Завет

На вторник новая, лучшая версия Вики Уокер запланировала сто тысяч дел и пока справлялась с задачами. А не зуди эта Мими за соседней партой, успела бы больше: пообщаться с очаровательным щекастым ангелочком Донни, например, который, как она уже смогла выяснить, был из баснословно богатой и аристократической семейки, состоявшей в дальнем родстве с самим Эрагоном. Но слить «подружку» пока не получалось. Отсядь она от неё снова, дочь Мамона точно взбеленится. Достаточно того, что ей уже вынесли мозг визгливым «Почему ты отправилась записываться на постановку без меня? Конечно я туда иду!». Впрочем, в целом, всё шло как надо. И даже вчерашний вечер, рисковавший закончиться хуже, чем она рассчитывала, по итогу завершился непризнанной победой. Опасное Отродье, как теперь Виктория мысленно называла Люцифера, было в достаточной степени избито девичьими намёками, чтобы не приближаться. А ещё – первокурсница готова спорить, - он сейчас топится в собственной ненависти: «Потерял контроль? Один-ноль в мою пользу!». Попытка прижать её к полу, а потом к члену, Уокер смущала примерно так, как сырный соус может смутить картошку фри – то есть никак. Она сосала ему много раз. И, случись ещё и этот, ничего бы не поменялось в её счётчике входящих. Но только не для Отродья, нет. Доведи он дело до конца, саморазрушился бы на огромные куски пылающих угрызений совести и оправился бы очень нескоро. С одной стороны это звучало заманчиво. Потому что полностью закрывало бы все вопросы с демоном и ненужными отношениями. После таких горловых минетов она легко могла бы изображать истерику жертвы каждый раз, стоило лишь завидеть его вблизи. Орать, рыдать, тыча в него пальцем, и заставлять мужчину выхаркивать свои лёгкие от «ужаса» произошедшего. Пока, наконец, он не смирится, что больше не может к ней подходить. С другой – было крошечное «но». Настолько незаметное, что сначала Вики не придала этому значения: ну нравятся её коже его пальцы, и нормально. Она – женщина. Она – из плоти и крови. А он – слишком красивый Бессмертный, который умеет трахать так, что вместо Шепфы ты начинаешь молиться его члену, возводя тот на алтарь идеальности. Однако к утру, проснувшись от тяжёлого, неприятного сна, который – единственный – позволял зазеркальной половине пробираться в голову и пытаться устроить революционный переворот, - всё поняла и даже усмехнулась тупой иронии: вся, с головы до пяток, с непосредственности до деловитости, Виктория Уокер была влюблена в старшекурсника. И её нынешняя составляющая – тоже. Но, в отличии от изгнанной пиратки, достигаторша готова пожертвовать неудобными чувствами, ради манящих величием перспектив. Тем более, что он к ней и не подходит. Кстати, какого дьявола?.. – Снова пропускаешь ужин? – Мими дёрнула подругу за запястье. – К нему, да? – Лукаво подмигнула, дескать, всё понимаю. – Тогда, - Вики постаралась послать волну ответного дружелюбия, но вышло хреново, - встретимся позже. – Стой, Уокер! – В голосе послышалось что-то незнакомое. – Когда мы поговорим? – «А о чём нам с тобой разговаривать, Тёмная?» едва не сорвалось с губ Непризнанной, но она вовремя затормозила. – Я хочу обложиться твоими смертными чипсами, обливаться Глифтом и обсуждать мужиков вдоль и поперёк, в длину и в ширину, в фунтах и в метрах! – Брюнетка вдруг сощурила глаза, будто почувствовала незримую стену, стремительно растущую между ними, - и если ты не составишь мне компанию, я решу, что тебя подменили, крошка. После чего развернулась и, не дожидаясь никакого ответа, скрылась на лестнице. Виктория качнула крыльями: сейчас у неё точно нет времени на демоницу. Она должна отпасть сама. Засохнуть и отвалиться, как ненужный рудимент. Как отваливается пуповина по истечении срока у любого новорожденного. Без исключений. И так оно и будет. Потому что однажды Мими – дочь Мамона – проснётся и поймёт, что ей уже не особо интересно пытаться выкладывать камешками на песке «Дружеская дружба» с Вики Уокер. И отправится прожигать вечность, отстав от соседки навсегда. *** Схватив холщовые штаны, Бонт прикрылся и заалел, как ребёнок: – Я… не ждал тебя так рано! – Он тряхнул мокрой после ванной комнаты чёлкой, и поспешил скрыться за дверью. – Одну минуту! – Не торопись, - она скинула плащ, пропитанный снегом, и прошла к книжным полкам. Миниатюра «Голый и смешной» не произвела на первокурсницу никакого впечатления – «впечатлялка» ещё не выросла. В помещении пахло пылью и деревом. И второй вечер подряд это амбре заставляло Викторию думать, что она не в спальне молодого юноши, а в крохотной квартирке старухи Авы Миллер, которой помогала с покупками одно скаутское лето. Одинокая бабушка «Божий одуванчик» была уже в той стадии, когда смерть не просто дышит в затылок, а посматривает вместе с тобой все вечерние шоу и угощается бисквитами, лишь из вежливости оттягивая неизбежное. Сил