Завет

      Сосулька на карнизе неуверенно качнулась и с тихим звуком сорвалась вниз, заставляя белку шустро сместиться вправо. Давно заприметив приоткрытый витраж стрельчатого окна, оголодавшее за холодную зиму животное юркнуло в проём, источавший свет и тепло, в надежде поживиться. Женщина в ванной комнате, большой, как и всё в этом замке, дёрнулась, почувствовав движение воздуха, и убрала с лица влажное полотенце.       – А, ты… вы. – Уокер-старшая возложила тряпицу на место, погружая колени в воду. В ванной не было ни пены, ни молока, ни, прости Шепфа, бутонов лотосов, один лишь прозрачный до белизны кипяток, но собственная нагота её не волновала.       – Желаешь увидеть кого-то из моих подчинённых, чтобы потёрли спину? – Сатана хмыкнул, вставая в изголовье и кладя ладони на искусно загнутый бортик посудины. Подчёркнуто-неофициальное «ты» ясно давало понять – разговор будет личным. Беседы двуногих мало интересовали белку. Не заметили вторжения, да и будет с них. То ли дело ваза с фруктами, манящая боками яблок и виноградом на резном столике.       – Я уже всё рассказала. – Она повторно сорвала полотенце с глаз и, смяв в руке, откинула в сторону с сочным ругательством. – Всё равно остыло!       – Ты всё рассказала на приёме у Сатаны. – Он постучал ногтями по чугуну, заставляя морщиться от гулкой вибрации. – Теперь расскажи на встрече с отцом.       – Присядь куда-нибудь. – Серафиму стало неуютно под взглядом, направленным сверху вниз. Комнате, в которой они находились, могли позавидовать многие залы. Разнообразных поверхностей – от дивана до кресел с пуфами, - также имелось хоть отбавляй. Но нет, владелец Чертога возвышается ровно над ней рельефным, монументальным изваянием, хотя все её ангельско-непризнанные силы давно исчерпаны, выжаты, оставлены в разрушенном, поруганном кровью Эдеме. Видимо Король Нижнего мира прочитал мысли, в очередной раз заставляя Ребекку испытывать разочарование в амулетах, что ещё болтались на шее и запястье. От того просто толкнул к себе ногой ступеньку у ванной и присел прямо на неё, оставаясь всё так же, у самой головы. Может ему не понравилось, что собеседница выставляет требование, или дьяволом руководило желание контролировать и сверять каждое слово с воспоминанием, но, в любом случае, это не внесло комфорта в пастораль. Да и пасторали-то никакой не было. Разбитая Бекка чувствовала себя сейчас кем угодно, только не всесильным серафимом. Самое точное определение сама себе клеймом впаяла – жаба в болоте, по которой прошлись тяжёлым каблуком. Поскользнулись, возможно, но и её макушку о гниль дна размозжили.       – Я слушаю тебя, Ребекка Уокер. – Для случайных зрителей вся мизансцена с обнажённой женщиной и мужчиной, опёршимся на кромку ванной, с интересом взиравшим в ответ, могла казаться флиртом, легкомысленной прелюдией, а то и целой эротической игрой. По факту, конечно, не являясь ни первым, ни вторым, ни десертом. Между ними и раньше ничего не было, ненависть и исследовательский интерес не в счёт, а сейчас и подавно пролегала пустота, к которой теперь добавились боль и страх. Такое, порой, сближает даже больше любой розовощёкой романтики. Бекке, внезапно, стало смешно. Но не так, когда тебе хорошо, легко и приятно, а так, когда тебе уже надели петлю на шею, и дощатый пол под ногами вот-вот разверзнется, а ты вдруг вспоминаешь, что забыла выключить дома утюг. Потому что «боль и страх» - это те два чувства, которые поселяются в тебе с самого первого момента новой жизни, дарованной миру, и не отпускают уже никогда. Жуткие, неистребимые, безответные. Да ей тут снова впору мчаться на Землю, чтобы проверить, как там дочь, хотя только была. Заодно зайдёт на мамский форум и засядет в теме «Я всё время волнуюсь за своего ребёнка, помогите!». Не исключено даже, что у папаши подле уже имеется в сети собственная учётная запись.       – До бывшей столицы мы добрались с рассветом…       До бывшей столицы они добрались с рассветом. Символично влетели в город с первыми лучами солнца на издыхании, потому что всю дорогу дул шквальный, почти штормовой ветер, заставлявший воды Метатронова удилища покрываться даже не рябью, а небольшими, но приметными барашками. Опустившись у бывшей верфи и не обнаружив в новогоднее утро ничего примечательного, сначала собирались исследовать квартал за кварталом всем скопом, потому что разделяться было попусту опасно. Но Уокер-старшая, ощущая что-то на уровне даже не энергетических потоков, а куда более древних, материнских инстинктов, скомандовала идти к горе Основателей. Хорошо известная ей тропа, по которой, «престарелой» первокурсницей, она и сама когда-то дошла до вершины, обогнав на дистанции и ангела, и демона, неизбежно утыкалась в Санктуарий.       – Скифа и Церцея! – Мими, вероятно, хотела завопить, когда они вышли на площадку перед храмом, усеянную телами, но разродилась лишь тонким, девичьим писком.       – Что здесь про… - договорить Дино не дали. Откуда-то из-за сугробов выскочил толстый, круглый, как шар, демон в шкуре и понёсся прочь, остановленный ловкой, удивительно быстрой подножкой студента.       – Матвей! – Ребекку трясло. Ощущая страшную, мёртвую тишину, властвующую над собором, она уже знала – такого не бывает в тех случаях, когда «наши победили». – Свяжи. Потом допросим. Бросив приказ сухо и коротко и не дожидаясь, пока гарда скрутит пленника, она кивнула студентам на средоточие мечей, давая понять, что всё это – не званный ужин, и лучше вооружиться. Сама достала из-за спины арбалет. Раз уж с огнестрелом и порохом в этом измерении несладко, серафим отдаст предпочтение тому, что хоть как-то стреляет. Арбалет был разработан по её личному заказу. Перезаряжать большое и сложное устройство являлось той ещё морокой. Поэтому оружейному мастеру женщина поставила ключевую задачу – сделать его многострельным. Так, привычный средневековый реликт стал шестизарядным. Не Бог весть что конечно, но лучше, чем перетягивать тетиву и взводить курок после каждого выстрела.       – За мной, - в иных ситуациях она бы предпочла проложить себе путь руками Матвея, но сейчас в голове не было ни единой мысли о собственной безопасности. Лишь заповедный ужас от увиденного и какое-то странное, скручивающиеся змеиными кольцами в районе живота ощущение, что их убогая «армия спасения» опоздала. В первом же зале демоница вновь взвизгнула. Усиленный многократным эхом, звук пометался от стены к стене и добавил всей картине апокалиптичности.       – Это же… - дочь Мамона присмотрелась. В стороне от узнаваемых наёмников из Гильдии, на ступеньках, ведущих к апсиде, как юродивый на паперти, лежал… - Фома! «Собаке – собачья смерть», - мстительно пронеслось в подсознании первокурсницы. Взгляд не упустил рассечённого черепа, на котором шапкой теперь намёрз падавший всю ночь снег. Рот, нос и глазницы также оказались покрыты наледью, будто кекс – глазурью. Видимо, пока тело остывало, пропитанные кровью хлопья осадков ещё успевали таять, но когда наступило трупное окоченение, вмёрзли до основания, навечно запечатывая на лице тренера это искреннее, недоверчивое удивление.       – Пойдём, - Дино потянул её за руку подальше от учителя. Ребекка, едва взглянувшая на убитого педагога, уже шагала в следующее помещение, за которым должен был располагаться алтарь. Ещё у входа Мими поняла, что увидит там что-то такое, что навсегда врежется в память картинкой чистого, первобытного кошмара – слишком уж тихо было вокруг. Но всё равно оказалась не готова. Ни к каменному полу, буквально утопающему в кровавом снегу. Ни к телам Донни и Моники, что абсолютно точно, на все сто процентов, до самого конца были мертвы. Ни к едва дышащему Люциферу – без сознания, без своих прекрасных крыльев, возможно даже без единой целой кости в мощном теле. Первой около него оказалась Уокер-старшая. Проверила пульс на шее. Крикнула Дино и подоспевшему Матвею, чтобы смастерили носилки, и решительно попыталась привести сына Сатаны в чувства, похлопывая по щекам и нажимая на грудь. Демоницы хватило лишь на то, чтобы обыскать весь зал и убедиться – Вики нигде нет. Только пустое третье капище со срезанными золотыми путами и почти неживым наследником Ада у его основания. Она присела рядом с Люцифером и слегка сжала его разбитую до костяшек ладонь, наблюдая, как серафим оказывает первую помощь с тем сознанием дела, какое уже демонстрировала в лесу.       – Что-то нужно?       – Найди хлопковую тряпку. – Голос женщины был чёток и строг. Услышишь и не скажешь никогда, какой ураган бушует в душе. – Вот эта рана, - указала на колотый шрам в районе его бока, - мне не нравится. Он потерял очень много крови. Нужно смастерить жгут, демоница. Брюнетка внутренне содрогнулась, вдруг представляя себе весь их мир, их Школу, их фракцию без единственного и неповторимого Высочества, и едва сдержала себя, чтобы совсем по-детски не разрыдаться. А потом вскочила и решительно бросилась к телам сокурсников. Рубашка Донни была снята. Видимо, мешая безжалостной твари, лишившей ребят крыльев, она оказалась засунута ангелу под бедро, а от того всё ещё оставалась сухой и чистой. «Господи, как же люто…», - совсем по-человечески пронеслось в голове Мими. Сейчас она и скрыть не пыталась, какой мандраж пробирает от подобного «пейзажа». Даром, что Тёмная, столько кровищи не каждый на войне видел. А дочь Мамона родилась сильно позже этих событий, про которые отец никогда не любил рассказывать, однозначно характеризуя то Многовековое противостояние «фарсом» и «скотобойней».       – Прости, парень. – Студентка выдернула одежду из-под тела Донни и вдруг заметила, что, в отличии от Моники, его глаза всё ещё оставались открытыми. Необыкновенно ясные на спокойном, безмятежном, остекленевшем лице. Взгляд такой, словно и не погиб вовсе, а любуется сотнями созвездий с какой-нибудь симпатичной девочкой, лёжа на преющей, весенней траве Апостольских холмов в один из тех четвергов, когда старшекурсники оккупируют поезд и младшим приходится как-то радоваться жизни прямо в лоне природы. – Теперь у тебя всегда будет сплошное звёздное небо. – Она проглотила комок, вставший в горле, и коснулась век. – Ты навеки покой обретай… Протянув рубашку серафиму, демоница замерла, стараясь не смотреть на Люцифера. Сконцентрировала всё своё внимание на спорых руках Ребекки и пыталась верить, что это урок, на котором умелый преподаватель просто демонстрирует свои навыки. Потому что так и только так можно было хотя бы пытаться дышать. В равных долях глотать воздух. И выдыхать обратно. Не думая. Уокер-старшая закрутила жгут и, задрав водолазку демона, начала накладывать тот на рану. Тонкий, но глубокий порез ни на миллиметр не зарубцевался, кровоточа так, словно его нанесли пару минут назад.       – Я не могу его зашить, - дочери Мамона захотелось расцеловать серафима. Пояснять свои действия, говорить самые простые слова – это то, что было позарез необходимо прямо сейчас. Являлось тем единственным, что могло отвлечь от пучины безумия, в которую они угодили. – Потому что ранение идёт до желудка. – Женщина стянула ткань, пока не хрустнули нитки. – Это не артерия, расположенная сверху. Такие травмы можно исцелять только в соответствующих условиях.       – А что, если… - Мими не закончила мысль. Неловко оступилась и была вынуждена хвататься за жертвенный стол, чувствуя, как нога едет в сторону, а под сапогом будто пол трескается. Присмотрелась и уж лучше б этого не делала – серые перья под слоем снега, костные хрящики… и зубы приходится сжимать с такой силой, что они сами вот-вот начнут крошиться в труху. Вскинув взор на Ребекку, поняла, у той свело лоб. Тоже смотрела школьнице под ноги и вся будто оцепенела, превращаясь в столп ужаса. Но раздавшийся сухой, хриплый кашель вывел из первобытной комы.       – Люцифер! – Девушка крикнула это чрезмерным, громким, иллюзорно-радостным голосом. «Как пир во время чумы…». Но он распахнул глаза.       – Где она? – Подбородок Уокер-старшей дрогнул. Пальцы вцепились в повязку на теле наследника, не желая слушаться. Самый главный вопрос прозвучал.       – Жива. – Голоса у Люция не было. Из горла вылетел едва заметный выдох. И обе женщины не столько услышали, сколько прочитала по губам. – На земле.       