Завет

      – Вам нужно покинуть Школу. – Ребекка хрустит осколками бокала. Под каблуками чёрная в полумраке жидкость легко мимикрирует под кровь. – Завтра на рассвете. У меня есть идея.       – Мама, это враньё! – От первого до последнего абзаца, повествующего про «великую любовь». Какое «зарождение чувств»? Что за «она была так ласкова, как никто»? Вики даже собой не была в должной степени, пока Бонт писал за неё тонны эссе, годившиеся разве что для Фенцио и для розжига камина. – Какая идея, когда меня оклеветали?! Серафиму не хватает того же, чего недостаёт её дочери, поэтому она не отказывает себе в удовольствии выдать:       – Выбирай ты «друзей» с моей помощью… - глаза падают на адского отпрыска в кресле напротив, который до сих пор никого не прикончил, - …таких проблем бы не было.       – «А я говорила!» и сто других, клишированных гавнофраз от родителей-неудачников! – Студентка швыряет газету на стол, мысленно желая сжечь ту прямиком вместе с башней. И всеми её посетителями. – Что у тебя за план? Какие последствия может нести эта статья?       – Узнаешь. Не знаю. – Скороговоркой парирует женщина, скрещивая пальцы за неимением возможности прикоснуться к Виктории. Острая необходимость чувствовать, что дочь жива и рядом, возникает спорадически, и бороться с ней Бекка ещё не научилась.       – Сюда прилетят из столицы?       – Завтра. – Скорее всего газета уже на столе Эрагона, а кто-то из адъютантов сбился с ног, выискивая прародительницу очередной дилеммы ростом пять футов семьдесят четыре дюйма.       – Отлично. – Непризнанная нелепо разводит ладонями, но тут же принимается грубо тереть виски. – Хотя бы спрошу у них, как так вышло, что, умирая, я снова оказываюсь в Империи. Что за долбанный репит.       – Они тоже не знают, - лжёт Уокер-старшая. Пиратка, уверовавшая в своё бессмертие, будет её пугать.       – А что вообще говорят в Цитадели?       – Рифмы к фразе «на всё воля Шепфы». – Ребекку волнует, есть ли безошибочная формула, чтобы защитить дочь, не ставя ту ни о чём в известность.       – И тебе не интересно? – Можно перевести как «Ты явилась, чтобы кинуть в меня газетой?» и оказаться правой.       – Вот, - статья снова маячит перед глазами, вызывая неприятный, настораживающий зуд, - что мне интересно. – Девчонке невдомёк, насколько это опасно. Герой-любовник тоже недооценивает масштаба. Он занят гневным высокомерием и ревниво распинает её дочь, буравя в той вмятины. Но пока не смотрит за дальний горизонт. Или серафим заблуждается?.. – Из посетительницы тебя записали в спасительницы. В прекрасную даму, вдохновившую на побег. В несчастную возлюбленную, что разлучена со своим хахалем. Как так вышло?       – Я не в курсе, откуда журналисты откопали подобную чушь! – Но догадаться, что наивность Бонта – убийственная улика, не трудно. Вики молчит про письмо, отдалённо полагая, что совершает глупость. Но её возраст благословляет её и на такую привилегию.       – Твоя мать права. – Тьма наступает. Люций одет не в чёрное, но это не мешает сгущаться мраку. С каждым звуком хриплого тона в комнате темнее, холоднее, не по-апрельски колет морозами. – Ты подобрала вшивого кота, а он оказался помойной крысой.       – Его кто-то обманул! – Она говорила это пять минут назад и теперь рада завопить повторно, придавая красок сальным, наваристым тучам над собственной макушкой. – Вы его не знаете. Он слишком доверчивый!       – Начинаю уважать Цитадель за превентивные меры в адрес всех грязнокровных младенцев, - Люцифер режет по живому, но остановиться уже не может. Бокал разбит о стену, взглядом можно выжигать панно на деревянных панелях, а от того, что бы оттрахать Непризнанную в назидание, спуская всех своих демонов и всю свою сперму ей на грудь, останавливает только присутствие элемента, каждый раз крушащего их хрупкий, хлипкий мир.       – Моя дочь в курсе?! – Ребекка зыркает на каждого по очереди и сердится на обоих разом. – Ты слишком болтлив, сын Сатаны.       – Забыл спросить мнения у беспородной суки. – С кресла он не встаёт. И не сводит глаз с Уокер-младшей, хотя после спича про папашу та ни разу не повернула голову в его сторону. От статьи в жёлтой прессе за версту разит блевотиной. Между букв вплетаются чужие руки, смеющие касаться личной сокровищницы с целью осквернить. Коллаж из фотографий, вульгарно склеенный на коленке, делает гортань сухой, а голос – каркающим, как у вóрона на погосте. – Вали́те зеркала заколдовывать и варить яблоки в котлах, чтобы… - но Люция не хватает на завершающий штрих базарного «Пошла на хуй». Он не чувствует себя нормальным. Он чувствует себя растерянным. Как ребёнок, заблудившийся среди сопок. Первая же мысль поражает в давно, как ему мерещилось, отболевшее. Всё, что хочется, это полететь в Чертог и поставить папашу перед фактом «У него проблемы». Хорошо, не совсем проблемы и не совсем у него, но при всех очевидных минусах Сатаны, тот умеет обкашливать любые вопросы.       – …плен длиной в столетия… но нашлась девушка, пошедшая против системы… теперь и она далеко... – серафим вскрывает без скальпеля, выхватывая полутона и полунамёки. – Они не говорят в открытую, что этот «чудотворец с Запада» - гибрид, но любой, смышлёнее баку, считает истинную историю жизни и заточения парня между строк.       – Они и про Мальбонте не говорят, - лаконично резюмирует демон, - но публикуют легенду сразу под статьёй на той же полосе. Для тупиц. Формулировка заслуживает лёгкий кивок уважения со стороны пресвятой чиновницы. Горизонты наследных принцев масштабнее кругозора собственного дитя, это не может не обнадёживать. И Бекка игнорирует «беспородную суку», снова веруя в того, кто спасёт задницу её дочери, пойди всё по одному месту.       – В изысканной дешевизне «Вестнику» не откажешь. – Заметка – ширпотреб, плоха и провинциальна настолько, что без зеркала Волантис ясно – её будут пересказывать в каждом кабаке.       – Давайте я напишу Бонту! – Это не признание. Хотя теперь Виктория почти жаждет присовокупить, что первой ей начинать не требуется. Секундная слабость, пока, обиженная, сконфуженная, она снова не начинает лелеять свой секрет, плюя на то, что в этой комнате уже звучало «Пора раскрыть все карты». Ей не хватает мудрости, чтобы увидеть в переписке топи, в которых можно увязнуть, и с лихвой хватает дури, чтобы обижаться на мать, на Люцифера, на издательство, на чёрта лысого.       – Даже не вздумай, - Ребекка почти давится этим «не». И этого было в самый раз, чтобы часом позднее Уокер-младшая не послушалась. ***       За тиканьем лунного циферблата скрип створки оказался едва слышен.       – Что тебе е щ ё от меня нужно? – Фенцио не поднимал глаз от свитков, личинками копошащихся на рабочем столе. И без того почувствовал, кто стоит в дверях без приглашения. Умирать будет, но узнает её энергию. Такую никчёмную, такую тоненькую, никудышную даже для непризнанных. Почти без характерного запаха: попроси кто описáть – не получится.       – Нужны твои мозги. – На завтрак, обед или ужин, с сырной корочкой или в прованских травах – Ребекка ещё не решила. Продефилировала в кабинет, усаживаясь на стул напротив, и продолжила. – Кое-что произошло. Завтра тут будет Цитадель.       – У меня есть возможность отказаться? – Профессор устало поднял косматую голову. С зимней встречи бывший престол подурнел хуже прежнего. Голова стала совсем седой, а сам он поправился, заедая отныне весь свой душевный хаос поздними вечерами. Кожа на лбу и вокруг глаз потрескалась, как старый, посеревший от времени фарфор. Мантия выглядела и грязной, и застиранной одновременно. Из носа по-стариковски начинали торчать пучки жёстких волос, за которыми больше не следили. И серафим живо представила, что во рту у мужчины теперь навсегда поселилась луковая вонь, как признак неопрятности. А ведь он был красив. Не в её вкусе с этим своим лицом романтического, белокурого принца из детских сказок и злым, колючим взором завистника, но по-настоящему привлекателен для многих женщин.       – Нет.       – Тогда к чему вопрос?       – Акт вежливости, которого ты не заслуживаешь. – После публичного допроса в январе здесь, в школьном лазарете, она приходила ещё раз.       Когда за столичными рожами закрываются двери, задремать не выходит. Он пытается утонуть в лекарственном сне, но из забытья выдёргивает острый спазм. Что-то вдавливается в раненное бедро, заставляя мычать от боли.       – Ты?! – Фенцио выдыхает с бульканьем, сталкиваясь глазами с Уокер-старшей. Паскуда вернулась бесшумно, села на койку и вжала ногти сквозь одеяло, безошибочно помня, куда угодил кинжал Фомы.       – А ты кого ждал? – Давление пальцев не ослабевает. И терпит он сейчас на одном энтузиазме, потому что силы кончились ещё в лесу возле Флюмена.       – Зачем явилась? Я уже всё рассказал. – Вопрос неправильный. Учитель знает ответ. Когда демонстрировал ей воспоминания в ту ночь, Ребекка покопалась дальше нужного. Считала и отцовские истерики насчёт сына, и заказ зачарованного переводчика в Дилигенте, и всё, что было с артефактом после.       – Мне ещё никого не доводилось убивать. – И не хотелось. Грязная работа – не для ставленников Трибунала. Свой расстрел женщина уже несколько лет осуществляет чеканкой приговоров, слетающих с губ. – Но тебя – могу. Даже хочу, ничтожество. – Он слишком отвратителен и мшист, как старый холм, заросший болотным грибком. Ноль без палочки. Без посоха, раньше заменявшего внутренний стержень, которого Фенцио так не хватает. – Я так ни чёрта, ни бога не презирала, как тебя. Слова даются нелегко, не желая подчиняться и складываться во что-то членораздельное:       – Ребекка, я совершил ужасный поступок. – Невероятный по гнусности и совершенно тупой. Всё стало ясно, когда Фома бросал его там, под ёлками. Этот его смешок про слепоту родителя и намёк на Люцифера и змеиное чадо, о связи которых в Школе разве что статуи не говорили. – И мне очень…       – Плевать! – Она хрустит своими костяшками на его ноге, заставляя взвыть от очередной, болезненной судороги. – Мне плевать, что ты сейчас чувствуешь, Фенцио. И всегда было плевать. Ты – ничто. Пустое место. Мерзкая, зловонная лужа на полу сортира, в котором забулдыга промазал мимо. Ты – полный лох. Тебе даже слово «неудачник» не подходит, мразь, потому что оно появилось позже тебя. Ты – плохой папаша, плохой воин, плохой любовник, и всё, к чему ты прикасаешься, обречено на провал.       – Так убей меня! – Задыхается мужчина, с усилием садясь на подушках. Её разъярённое лицо очень близко, очерченное тусклым блеском ночника. И в словах, наносящих пощёчины, плещется больше правды, чем ему бы хотелось. – Или сообщи о моих воспоминаниях. Приобщи меня к делу. Пусть все знают, что переводчики были мои, а не Фомы. Какого дьявола явилась сочиться ядом?!       – Нет.       – Почему?!       – Тот, кто убивает ничтожество, сам становится ничтожеством. – Серафим произносит это буднично. Лишь взгляд выдаёт минувшую вспышку гнева.       – Тогда что ты хочешь? – Потому что сам Фенцио хочет, чтобы про него все забыли. И чувствует себя неизлечимо больным, изъеденным оспинами, метастазами Ребекки, смотреть на которую так близко и не думать о том, как её поцеловать, просто не выходит.       – Шантажировать тебя. – Гадина, наконец, убирает ладонь. И на одеяле мигом проступает кровь, хлынувшая сквозь бинты. – Ведь это так логично, признай.       – Лучше Трибунал. – Мужчина отворачивается в сторону, но вокруг роится лишь чернота лазарета, словно они дрейфуют в открытом космосе, и огонёк лампы на этом крохотном пятачке – единственный приют с остатками кислорода.       – Совсем не щадишь своего выблядка?       – Заткнись! Дино тут не причём! – Потаскуха. Ненависть. Уокер. Слова-синонимы.       – Твои мозги на казённых харчах и однообразной работе превратились в отрыжку, старик. – Серафим поднимается, отступая в сумрак, и взирает оттуда не безопасно. – Ты пойдёшь соучастником. Это лет триста, не меньше. Твоё имя запятнано. Пусть не в широких кругах, но в Цитадели тебя в грош не ставят. Сыночек закончит академию без единой перспективы. Не помогут даже связи покойной мамки, реши он их наладить. Что его ждёт, Фенцио? В лучшем случае должность почтаря или клерка, как обученного грамоте. И Кроули не предложит работу в Школе, рискни Дино здесь задержаться. При всём хорошем отношении, директору больше никто не даст самому выбирать педагогов после тренера-маньяка. И никакой, самой простой приставки «архи-» к белым крыльям твоего наследника не припишут. – Она почти тонет в темноте, мерцая оттуда мёртвыми, рыбьими глазами. – Никто не захочет иметь дело с сыном человека, счастливой псиной перемазавшегося в говне. Твой род вернётся к тому, откуда ты вылез. Дальние рубежи. Нищий дом. Безызвестность. И жизнь – такая постылая, пропахшая пóтом и дешёвым, сбродившим овсом, - когда работаешь, лишь бы прокормиться. Сопоставление странное, её прошлое мало похоже на детство человека перед собой. Но она отчётливо ощущает этот кислый привкус бытовухи и запах детского порошка из машинки, в которой на шестидесяти градусах варились бесконечные пелёнки вперемешку со всеми, большими надеждами. Фенцио не требуется долго анализировать сказанное. Каждая фраза визави угождает в «десяточку». Ребекка знает, о чём рассуждает, а он знает, что она права.       – Я согласен на твои условия. – Подпись под собственным ничтожеством. И она вдруг тянется к нему, вынуждая скрепить договорённость рукопожатием. Только в другой ладони у Уокер тонкая, острая шпилька, а на коже уже алеет капля крови.       Знать наверняка, что предпримет Эрагон, прочитавший свежую прессу, Бекка не могла, а значит ей нужно время, чтобы понять его намерения и придумать, как действовать дальше. Увезти и спрятать дочь равно сокрытию, реши Цитадель явиться по душу Вики. Остаётся одно – удалить наследницу из академии на законных основаниях. И для этого у неё есть целых два должника: Фенцио и Геральд.       – То, что ты просишь, невыполнимо без решения всего педсостава, - выслушав её, профессор жуёт губу, собираясь добраться до подбородка и поглотить себя целиком, как Уроборос.       – Я решу этот вопрос.       – Но Кроули?       – И этот тоже.       – А когда я смогу выплатить мой долг «богоматери», и ты прекратишь свой шантаж?       – Никогда. – Он не ждал иного ответа. ***       Мнение Ребекки находит подтверждение. Никто не встретил дочь в Консистории, потому что Небесный Хронометр в кабинете Мисселины не отразил её возвращения. Виктория уже была непризнанной, оставаясь ей и на Земле, а дальнейший ход событий нарушает простая череда случайностей – больница, аппараты жизнеобеспечения, запертая в коме Бессмертная, которой не дают «вознестись». Хорошо, что у Пола не такая тонкая кишка, как она всегда думала. Плохо, что он прощался с дочерью снова. И ей почти жалко бывшего мужа, но не от всего сердца. Однако уже следующее заявление производит настоящий фурор. Мисселина роняет свиток из рук и пялится на серафима Уокер:       – Ты сдурела? – Напускная вежливость со скоростью звука улетает в раскрытые окна с видом на озеро.       – Мне нужно, чтобы на все выходные студентов отправили на задания. – Сухо повторяет столичная гостья, смотря то на ангела, то на демона перед собой. – Профессор Фенцио поставлен в известность и уже думает, под каким соусом это преподнести.       – Ребекка, - холодно доносится из уст Геральда, в кабинете которого пребывают все трое, - у нас есть учебная программа, согласованная с директором, мы не можем просто взять и изменить её ради твоей прихоти.       – Кроули тут нет и он не читает эту чушь. – Она безмятежна, как китобойное судно с левиафаном на гарпуне, угодившее в девятибалльный шторм. – Подмахивает автоматом. Эрагон, к слову, тоже. Чтения пропагандистских писулек включены? Вот и славно. По прочим дисциплинам учите оболтусов, как хотите. Но преподавателю Техники Защиты сейчас не хочется учить. Ему хочется курить и задумчиво смотреть в звёздную даль, гадая, когда всё пошло наперекосяк. В новогоднюю ночь в Эдеме, о событиях в котором можно только догадываться? Или в последний августовский полдень в Консистории, что подкинула им уокерскую дочь? А, может, ещё раньше, когда фальшиво-робкие шаги Ребекки впервые прозвучали в этом здании?       – Мы ничего тебе не должны, серафим. – Мисселина грознее тучи и не желает вести переговоры с террористами. Ведь преступница покушается на святая святых – её «ребёнка»: Школу, образовательный план и студентов. – Ты не смеешь от нас ничего требовать.       – Я и не требую. – В ответ вскидывают руки, показывая свою готовность сдаться, но этим здесь никого не облапошить. – Я пришла просить помощи у своих друзей и союзников. Не воевать.       – С каких пор мы вошли в их число?       – Думаю, тот день, когда я вытащила тебя из тюрьмы Цитадели, можно считать отправной точкой наших крепких отношений, Геральд.       – В Аду нашли… исправили дарственные бумаги. Причём здесь ты? – Учительница вскипает и не отступает.       – Полагаешь, Сатане есть дело до простого педагога Геральда? – У Ребекки новая улыбка. И она ужасна. Ей можно пугать непослушных детей, проказливых щенков и распоследних грешников. – Я спасла его сына, он сохранил за мной право вернуть этот долг, я потратила его на тебя, демон, - палец безапелляционно устремляется в сторону мужчины, - так не разочаруй меня. Не заставляй думать, что порыв души был напрасным. Мужчина полагает, если засунуть все сигареты из пачки, раскурить одновременно и запить Глифтом, его бессмертный организм вывезет и этот токсикологический шок. Всяко лучше, чем оставаться обязанным Уокер-старшей.       – Что именно ты хочешь? – Но под рукой ни курева, ни алкоголя.       – Чтобы всех студентов этого корпуса отправили на различные свершения. Какие – не знаю. Не спрашивайте. – Она предупредила вопрос. – Придумайте сами. В лес, в поле, на картошку, в Жур, в Кеттель-Белль, в Чертог, к бесу на рога! Только не на Землю. – Её измерение не подойдёт. Водоворот вернёт их обратно через сутки, даже реши они задержаться. И у серафима будет слишком мало времени, чтобы сообразить, как действовать. – В Школе не должно быть детей. Никого. Ни одного. На самых законных основаниях. У Геральда не остаётся шансов. Только бросить курить или себя – с башни колокольни. ***       Вечер душный, и Бонт тоже душный. Так ему говорит Вефания, ушедшая из комнаты недовольной, оскорблённой, неудовлетворённой. Она пытается учить его «языку любви», называя грязный секс высокопарными словечками, а себя именует «жрицей наслаждения». Это злит, и он срывается. На этот раз страдают не волосы, когда-то по зиме обшкрябанные бритвой, и не зеркала. Он отвешивает девчонке оплеуху чарами, когда она смеет хохотать над его неумелыми попытками пристроить свой язык между ног. Вефания успевает прикрыть скулу рукой, и на по-крестьянски крепком пальце расцветает порез, как бумагой чиркнули. Маль осознаёт содеянное тут же, не понимая, падать ли ему с кровати на колени в прощении или вести себя, как подобает истинному королю мира. Маль и понятия не имеет, как ведут себя настоящие монархи, наивно полагая, что тем дозволено делать больше, чем что угодно. Проститутка скулит обиженно и