убираться в собственном жилье и проветривать комнаты у Миллер не оставалось, а список покупок закрывали либо соцработники, либо энтузиасты вроде скаутов. Однако, с нахрапом дикой амазонки, пожилая женщина продолжала содержать пункт выдачи еды для всех окрестных кошек строго «до двенадцати по полудню и вечером после шести, деточка!», и это словно останавливало её от похода в ту сторону, откуда уже не возвращаются. А ещё трёх котов Ава поселила непосредственно дома, поэтому к запахам старости примешивались тонкие ноты звериной мочи. – Ну привет, Вики Уокер, - парень выскочил из душа, пылая неподдельной радостью, какая бывает у друзей до определённого возраста. И, физически, этот возраст у Бонта давно миновал. – Извини за неловкую ситуацию. – Не парься, - блондинка легко улыбнулась, - я всё равно ничего не успела увидеть, - и желчно добавила в голове: «Так как смотреть там не на что». У юноши была неплохая, но субтильная фигура, на которой уже появлялись первые следы малоподвижного образа жизни. И никаким совершенством широкого размаха плеч и узкими бёдрами там и не сквозило. Скорее, студент напоминал абсолютно бесхитростный прямоугольник: бёдра, талия, туловище, ход его мыслей – всё одинаково ровное. Слишком скучно. Выдавался лишь рост. Бонт действительно был высоким. Пожалуй, даже повыше Люцифера. Но ссутуленная спина не оставляла шансов превратить это в достоинство. – Как твои дела? – Только сейчас «пленник» рассмотрел её новый наряд. И если вчера она была в прекрасном красном, то сегодня пришла к нему в гости как летняя полночь. Чёрное платье с длинными рукавами хоть и выглядело закрытым, было едва ли до середины бёдер и облегало, как вторая кожа. – Что это? – Он неуверенно вытянул ладонь и указал на серебристые цепочки на девичьих плечах. – Эполеты. – Она покрутилась, заставляя украшения качнуться. – Нравится? – Очень красиво. Как у воительниц из Истории Империи. – Палец он убрал, а глаза нет. – И ты… Ты тоже очень красивая. «Помилуй Шепфа, я так-то в курсе», - едва сдержалась, чтобы не закатить глаза от подобной чуши: «Твои подкаты уровня младшего класса утомительны, малец. Давай ближе к делу. И если ты сделаешь всё на отлично, я, быть может, мелькну резинкой чулок «совершенно случайно», когда соберусь уходить». – Верно вы смеётесь надо мной, досточтимый сэр, - Девушка С Именем произнесла это так жеманно, что сложенным трубочкой губам могли позавидовать все утки мира. – В Школе есть такие дамы, рядом с которыми я стану казаться рядовой замухрышкой. – НЕТ! – «Ого, как мы умеем возмущаться!», - от неожиданности Уокер опешила. – Я сказал – таких нет. – Бонт выдал это совершенно иным тоном. Ничего подобного она раньше не слышала: «Влюбился что ли?.. Сколько страсти и напора. Того и гляди прорвёшь плотину и забрызгаешь мою обувку своими «признаниями»…». – Ты – самая красивая девушка, Вики. Ты красива не только снаружи, но и внутри. «Была», - чуть не ляпнула, вдруг спохватываясь, что голос подала прежняя Непризнанная. Это означало только одно – прямо сейчас нынешней Виктории настолько скучно, что она почти засыпает, позволяя пиратке вскидывать лохматую голову: «Какая я красивая внутри, хорошо знает Опасное Отродье. Можно сказать, у него была целая научная экспедиция с полным погружением в мой внутренний мир, исследованный всеми его конечностями. А ты, парень, жалок и смешон. Потому что понятия не имеешь, что делать с половозрелой молодой женщиной, от которой пахнет куда лучше, чем пишут в твоих книжонках про «фиалки нежный лепесток». – Спасибо, - наконец совладала с собой и чуть приподняла уголки губ. – А я тебе подарок принесла. – Студентка покопалась в сумке и выудила деревянную статуэтку. – Конечно не король молниеносного рапида, но для дебюта вполне сойдёт. – Мне? – Кажется, дрогнул не только голос, но и рука, которой он взял фигурку. – Вот это да! – Взглянул на неё тем собачье-преданным взором, что даже нынешней лже-Уокер стало неловко. – Не помню, чтобы получал подарки от кого-то кроме учителей и директора. – Я рада быть первой, - обречённо выдохнула Вики. А знай она, что в мыслях Бонта в этот момент проносилось «Ты будешь единственной», ещё подумала бы, стоит ли произносить. – Это наполовину ангел и наполовину демон, - школьник рассмотрел презент и поставил его в самый центр шахматного стола. – Или ты подарила мне себя? – Повернулся к ней, осенённый, как ему показалось, настоящей забавностью, - ведь непризнанные, как весы, качаются из стороны в сторону, пока одна из них окончательно не перевесит. – Какой ты остроумный, - «Нет!», - Виктория вытащила на стол несколько свитков. – Думаю, помочь мне с заданием Феник…профессора Фенцио такому блистательному молодому человеку не составит труда. – Кокетливо подмигнула и вдруг совершенно трогательно выставила вперёд мизинчик. – Дружим, Джеймс Бонт? Его не требовалось манить дважды. За