Клубника

Оторвавшись от губ Верховенского, Николай усмехнулся, лаская взглядом тяжело дышащего юношу с широко распахнутыми глазами, и Ставрогину думается, что скорее это от удивления, нежели от отвращения. — Вы что творите, Николай!? — Воскликнул Петр, отталкивая от себя мужчину, забыв от возмущения все нормы поведения. — То, что считаю нужным, Петенька, — спокойно отвечает Nicolas, а на лице его не дрогает ни один мускул. — Так фамильярно Вы, Николай Всеволодович будете обращаться к Дарье Павловне или к ее братцу! — Раскрасневшись уже, пожалуй, от злости воскликнул Петр, всплеснув руками, которые в тут же секунду были перехвачены. — Попрошу Вас, Ставрогин, отпустить меня, — он дернулся, желая вырвать ладони из захвата, дабы вернуться в столовую и распрощавшись с Варварой Петровной и Лизаветой Николавной, удалиться из усадьбы. Для себя Верховенский решил, что навещать генеральшу будет лишь тогда, когда доподлинно станет известно об отъезде Николая Всеволодовича. После подобного унижения Pierre не считал нужным и далее поддерживать со Ставрогиным какие-либо отношения — Так ежели я не хочу Вас отпускать, Петр Степанович, что же делать? — молвил Николай, как бы спрашивая, но тон явно выражал его настроение. Сейчас, в эту самую минуту, Nicolas не потерпит возражений. — Я всегда беру то, что желаю. А сейчас я искренне желаю Вас, Петенька, — губы его дрогнули в улыбке, но не веселой, а какой-то безумной. — Придется Вам смириться с моим окончательным ответом, Ставрогин, — ответил Петр, махнув прядями взъерошенных волос. — Простите, — прошептал он, изо всех сил сжимая ворот пиджака. — Combien vous êtes contradictoire, monsieur, Verhovensky, [1] — пробормотал мужчина, перекатывая в пальцах клубнику, едва надавливая и пуская сок. По рукам заструились розовые ручьи, пачкая одеяние. — Послушайте, — Петр обернулся на Nicolas, раздумывая над чем-то. Его губы были плотно сжаты, а брови сведены к переносице. — У меня нет желания Вас слушать, — молвил Николай и был таков. В два широких шага он оказался подле Верховенского, что пребывал в смешанных чувствах. Взяв в руки красивые запястья, он потянул друга на себя, плотно обхватывая спину, скрытую плотной материей. — Ежели Вы разрешите, Петр Степанович, — он склонился к лицу гостя, замирая в сантиметре от тонких уст. — А что будет, ежели я разрешу Вам, Николай Всеволодович, — шепнул Верховенский, затаив дыхание. — Что будет? — У Вас будет полное и бесспорное право на меня. — А Вам с этого, — Пьер резко вскинул голову, соприкасаясь с мужчиной носами. — Что? На долю секунды Николас задумался, но взглянув в голубые и будто бы несчастные глаза, он приник к левой щеке Верховенского, оставляя там невесомый поцелуй. — Я смогу целовать Вас, mon cher, — говорит Ставрогин, целуя Петра в нос. — Здесь, — на лбу остается влажный след. — Здесь, — в ушах начинает позванивать от поцелуя в ухо. — И, наконец, здесь, — прежде чем прикоснуться к губам, Николай рассматривает каждую морщинку на лице, страшась увидеть отвращение и несогласие, но видя, что улыбка расползается на устах Верховенского, а еле заметные ямочки появляются на щеках, Nicolas впивается в приоткрытый рот. Язык проскальзывает внутрь, обводя кромку зубов, и вместе с тем Ставрогин может услышать блаженный стон Петра прямо во время поцелуя. Ладони сползают ниже, оглаживая ягодицы и проходясь прямо по шву бежевых брюк. Верховенский поддается рукам и льнет ближе к разгоряченному телу. — Коленька, effacer mon, [2] — парень отрывается от чужих губ, выдыхая в шею партнера, пуская мурашки. — Сделайте уже что-нибудь, прошу... — Многого я совершить в сию минуту не могу, но, — пальцы обхватывают бугорок очерчиваемый плотно прилегающей тканью, — Я позже покажу Вам и расскажу. О многом, mon amour, — горячо шепчет Ставрогин, расстегивая пуговицу на штанах, спуская одежду с бельем ниже, отстраняясь и разглядывая взъерошенного и донельзя смущенного Верховенского. Щеки и нос его были залиты румянцем, губы припухли, становясь похожими на ту самую спелую клубнику, что стояла на письменном столе в кабинете Николаса. Верхняя пуговица жилета была расстегнута, а измятая рубашка едва прикрывала возбужденный орган. Облизываясь, Николай берет дрожащую ладонь Верховенского, подводя гостя к собственному креслу, на котором сам крайне любил расположиться, и усадил туда Петра. Взяв из пиалы две спелые ягоды, он сжал их в руке, раздавливая и размазывая нектар и мякоть по ладоням; делая это, Nicolas не отрывал своего жадного взгляда от тяжело дышащего Петра Степановича; от его налившейся кровью головки с выступившими каплями семени на ней. Склонив голову, мужчина медля обхватил плоть в кольцо, двигая кистью вверх-вниз, заставляя Pierre издать всхлип сквозь плотно сжатые зубы. Прохладные смазанные пальцы обводили тонкие вены, обвивающие мужское естество, размазывая капли предэякулята по всей длине, смешивая с соком клубники. По комнате разнесся ягодный аромат, переплетенный с запахом нарастающей страсти. Верховенский стонал, выгибался, закусывая губу, силясь быть тихим; вплетал в волосы Николая ладони, притягивая ближе к себе и отстраняя на "особых" моментах действа. Он шире расставлял ноги, подаваясь бедрами, пытаясь убыстрить движения, но тогда Ставрогин отстранялся, надавливая Петру на живот и опуская его обратно на кресло. Когда Пьер захрипел и задрожал; когда слезы начали выкатываться из прикрытых глаз; Николас, не отводя глаз от партнера, накрыл губами член, посасывая и слизывая клубничный сок. Спустя пару мгновений Верховенский задрожал всем телом, толкаясь глубже в глотку мужчины, вскрикивая и выплескиваясь в рот Николая. — Tu ne sais pas à quel point tu es belle, — сипло заговорил Николай, подхватывая руку на собственном плече, целуя в середину. За окном солнце уже скатывалось за горизонт, а в усадьбе стояла тишина. Казалось, все умерло в тот миг кроме двух разнеженных и влюбленных мужчин в небольшом темном кабинете.