Белка ела как в последний раз. Поняв, что люди в комнате слишком увлечены собой, она снова и снова запрыгивала на столешницу, охотно утаскивая по ягоде на пол и с удовольствием праздновала внезапную трапезу в обычно голодный январь.       – Затем твой сын снова отключился. – Серафим повела плечами. Вода почти остыла, а собеседник, замерший рядом в одной позе, не располагал к тому, чтобы взять и прямо сейчас заканчивать с банными процедурами. – Сын Фенцио и мой гарда успели донести его до верфи. Мы были с ними. Там-то ты и твои люди нас и встретили.       – Когда мы улетели, забрав Люцифера, прибыла Цитадель? – Сатане даже не требовалось пробиваться сквозь толщу зачарованных цацек на голом теле гостьи. Сейчас Ребекка Уокер была полностью открытой, до ироничности обнажённой книгой. Чем сильнее эмоции от пережитого, тем сложнее их спрятать.       – Верно. – Она снова дёрнула головой и вдруг ощутила ладони на своей шее.       – Расслабься. – Он несколько раз сжал пальцы. Чем бы это не выглядело со стороны, оно означало «Спасибо». – Я не собираюсь её ломать.       – Как себя чувствует наследник? – На контрасте с водой, ладони оказались горячими, сухими, заставшими врасплох.       – Чувствует себя никак. Вторые сутки не приходит в себя и внести ясность в произошедшее не может. – Руки, вероятно, следовало убрать, не даря никакой иллюзии дружеской близости, но Сатана понял, что делать этого не хочет, ибо, до странности по-людски, испытывает сейчас к этой нелепой, потешной, вечно стремящейся всё нарушить женщине самую искреннюю благодарность. – Придворный медик однозначен в выводах – если бы не та перевязка, мой сын был бы уже мёртв. Ты являлась лекарем в своей прошлой жизни, Ребекка Уокер?       – Да, - на слове «мёртв» кожа покрылась мурашками. Пять колдовских букв окунули в удушающую волну понимания, что сейчас они – всего лишь родители, у одного из которых ребёнок уцелел, а у другого – не совсем. Потому что земное бытие равнялось самому гнусному – смерти. – Я была медсестрой.       – Однажды ты хотела меня обязать. Но не справилась. – Пальцы всё ещё мягко разминали плечи. И серафим начала ощущать, как внутри неё что-то тает и крошится. Очень похоже на ледник в Ушуайе. Бекка никогда не была в тех краях, но смотрела документалку про падающие глыбы с маленькой Вики на канале Discovery. На голубом экране телевизора огромные махины отваливались от плато с той громкостью, которая может посоперничать с Иерихонской трубой. – Теперь ты ничего не хотела, но сделала меня должником. Я не забываю таких вещей. Иных детей, кроме Люцифера, у меня нет. – Ладони исчезли. Легли с каждой стороны от её головы на кромку ванной и застыли. – И если тебе однажды понадобится услуга за услугу, которая не будет идти вразрез с моими интересами, то ты можешь на неё рассчитывать.       – Я тебя услышала, - пробубнила женщина себе под нос. Хотя ни черта уже не слушала Сатану и плевать сейчас на эти игры всесильных хотела с самого высокого манхэттенского небоскрёба. Вся – целиком и полностью – Уокер-старшая в данный момент сидела на диване на Лейкхерст-стрит и объясняла дочери, что пингвины живут не только в Антарктиде, но и на южном побережье Аргентины.       – Благодарю, что согласилась прибыть в Чертог. – Король встал. Рандеву было закончено. Неслышным шагом направился к двери и, неожиданно, добавил, - мне жаль. – «Не её. Тебя. Никто не заслуживает терять то, что принадлежит по праву». Этой нехитрой фразы оказалась достаточно. Резко сев, Ребекка подтянула коленки и вдруг зарыдала. Мучительно, гулко и совершенно непристойно для её должности. Белка, млеющая у огня в камине, что плясал с весельем прокажённого, встрепенулась от новых звуков. Королевская ладонь так и не легла на ручку двери. Она легла на женское плечо и просто сжала, разукрашивая всю картину до оскомины чудовищно: плачущая, почти воющая мать, вновь лишившаяся дочери, и отец, которому вернули сына. Потому что жизнь – слишком сложная, чтобы сомневаться, что в ней чего-то не может быть. И до окна с ёлки доберётся белка. И ангел будет лить слёзы. И дьявол протянет руку.