возможность прикоснуться к коже Девушки С Именем минувшей ночью он был готов отдать всю свою библиотеку, все свои шахматы и даже убрать длину волос. Практически не спал, раз за разом вырисовывая окружности груди того корсета, в котором Вики Уокер приходила вчера, и представлял, как она расшнуровывает тесный аксессуар, стоя прямо перед ним. Так усердно живописал себе, что её соски окажутся в его рту, что не заметил, как картинка сменилась темнотой, в которой холёный хлыщ прогибает солнечную девочку, сидя в кресле. И именно его губы терзают все её выпуклости. Его натренированное тело вбивается в женское. А Бонт – летит за борт: всего лишь подглядывающий недоросль, которому суждено тонуть в своей вспотевшей ладони. – Дружим! – Интенсивно потряс и рухнул за парту, разгребая домашнюю работу первокурсницы и с любовью поглаживая страницы пергамента. – О, ну тут совсем л е г к о т н я! – Юноша припомнил слово, которым она порадовала его вчера. – Мы проходили это ещё несколько лет назад. Смотри… - он повернулся, но первокурсницы рядом не было. – Не возражаешь, - она махнула ему, усевшись на кровать. В наманикюренных руках – один из журналов, в глазах – скука столетнего, - если я почитаю? – Конечно нет! – Пленник башни сморгнул, пытаясь удостовериться, что это не сон. Ничего не изменилось. Девушка С Именем абсолютно реально подложила подушку и, закинув затянутые в сапоги ноги на спартанское одеяло, устроилась поудобнее. – Я всё сделаю. Мы же друзья! Так они и дружили. Уже сорок восемь часов минимум. Бонт, второй день безропотно выполняющий чужие задания. И Вики Уокер, почитывающая «Вестник Преисподней» то в его кресле, то на его кровати. И всё это вот-вот должно было заставить ангела Фенцио совершить неприятное открытие – дочь потаскухи вдруг взялась за ум, и зимнее отчисление ей не грозит. *** Геральд уставился на студентку, идущую по тропинке вдоль озера. Словно почувствовав взгляд, Уокер вскинула голову и замерла от неожиданности – учитель стоял ровно там, где вчера она лишила свою заснувшую половину последней надежды на освобождение. Взбешённая даже не столько показательно-отчаянной выходкой Люцифера в поезде, сколько тем, что ей нечего было противопоставить его мускулам, Вики хрустела костяшками пальцев и злобно фыркала, двигаясь по хрустящему насту с той скоростью, с какой от охотника убегает внезапно выпущенная из-под прицела лиса. В руках сжимала шкатулку и кляла на чём свет неспособность совладать с собственным даром. Будь она и раньше умнее, хитрее, амбициознее – умела бы что-то поболе, чем транслировать энергию лишь когда он трахает её со скоростью сияющего Бугатти. Противостоять чужой силе, к примеру. Ощущала, как сладко в темноте её кровеносной системы растекается ненависть к Отродью, и лишь на самой периферии сознания разрешала себе понимать – всё это никак не связано с его идиотским желанием подчинить: её и ситуацию. Потому что ещё больше, чем демона, вчерашним вечером блондинка ненавидела себя. За то, что не могла сопротивляться. И, что хуже, в самых скрытых уголках души даже не хотела. За то, что втайне даже желала отсасывать ему на своих коленках. И с надеждой брать так глубоко в глотку, чтобы он непременно оттрахал её после до конченных, порхающих перед глазами липких звёзд – распускающихся пунцовым светом специально для Виктории. За то, что даже сейчас, даже такая, даже не целостная, она всё равно утекает от его губ. И протекает от касаний. Решение пришло само – простое, очевидное, яростное. Первокурсница избавится от куска презренного серебра, совершившего свою оборотную магию, и отрежет себе любые пути назад. Ибо даже в этом измерении не появилось ещё таких зеркал, которые нельзя разбить. И, случись подобное, всё вернётся на круги своя, Вики Уокер снова склеится в единую личность и станет пускать такую манящую возможностями, почти вечную жизнь под откос. Лишь одно злило девушку, спешившую к озеру. Утопить шкатулку значило больше не иметь козырей против мамаши. А последнюю даже нынешняя Виктория презирала за совершённый поступок. Забавно, как ни крути, серафим Ребекка определённо на это не рассчитывала. Создавая из наследницы нечто, максимально похожее на себя, не учла главного – двум змеям в одном гадюшнике не место. Дочь, ставшая чуть ли не копией Уокер-старшей, приобрела такое же неистовое стремление быть никем не управляемой. И именно зависимость от другого человека теперь пугала студентку сильнее любого отчисления, больше любой безвестности, хуже самого небытия. Замерев на берегу, она внимательно осмотрелась. Здесь, в тени припорошенных снегом, засохших с осени камышей, Непризнанную было не видно ни из Школы, ни из теплицы, ни из Восточной башни. Болотные фонарики, фосфоресцирующие под толщей льда, словно мёртвые глаза немых зрителей, не давали ни тепла, ни света. И тогда, будто боясь передумать, Виктория размахнулась