что ты! Я сейчас же велю принести! Присаживайся, mon chéri, mon fils bien-aimé! — Лепетала Варвара Петровна, словно боясь, что Nicolas вот-вот развернётся и уйдет. — С превеликим удовольствием, — кивнул головой мужчина, садясь на стул рядом с Петром. — Петр Степанович, — вновь обратился к юноше Ставрогин. — Вы выглядите слегка болезненно и испуганно. Что-то случилось? — Николай заинтересованно вскинул брови, глядя своими пронзительными серо-зелеными глазами будто в душу. Да так, что при всем желании и вертлявости Верховенского солгать было невозможно. Хотелось воскликнуть: «Да! Я болен Вами! Только Вами!» — Слегка кружится голова. Скорее всего, сегодня будет дождь, — неловко пробормотал Верховенский. — Вы всегда можете остаться, Петр Степанович. Я буду безумно рад видеть Вас у нас, — продолжал Ставрогин, будто насмехаясь. Будто зная, о чем таком думает и грезит Верховенский. На это юноша отвечать не решился, боясь молвить что-то не то. Нечто смущающее и компрометирующее. Через пару секунд внесли три большие пиалы, доверху наполненные красными ягодами. Закатное солнце горячо опаляло своими лучами залу, а крупная бордовая клубника словно начинала искриться. Петр Степанович неловко покосился на плод, а после — на всех остальных, уже приступивших к трапезе. Тяжело выдохнув и оглядев свое светлое одеяние, юноша подхватил ягоду, чувствуя, как по ладоням начинают скатываться капли, окрашивая пальцы и пясти в алый, словно кровь, цвет. Поднося клубнику к губам, Pierre облизнулся, а затем откусил маленький кусочек. Сок слегка брызнул на губы и потек по подбородку. По комнате стал разноситься сладкий запах свежей ягоды, возбуждающий аппетит. Оторвав плодоножку и отбросив ее в чашу, Верховенский поместил плод в рот, сглатывая. Вытерев капли с подбородка, он оглядел руки, что были все в красном нектаре. Поднося кисти к губам, одним широким движением языка, юноша стал слизывать сладкие ручейки. Вобрав окрашенные соком пальцы, Петр стал вылизывать испачканные руки. Закончив, Верховенский перевел свой взгляд на Варвару Петровну, глядевшую на него раскрыв рот, а затем на ошарашенную Лизавету. Сглотнув, Pierre вперился глазами в стол, на котором стояла та самая пиала, но уже почти опустошенная. Он и сам не понял, когда успел съесть так много, но меж тем, Петр Степанович точно знал, что опозорился. И перед кем! Перед самим Ставрогиным! — Я, — судорожно выдохнул Pierre. — Прошу прощения, — юноша вновь поднял взгляд, но уже на Николая. Тот смотрел на него как-то непонятно. Словно рассудок его был помутнен, а сам он едва ли себя контролировал. — Совершенно не умею есть клубнику, — сконфуженно мямлил Верховенский, улыбаясь подрагивающими губами. Тушина в мгновение заалела и отвела взгляд голубых глаз. Кажется, в это самое мгновение были смущены все находившиеся в зале. Кроме, разумеется, Ставрогина. — Петр Степанович, — хрипло начал Nicolas. — Можете не извиняться, — мужчина поднялся с места и перехватил собственную пиалу одной рукой, а второй схватил запястье Петра с засохшими каплями сока на них, утягивая к выходу. — Нам срочно нужно кое-что обсудить, maman. Дело это срочное и отлагательств не подразумевает. Мы докончим у меня в кабинете. И попрошу не входить. Благодарю за чудесную компанию, но нам нужно удалиться, — и он тут же дважды поклонился. Ставрогин широкими шагами ступал по темному коридору, все не выпуская из стальной хватки руку Петра. Тот едва ли поспевал за, кажется, раздражённым его поведением Николаем. — Николай Всеволодович, что же случилось? Неужто я что-то не то сделал? Я ведь давеча говорил, что есть эту ягоду не умею совершенно! Ставрогин! Попрошу Вас отвечать! — воскликнул Петр, противясь и вырываясь. Мужчина лишь рыкнул в ответ и сильнее схватил запястье Пьера, вставляя ключ в замочную скважину кабинета и вталкивая туда Pierre. — Верховенский, — глубоким голосом начал Николай, отставляя чашу на стол, а затем, подойдя к двери, запер ее. — Я ненавижу Вас. Вы до того мне противны, что я едва сдерживаюсь, чтоб Вас не ударить. — Да ежели и так, зачем было звать меня погостить? Бейте! Бейте же, ну! Чего стоите!? — В глазах юноши блеснула злоба и отчаяние. Руки тряслись в волнении; Ставрогин был непредсказуем: захотел бы ударить - ударил; захотел бы убить - убил. — Грозиться каждый горазд! — Петр Степанович вскинул голову, становясь на мыски и оказываясь почти одного роста с Nicolas. На секунду выражение лица Ставрогина переменилось. Словно бы тот испугался. Николай сглотнул, и в тот же момент в его руках показалась ягода. — Провокатор, — горячо шепнул мужчина на ухо Верховенскому и, поднеся плод к тонким устам, втолкнул его меж приоткрытых губ. Юноша приглушенно вскрикнул, вздрогнув от неожиданности. По подбородку потек сок, и Ставрогин, склонившись к лицу Петра, слизнул сладкие капли шершавым языком. — Провокатор, — повторил Николай, приникая к сладким горячим губам Верховенского, сталкиваясь языками и перетягивая кусок плода к себе в рот.