и бросила шкатулку подальше от полыньи, стянутой ледяной коркой, туда, где вода ещё не успела укрыться зимой. – Добрый вечер, - кивнул Геральд, стоявший ровно там, где вчера она распрощалась с прошлой жизнью. – Не поздновато ли для прогулок? – Здравствуйте, - девушка поравнялась с ним ровно настолько, чтобы это выглядело вежливым, но недостаточно, чтобы профессор мог уцепить недавние воспоминания о посещении малахольного Бонта. – Комендантский час, кажется, отменили. – Зато ужин никто не отменял, - он бросил взгляд на часы, - и через десять минут ты рискуешь опоздать, Уокер. – А чем вы заняты? – Вики вдруг сообразила, что снег под ногами мужчины раскидан в разные стороны. Тут же взыграло любопытство. – Делаю снежного ангела, - хмыкнул Геральд. – Много будешь знать, скоро состаришься. – Ну и ладно, - она пожала плечами и потопала к основному зданию, совсем по-матерински рассуждая, что ей непонятна любовь Бессмертных к людским пословицам. Преподаватель выждал, пока силуэт студентки скроется в темноте двора, и снова принялся ковырять наледь носком ботинка. Воспользоваться чарами в его случае было бы проще, но заметнее. За минувшие выходные Геральд спал не больше пары часов и полагал, что эта неделя тоже не сулит ему здорового отдыха. Во-первых, он поднял личные дела всех участников их маленького ночного рандеву, заодно добавляя туда папку второго архангела из башни – Рафаила. Во-вторых, сформировал в кабинете доску зацепок прямо поверх оригинала Караваджо. А, в-третьих, выслушал примерно с десяток шуточек Мисселины, клявшейся подарить курительную трубку ему на Рождество. Если отбросить мысль, что бессмертный злоумышленник, чуть не прикончивший девчонку Палмер, проникал на территорию извне в обход всех охранных заклинаний, то в голове крутилось две теории. Первая – тупиковая: виновник – один из студентов, а значит отыскать его будет практически невозможно, слишком много великовозрастных лбов живёт в старшем кампусе. Вторая: преступник обитает внутри академии, не будучи её учеником. И тут уже было, где развернуться. Младший корпус с пятью педагогами, что учат детишек, отмёл сразу. И образовательный блок, и общежитие находились на соседнем парящем острове, а значит попасть к ним, не потревожив защитные чары, было не самой простой задачей. Сама академия поддерживается чарами, отсутствие постоянного, а не приходящего обслуживающего персонала отныне плюс. Значит оставались лишь свои: Фенцио, Фома и два архангела. В личном деле воина Илии Геральд не обнаружил ничего интересного. Родился хоть и на задворках Империи, но по местным меркам недавно, выучился в Школе лет за сто до самого демона, дослужился до нижнего чина в Цитадели и получил назначение. Ни жены, ни детей, ни порочащих связей, в которых наверняка был, но не замечен. Его чернокожий коллега Рафаил выглядел куда предпочтительнее на вакантное место злодея. Так, например, архангел оказался из первородных. Созданный непосредственно Шепфой, в былые времена мужчина занимал должность престола, но был разжалован. За что именно, бюрократический формуляр в руках профессора Техники Защиты любезно не сообщал. Помимо прочего, в документе значилось, что во время Многолетней войны Рафаил потерял семью – жену и дочь. Что наталкивало на совсем уж дрянные мысли об очень тёмной магии, с помощью которой убитый горем человек мог пробовать вернуть утраченное. «Воскресить мёртвых невозможно. Даже Кубок Крови, хранящийся в Чертоге, восстанавливал лишь плоть, но не дух», - вспомнилось ему из Некрономикона, что иллюстративно живописал зомби, однажды поднятых Сатаной. Третьим объектом стал Фома – подозрительный во всех смыслах. Тренером Крылоборства соратник по фракции сделался по чистой случайности. Никогда не получавший образования в академии, проведшей большую часть своей вечности в нижней столице, демон умудрился спасти самого серафима Кроули в его последний полёт. Именно тогда у прибывшего на какое-то адское мероприятие старика, проклятого болезнью, отказали крылья, а ушлый тип возьми и заметь это. А, не окажись Фома действительно виртуозом полётов, был бы у них сейчас начальник получше, да порасторопнее. Наконец добрался и до Фенцио. Подозревать его удавалось с большим трудом. Некогда бывшая звезда Цитадели, которой предрекали славу, что не померкнет в веках, казался Геральду развёрнутым свитком, на котором огромным буквами мерцало «Я просто молча ненавижу эту жизнь за то, что она меня поломала» и больше ни слова. Однако, изучив папку отца Дино, демон открыл для себя неожиданный, явно утаиваемый факт – покойные родители профессора оказались совсем простыми ребятами. Медичку Альбу исключил после разговора с глазу на глаз. В лазарете в ночь нападения было целых два хворых студента, над которыми она и кудахтала, пока не принесли Лору. По понятным причинам убрал из списка подозреваемых Мисселину. Нет, эта женщина безусловно тот ещё монстр, но только если дело касается неупорядоченного бардака. Вот напади кто на директора, что не спешил выделять средства на крышу старого корпуса, он бы не сомневался – преступление рук его женщины. А так, простите-извините, улик нет. Обмусоливал имевшиеся факты, пока вчера в голову не закралась идея. Сомнительная, но лучше, чем ничего. Геральд как раз прокручивал разницу в показаниях медицинской сестры и ангела Фенцио, где фигурировали то свежие порезы, то старые ожоги, и вдруг сложил картинку: «Что, если никаких ожогов никогда не было, и всегда были лишь раны, которые пытались скрыть огнём?..». В этом случае выходило, что девица Палмер – не просто невинный агнец, а полноценный, сознательный, жертвенный баран, ни единожды участвовавший в обряде. Впрочем, разговор с будто ещё более ослабевшей Лорой не принёс результатов. Память её, как и прежде, была девственно чиста, а сам Геральд не ощущал на студентке никакого постороннего вмешательства – ни блокировки, ни амулетов, никакой чертовщины. Тогда профессор решил теоретизировать: «Просто предположим, что резали девчонку не раз. Значит и само преступление стартовало до заморозков. Проворачивать такое в Школе – опасно; студенты, как мухи, жужжат, летают, липнут то к дерьму, то к варенью. Опять же, сильный магический объект в сочетании с кровавым аттракционом в стенах древнего замка не прошёл бы мимо охранных чар», - демоническое рассуждение текло всё быстрее: «Теплицы, стадион, голубятня и патио – проходной двор. Близ башни – можно попасть в поле зрения воинов, а то и мальчугана из мезонина. Поезд за Апостольскими холмами?.. Вот там, наверняка, нарушение на нарушении и нарушением погоняет, но в сидения вагона разве что кровь былых девственниц въелась, распрощавшихся с этим сомнительным достоинством после доброй порции Глифта», - оставалось два варианта: «Сад Адама и Евы – возможно, но сложно. В лабиринт не уйти, а у беседки запросто можно наткнуться на какие-нибудь парочки. И тогда мы имеем только озеро…». Несмотря на размеры водоёма, переходящего в реку далеко за пределами их острова, у берега было не так много укромных мест. Та часть, что была утыкана лавочками с парой лодок на крохотном причале, хорошо освещённая, просматривалась с Восточной башни. А значит оставалась лишь юго-западная оконечность озера, по счастью утопавшая в таком количестве речной ивы, камыша и жимолости, что Геральд едва смог найти укромный пятачок. Идеальное место преступления. На нём и ворошил сугробы, уже успев поскользнуться и поваляться в снегу ещё до столкновения с уокерской дочкой, сам не понимая, что хочет найти. В идеале, конечно, кровь. Благо, бессмертная, она была способна долго сохранять свою энергию, пролитая на землю. И чутьё не подвело. Искал он одно, а обнаружил совсем другое. Однако находке совсем не обрадовался и даже присвистнул с тревожным лицом, рассматривая нечто совершенно чуждое для Озёрного края. *** Сегодня Школа Ангелов и Демонов сошла с ума. Как сходит с ума каждый год, точно под Рождество. Оркестр из Цитадели разрывал аккордами главный зал, вдоль стен которого завязывались самые неожиданные знакомства, выстреливали многозначительные взгляды, слетали с губ неожиданные намёки. Третьекурсница Мисселина кружилась в танце с однокашником Йором, а вокруг них мерцали застенчивым жёлтым светом десятки наполированных канделябров. «Алкестида», в которой она исполнила роль самой Алкесты, уже отгремела на местной сцене, и нетрезвость съехавшихся посмотреть на студентов взрослых теперь не уступала градусу молодого поколения. – Сударыня, - Йор отвесил девушке шутовской поклон, - изволите ли утолить жажду напитком богов? Или продолжим танцевать? – Сударь, - блондинка легко подхватила клоунаду, - боюсь, вы уже использовали свой ангажемент, - она сделала книксен, - и теперь меня ждут другие цветы этого заповедника. Впрочем, с личной оранжереей девушке удаётся встретиться во дворе лишь ближе к рассвету. К тому времени она уже успела сменить платье на обычную одежду, а вот Геральд всё ещё щеголял в праздничном костюме. Сидел прямо на каменном кабанчике у ограды и курил, закутавшись в пальто, хотя – Мисселина знала, – ему совершенно не холодно. Рождённый в самом сердце Ада – средний сын в крепко стоящем на ногах семействе из провинции Криста, - он, как и все Тёмные, легко подчинял себе огонь, тепло, а теперь и помыслы одной девушки. – Думал, не придёшь. – Легко потушил окурок между пальцев. – Хочу сказать, что между нами ничего не может быть, - Мисселина потопталась с ноги на ногу, пытаясь скрыть неловкость. В конце концов она сама прыгнула к нему в постель, едва между ними промелькнуло нечто размером не с искру, но с пылающую Александрийскую библиотеку. – И всё? – Демон глумливо свёл густые брови. – Тогда, как обычно, буду ждать тебя в среду и в субботу, не закрывая дверь. Да, прыгала в койку студентка с завидной регулярностью. И у них даже наметилось расписание, Скифа и Церцея! – Что нас ждёт? Наказание? Изгнание? – Помотала головой, отгоняя непрошеные мысли. – Сплошной беспорядок! Или предлагаешь скитаться на рубеже миров, как все те смешанные семьи, про которых всегда ходила кучка слухов? – Слушай, ангелок, - он соизволил слезть. И, наконец, оказался рядом. Не слишком высокий, но отлично сложенный абсолютно во всех местах, посмотрел так, что ей уже захотелось в комнату. Отнюдь не в свою. – Я – не самый красивый. Не самый богатый. И никогда не стану важной персоной. Но я – умный и хитрый. А ещё, - коснулся её лица горячей ладонью, от которой пахло табаком и чернилами, - чертовски влюблённый. Будешь со мной – и я всех переиграю. – И что мы сделаем? Может, - она горестно улыбнулась, - останемся в этой Школе навсегда? – Отличный вариант. Тоже о нём думал. – Легкомысленно повёл плечом. – Карьера, Геральд. Любая огласка, и репутации крышка… – Репутация-шрепутация… Мы же не одни такие на всю Империю. И, однажды, наши отношения перестанут быть вне закона, Мисселина. – Резво дёрнул девчонку, впечатав в себя. – Обещаешь? – Она выдохнула ему в воротник и вскинула яркие, голубые глаза, от которых у него под лопатками давно поселились мурашки. И съезжать явно не думали. – Даю слово. Виктория покружилась в золотом платье. Обилие кринолина и рюшек наверняка могло порадовать серафимскую яжмать. Но только не её. – Оставь служить богине чистоты. Плат девственницы жалок и невзрачен! Я чувством с бала оконьячен… Разденься поскорей и ты! – Ади рухнул на одно колено, не переставая паясничать. – Извини, милый, - Мисселина хлопнула рыжего беретом по голове, - но для Ромео у тебя слишком жизнерадостное чело, - «…и чересчур много веснушек!». – Вы ущемляете права весёлых людей, профессор! – С чувством возмутился демон. – Я буду жаловаться в Отдел учёта счастливых, поцелованных Шепфой Бессмертных! – Не забудь им сообщить, что у тебя долги не только у меня, но и у Фенцио. – Учительница многозначительно возвела глаза к потолку. – Он на твои огневолосые страдания не купится. Вечер среды завершался первой предрождественской репетицией, где Непризнанная уже отхватила себе главную роль и полагала, что Мими теперь точно воткнёт ей нож в спину, пока та спит. – А кто будет Ромео? – Из-за кулисы вышел Сэмюель. Старинный английский костюм, пышные бархатные штаны и хрупкость облика сделали из юноши человека нужной эпохи. – Я бы хотела отдать роль Дино. – Женщина посмотрела на двери – старшекурсники, шантажистски вовлечённые ей в тенёта самодеятельности, опаздывали. – Не захочет – попрошу Астра, он прогулял весь второй семестр по моему предмету, пусть теперь выкручивается. – Сэми, признавайся. – Ади уселся у основания огромного стула, на который уже успела взобраться Уокер и теперь раскачивала ногами, утыкаясь в свой текст. – Тебе близка идея совместного раздражения родичей, как основа отношений? – У Вики спроси. – Брюнет хохотнул, пробегаясь глазами по словам Рассказчика: «Две равно уважаемых семьи, в Вероне, где встречают нас события…». – Так я у неё и спросил! – Ади показал язык. – Или вы думаете, я намерено тут так громко чеканю? – Но разговору троицы было суждено прерваться: в актовый зал потекли другие студенты. Последним, весь в чёрном, как живая иллюстрация Нижнего мира к категории «Напряжённый, прекрасный, небезопасный», в помещение вошёл Люцифер. «Блять», - слов не нашлось даже в голове. А, будь он младше, замер бы с открытым ртом: «Повредил челюсть, повредился умом, сломал оба глаза… Пришло сиять для всех, ебучее солнышко?». В ночь с понедельника на вторник Принц Ада провёл в замешательстве. Быть может даже в болезненном помешательстве. Ненавидя себя, её, всё, что случилось, и, особенно, то, что не случилось, он лежал, пялился на балдахин кровати и почти уверовал, что готов провести в этом положении ещё пару тысяч лет. Иных вариантов просто не было. И, впервые, Люций вынужден был признать – он просто не знает, что делать. Выбить двери и потребовать объяснений? Или попробовать раздобыть зелье правды и сразу накачать, нарушая с десяток законов? Да он теперь к ней на пушечный выстрел не подойдёт, пока не освежует свои руки, посмевшие хватать священную Уокер: «Ты меня отшиваешь, а я причисляю тебя к святым. Это даже не дно. И не то, что под ним. Это глубже». Впрочем, уже к утру среды взыграла гордость. И успешный купец Люцифер выторговал у того, которого сам окрестил слюнтяем, право на подарок – то ли прощальный, то ли повинный, то ли заставляющий влюбиться заново. Ответить на этот вопрос было некому. – Идущие на смерть, приветствую вас! – Не удержалась Мисселина, разглядывая физиономии старшего курса. – Пожалуйста, впредь без опозданий. – Что там с ролями? – Голова Мими показалась рядом с Ости. – Пока вас не было, мы, кажется, - учительница мотнула в сторону сцены, - определились с Тибальтом, Рассказчиком и Джульеттой Уокер. Кто хочет сыграть второго главного героя? Ромео есть? И прежде, чем Люцифер успел обдумать всю позорность следующих трёх секунд, ноги сами сделали шаг вперёд: – Есть. *** Это было самое странное утро самого странного четверга – потому что под аккомпанемент из уничижающего взгляда Фенцио в комнату девушек пролеветировал диван. Отличный. Дорогой. Жёлтый. – Фто это? – Полуголая Мими выглянула из ванной, совершенно не стесняясь преподавателя за порогом. В губах зажата зубная щётка. В глазах – бесы пляшут фокстрот. – Диван, - мрачно диагностировала Виктория. – Фижу, фто фифан! – Добежала до умывальника и прополоскала рот, пока учитель ядовито выдавливал из себя «Я вам не служба доставки, идиотки! Заказываете мебель – сами получаете. Первый и последний раз!» и, швырнув Уокер запечатанный конверт, хлопнул дверью. – Я хотела узнать, как это понимать. – Понять диван – не тривиальная задача даже для Аристотеля, - Вики уже увлеклась посланием. На нём виднелось тиснение какого-то мебельного производства, однако сургуч на обратной стороне не имел к фабрике ни малейшего отношения. Демоница зло сверкнула глазами на соседку – наступал четвёртый день, когда белобрысая выбешивала её каждую минуту общения, которых становились всё меньше. И в глубине души дочь Мамона начинала испытывать испуг, какой бывает, когда разочаровываешься человеком, что ещё недавно был возведён на пьедестал, тобой же и отстроенный. Непризнанная проигнорировала взгляд. Сосредоточенная на конверте, она сломала печать и вскрыла его: внутри не оказалось ничего кроме рельефного листа пергамента. Грифельные линии на нём складывались в собственный портрет. – Красиво. Красивая, - брюнетка возникла из-за плеча. – Догадываюсь, кто автор. – Я на пары, - Уокер поджала губы. Невыносимо по-уродски. Невыносимая. Кинула живописное послание на новенький диван. Подхватила сумку и, давно собранная в отличии от этой вечной копуши, выпорхнула из комнаты. Потому что хотела не опаздывать. Потому что намеревалась локомотивом переть к новым высотам. Потому что до конца своих дней планировала теперь делать вид, что приписки «Держу своё слово» на рисунке не было. *** Сворачивать было бессмысленно. Оба слишком поздно подняли глаза, неизбежно сталкиваясь в коридоре Школы. В пустом, слабо освещённом, вот-вот грозящем окунуться в ночь, где за спиной, мелькнув, но увидев их, тут же поспешили убраться. – Отойди! – Вики с прищуром рассматривала мужчину, который преградил ей путь. Неизбежный, чертовски опасный и привлекательный. Настолько, что даже её разделённое самообладание начинает дрожать и даёт течь. – Обходи, - радужки сверкнули алым, край губы дёрнулся, и она поняла – всё это напоминает ей их вторую встречу. В его взоре отчуждение, презрение и что-то ещё, что девчонка со своими нынешними установками просто не в силах считать. – Помнится, твои ноги отлично гнутся, Непризнанная. Так упёздывай на них куда подальше. – С радостью, - она тряхнула волосами, намекая себе собраться, и начала огибать его слева. Конечно Люций планировал её пропустить. Полностью игнорировать. Даже не замечать. Просто не сегодня. Как-нибудь в следующий раз – быть может. – Бу! – Он хищно дёрнулся, заставляя вжаться в стену, и, довольный произведённым эффектом, ухмыльнулся, - вот мы и вернулись к тому, с чего начали. – О чём ты? – Вики сглотнула. Не столько напуганная, сколько пребывающая в гадливом смятении. В её презентабельной картинке нового мира она должна была просто уйти. Но настоящее вносило коррективы, и блондинка чувствовала себя слабой, растекающейся, не способной прервать это рандеву. А ведь её даже не удерживали. – С первого нашего столкновения считал, что тебя надо щемить, потому что ничего другого ты не достойна. – Демон распрямился с показным равнодушием, которое стоило ему миллионов вопящих её имя нервных клеток. «Спаси меня, Непризнанная! Потому что я схожу с ума. Я падаю. Я так блядски быстро падаю на дно твоей черноты, что скоро во мне не останется ничего кроме ненависти… А я не хочу! Я так больше не хочу. Я не хочу больше быть просто «сыном Сатаны», Уокер. И это ты во всём виновата… Сделай со мной что-нибудь. Скажи, что всё это какой-то розыгрыш. Ебанная шутка, правда?! Тупая земная проверка типа тех, когда девчонки говорят, что у них задержка. Засмейся, разобижайся, врежь мне, врежься в меня! Сообщи, что я её не прошёл. Размажь свою помаду по моему лицу. Покрошись в моих руках, заставь меня вбивать в тебя все свои извинения… Я не хочу иначе! Я не хочу снова ничего не иметь, слышишь? У меня же была ты! И этого было так много… такдохуямного… что ты не имеешь права себя у меня забирать. Ты, сука, просто не имеешь такого права! Потому что это не может значить ничего кроме «я тебя не заслуживаю»… Бля, Непризнанная… бля… Я так жалок. Я согласен на всё. Уже на любую тебя, потому что не знаю, что делать! Лишь бы ты была нежной… как прежде…». – Спасибо за диван. – Некстати выдохнула лже-Виктория, прикрыв глаза. Огромный влажный ком напряжения между ними. И всё некстати. Стоят они тоже слишком близко. А ещё она чувствует себя героиней стрёмной, дешёвой драмы, где все персонажи заранее известны, итог предрешён, и даже в минуты счастья влюблённые сами выстраивают себе сложности, отсекая возможность просто весело и задорно вылизывать друг другу дёсны. Потому что зачем ей достижения, академические вершины и блистательное будущее, если в них нет места адскому сынку?.. Тому, что смотрит в неё так глубоко, что у девушки под ногами вдруг резко рушится весь фундамент былых намерений. – И за рисунок. – Пожалуйста. – Его лицо и его ладонь дёрнулись, а пальцы замерли в паре сантиметров от щеки первокурсницы, тут же распахнувшей серые зенки. Люцифер сделал крохотное движение большим пальцем, словно погладил девичий подбородок, и Виктория могла поклясться, что почувствовала касание. Вернее, так хотела снова трепетать от его рук, что придумала, что уже ощущает. Поэтому почти не осуждала себя за случившееся далее. Почти не парилась. Почти не верила. Что снова делает то, что делает. Крохотный шаг навстречу, и вот уже лицо Вики прижато к его ладони, которая, кажется, сейчас прожжёт её до костей, хотя секунду назад была абсолютно ледяной. И они до тошноты долго смотрят друг другу в глаза. И его пальцы обводят её ухо, очерчивают скулы, добираются до губ и скользят по ним ласковым движением. И больше ничего нет. Всего лишь он. Всего лишь она. Всего лишь остановили время. Обоюдно украли возможность дышать. Два отчаянных вора, которым не хватает всего одного потерянного слова, чтобы наступило их персональное Всё. – Люцифер, я… - она тянется к нему, как к чёртовому солнцу. – Ты когда-нибудь замолчи-ишь… - это не вопрос. Вопросов у него нет. И терпения тоже. Он – не железный. Он даже не деревянный. И если уж это ложь, пусть помаячит правдой ещё несколько мгновений. Губы к губам. Он не целует, скользит по ним, заставляя распахивать рот, пытаться проникнуть языком, не давая ощутить желанную темноту. Едва прикусывает, почти бережно опутывает собой. И критически громко чувствует, как под тонким свитером вибрирует её сердце. Виктория готова молиться. Но не за здравие своего рассудка, а за упокой. Когда обвивает его шею своими ладонями, ещё отдаёт отчёт в происходящем. А когда бросается с былой, прежней отвагой в эту инфернальную пучину, мгновенно понимает – вся она кончилась. Была новая Уокер, строящая небоскрёб своей холодности до облаков, да вся вышла. Превратилась в засосы, в скользящие движения сплетающихся языков, в тихие, рваные стоны друг другу во внутренности, в хрустящие осколки невысказанных клятв. Знает точно, распахни она сейчас окно, обнаружит, что там давно всё исчезло. Рухнуло в его ладони и расщепилось на микрочастицы вместе с её пылающим телом и раскисшей, как забытые в кастрюле митболлы, головой. И всё это так смешно. Так до смерти забавно. Потому что мысли Люция мало чем отличаются от Непризнанной. Он тоже полагает, что за пределами коридора давно господствуют мрак и космос, будто это то единственное, чего он по-настоящему достоин. Но пустота не ласковая. В ней режущая до крови пыль. В ней вспыхивают огромные, снежные звёзды. Стонут, горят могильным, серебристым светом, дышат ему в рот дрянными, волшебными губами, что-то бормочут, слизывают чёрные дыры алеющим языком и крепко вжимаются ногтями в татуировки на шее, пока сам он превращает девицу в лучший, непризнанный сэндвич: стена – с одной стороны, его тело – с другой, и все Круги Ада, что расходятся между ними. – …к тебе. – Что? – И снова этот ошалелый, багровый взгляд. – Я сказала, что хочу к тебе, - слишком правильно, чтобы прекращать. Слишком неправильно, чтобы рассуждать о правильности. И Вики… почти старая-добрая Вики решает, что не станет делать ни того, ни другого. Это всё. Абсолютно всё, что ему сейчас нужно. Поэтому этого не случится. «Я бы запер тебя. Я бы драл тебя. Я бы сожрал тебя от макушки до пяток. Выебал из тебя всё – от признаний до приказов, от течки до оргазмов, от любви до ненависти. Я тебя, блять, всегда тащить буду, если упадёшь. Уже говорил и от слов не отказываюсь. Я тебя вынесу, вывезу, вытерплю. Но я никогда не стану тебя удерживать. Когда ты со мной, но не со мной. Когда ты хочешь уйти, но не можешь ступить и шагу…», - решение вмиг оказалось принято. – До тебя ближе, Уокер, - Люцифер прощальным движением выжигает подпись на её губах. А затем, вдруг, перекидывает через плечо, заставляя терять обувь и не давая опомниться. – Не брыкайся. Завязывай вопить как банши. И, не обращая внимания на крики, что в их спальне сейчас Мими, старшекурсник двинулся к нужному повороту.