кладёт палец в рот, высасывая из раны капли крови. И когда губы её раздвигаются чуть шире, новоявленный мессия видит, как слизистая окрашивается алым. Она уходит, громко хлопнув дверью, потому что даже у последней шлюхи есть характер, а у него – Бонта – нет. Он продолжает плясать под дудку Торендо и Саферия, которые не согласны ни с чем, что он предлагает. Он на свободе, но это не имеет никакого значения. Он – заложник собственных амбиций, замешанных на чужих деньгах. Глупо ждать ответа так скоро, хотя птицы оперативны. Они передвигаются на воздушных потоках и распознают энергетические поля. Вороны, голуби, некоторые виды ястребов и соколов, а Мисселина как-то рассказывала, что у неё был ученик, приручивший сойку-пересмешницу. В том, что письмо от Девушки С Именем придёт, нет никаких сомнений. Не сегодня, так на следующей неделе «Вестник Преисподней» доберётся до академии, и тогда у непризнанной возникнет пара вопросов и миллион проклятий на его обросшую голову. Как хорошо, что у Мальбонте уже придумано, что он ей соврёт. Что он будет петь, словно русалка в пучине, ведущая к себе корабль с зачарованным экипажем. Бывший узник открывает альбом, подаренный Торендо, будто ему двенадцать и такой презент можно счесть уместным. Внутри схематичные чертежи наместника Эгзула, на которых тот объяснял Бонту стратегию «свадебного чуда» - где стоять, что делать, куда выходить. Дальше – собственные неумелые рисунки. На предпоследней странице – перечирканный герб адского хлыща, который он безуспешно старался воспроизвести по памяти, забывая, что обделён талантом художника. Ну а в самом конце – имя: одно и то же, неумолимо выскобленное пером сотни раз, пока не кончилась страница. «Вики Уокер». ***       В апартаментах Восточной башни Ребекка долго, с усердием принимает ванну, как будто от этого зависит будущее всего мироздания, а после полуночи занимается самым главным – постыдно рыдает в подушку от хронической усталости. Подушка для этих целей – лучший компаньон, Уокер-старшая выяснила это так давно, что почти считает легендой. Только поэтому и не слышит в коридоре приглушённых голосов и хлопка двери напротив. Зато замечает мерный стук в собственные покои спустя минут десять и тут же меняется в лице.       – Войдите. – В голосе не осталось и тени истерики. Слёзы высохли как по команде. В росте она тоже преобразилась: из сгорбленной на постели дамы в богатом халате – в монументальную фигуру, которую хоть утром то ли на костре сжигать, то ли в мраморе возводить. – Ты. – Она не так уж удивлена: это адмирон снабдил её газетой, но пресса Нижнего мира не могла пройти и мимо Чертога, а значит Сатана отправил своего решалу всё порешать.       – Салют королеве-матери, - издевательски выдаёт Винчесто, отвешивая поклон, полный странного превосходства. Взгляд у него сейчас из тех, которым съедают заживо. И её-то он и жрёт.       – Давай, - неизбежно кивает она в его сторону, замечая, что пиджак адмирон скидывает раньше, чем своё надменное выражение лица, - скажи это.       – Упустила дочку, - разрешения ему не требовалось, но после серафимской отмашки шпилька уже не так приятно входит в чужую кожу под болезненным углом. С ловкостью молодого юнца, демон плюхается в кресло и хлопает себя по коленям. – Иди ко мне. Бекка не против. Она умеет уничтожать, даже сидя на мужском члене.       – Зачем прибыли, адмирон Винчесто?       – По вашу душу, серафим Уокер.       – Опоздал, - она скалится, вызывая невыносимое желание любить её до конца дней. Её… своих… он пока не понял. – Душу я продала.       – Милорду крайне интересно, что в его прессе делает непризнанная девчонка и совсем уж непонятный хрен с намёком на великую миссию по спасению всех и вся. – У неё ледяные глаза и тёплое, контрастирующее с самóй уокерской сутью тело. – Легион отправлен в редакцию, я – сюда, ты – в отставку. Или Эрагон ещё не понизил тебя в чинах и званиях? Ковровых ожогов, вижу, не заработала. – Его руки гладят её ноги. Его презрительный тон выдаёт чувства ярче любых клятв. – Но это всего лишь вопрос времени, да, непризнанная?       – Твой король отправил тебя позлорадствовать, - ладонью женщина очерчивает подбородок, близкий к идеалу, и чувствует его пальцы сквозь ткань одежды, которыми маркируют её бёдра, - а ты удолбался опиумом по дороге?       – Гвардеец вытащил меня из борделя. – Зрачки у него превратились в крошечные мушки, и теперь она хорошо это видела. – Отмечал помолвку наедине с Мегги и Пегги. – Имена шлюх не сохранились в памяти. Винчесто гнул пальцы, а не девок минувшим вечером. Но ей об этом знать незачем. Найдись в Уокер хоть капля ревности во славу его имени, адмирон постарается слизать ту начисто. Губы женщины проходятся по скуле и оказываются на смуглой, пахнущей тем, чего между ними никогда не прорастёт, шее:       – Врёшь. – Она ещё раз втягивает носом запах и всасывает кожу, - от тебя несёт безнадёжностью, а не сексом.       – Мы это сейчас исправим. – Демон подкидывает её, заставляя привстать, и расстёгивает ширинку, высвобождая член. – Мне нравится твой халат. Он не требует дополнений в виде белья и вежливого обращения. – Ребекка лёгкая. Ребекка волшебная. Ребекка конченная. И сейчас он бы умер за неё, подсвеченную наркотическим огнём по контуру, словно она – святая, сошедшая в его лапы.       – Мне больно, - стонет, покорно раздвигаясь под натиском.       – Это несколько примиряет меня с действительностью, - почти не дышит ей в рот, занятый тем, чтобы просто выжить в Уокер. «И на твоей войне не будет пленных. Ты уничтожишь абсолютно всех…». ***       Мими злится на Дино, Виктория – на Люцифера, и в комнате витает атмосфера полной женской солидарности, нарушаемая ударом ноги в дверь. То, что это именно нога, ни одна из студенток не сомневается, потому что доски дребезжат и сокрушаются с жутким треском.       – Выходи. – Знакомый голос развеивает любые сомнения. Не поспеши она на этот наглый «зов любви», её вынесут отсюда. И, возможно, вместе со входом.       – К тебе, - саркастично фыркает демоница, рисующая в поезд макияж «Плачь и смотри со стороны». – Мой предпочитает делать вид, что меня теперь не существует. Твой – ломать стены. Отличных мужиков мы себе подыскали, Уокер! Вики тоже планирует пойти в поезд, потому что встречу с матерью требуется залить приличной порцией Глифта. И шлифануть неприличной. Её наряд соответствует её настроению. И её планам не суждено сбыться.       – Пришёл оскорблять моего папочку или мою мамочку? – Она выскакивает в коридор в белоснежном корсете и тугих, облегающих второй кожей брюках такого же пресвятого колера. Тут же производя сбой в персональных настройках одного демона.       – Ты решила покреститься?       – Я – христианка. – Такая себе, но было дело в года три, о чём она знает лишь с рассказов отца.       – Собираешься замуж?       – Если всё пойдёт по плану, ты получишь приглашение в первый ряд.       – Охуела?       – Да. Люций был бы рад смотреть ей в глаза, но не выходит. Удивительная способность титек Непризнанной – можно диссертации писать и научные труды защищать.       – Пошли со мной. – Он старается быть милостивым и готов прощать дерзость. Трудно точить зуб на женщину, которая носит такие корсеты. И в любой момент рада сдохнуть, оставляя тебя без себя.       – Размечтался. – Цедит Виктория. Но внутрь спальни не спешит. Во-первых, от него пахнет, как от сахарной ваты в Диснейленде. Не сладко, но так, что хочется проглотить. Во-вторых, он тоже в белой рубашке, и ей ужасно нравится смотреть, как на шее темнеют узоры и выпирает рисунок артерий. В-третьих, к двери наверняка прилипла Мими, и распахни она её сейчас, соседка точно заработает шишку. – Но могу дать контакты девушек по вызову. В соседнем Крусте есть неплохие профессионалки. Непризнанная из тех, кто всё делает ему на зло, - бесит, хамит, умирает.       – Сама пойдёшь или мне решить этот вопрос? – Глухо, низко, опасно. Но Уокер только лениво улыбается. И у кого нахваталась, дура безмозглая?!       – Только посмотри на нас. – Вдруг обводит рукой пустой коридор, вызывая желание проверить, нет ли в нём кого лишнего, жаждущего почить быстрой, но лютой смертью. – Четвёртый день, как я снова тут, а мы ругаемся чаще, чем за весь прошлый семестр.       – Нет.       – Что «нет»?       – Я не хочу этих идиотских разговоров.       – Понимаю, взрослеть больно, есть шанс порезаться. – Она хмыкает, вызывая очередную волну бешенства. Но всё, что хочется, это стереть с девичьих губ яркую помаду, делающую Уокер старше. – Не переживай. Поранишься – дашь собачке полизать. Раны взросления заживают.       – Утомляешь. – Он предпочёл бы злиться, подмяв Непризнанную под себя. – Поэтому либо шевели ногами и мозгами, либо окажешься на моём плече.       – Ты не можешь просто брать и уносить меня, когда тебе хочется! – Вики, наконец, прибавляет громкость и выходит из образа хлёсткой стервы, становясь собой, а не мамашей. Колоссальное влияние генетики: всегда есть шанс изгнать или истребить серафимскую родню, но её не вытравить из самой девчонки.       – Могу. – С наигранным спокойствием констатирует демон. И убедительно демонстрирует – это правда. ***       В фехтовальном зале Дилигента ночь, двое, буря. Возможны осадки в виде мечей и копий, вогнанных в ярости. Уокер требует телепортироваться с ней в Школу. Принц Ада выбирает оружие подостойнее.       – Ты решил отсечь мне голову и сделать из неё папье-маше? – Не выдержав, первокурсница подскакивает справа, наблюдая за его действиями.       – Я решил подарить тебе обещанный в Лигии подарок. Урок фехтования. Она напускает искусственной театральности:       – В эту чудесную звёздную ночь?.. Только ты, я и холодное оружие. Романтика-а! – А когда, собственно говоря, они стали махаться уже по любому поводу, впиваясь прилагательными и отвешивая оплеухи глаголами?       – Сегодня мы минуем ту фазу, где ты истеришь и горланишь плебейской девкой, - Люций удивительно спокоен. Пока. – И сразу перейдём к принятию. Я тебя сильнее и без меня ты не можешь вернуться в академию. – Он принял решение. И не ей и её обижулькам диктовать условия.       – Какое потрясающее заблуждение, что ты меня знаешь. – Вместо того, чтобы взять протянутый меч, девица отходит в темноту стены.       – Я тебя знаю.       – А я тебя ненавижу.       – Я тронут. – Хорошо, что Уокер «незрячая». Заметить, что точёный подбородок дёрнулся, не в её силах. У неё перехватывает дыхание, и требуется время, чтобы выдохнуть с долей обречённости:       – Ты ничего обо мне не знаешь, Люцифер. Ни фига не представляешь о моей жизни, которую я жила, и которая сделала меня мной. Ты не знаешь меня настоящую. Словно настоящей меня нет.       – Непризнанная, я видел тебя в позах, когда можно рассмотреть изнанку.       – Сообщу имперским трансплантологам, чтобы доставили мою матку в Чертог, реши я скоропостижно откинуться. У вас с ней близкие отношения. Не чета нашим.       – Я устал от тебя. – Всем тоном он копирует слова отца. Но студентка об этом не в курсе. Мысль в корне неверная. Он устал за неё бояться, воспринимая какой-то неполноценной калекой теперь, по возвращении. Вкупе с адским собственничеством и желанием думать и делать за Уокер, гремучая смесь не позволяет быть нормальной командой. «Анальный недосмотр» дал трещину, и теперь они в полном дерьме.       – Какую я люблю яичницу? – Блиц на миллион ливров. Вопрос прост, как азбука. Но Люций не знает ответа. И вертит на языке десяток шуток, каждая из которых неприличнее голой жопы, показанной Фенику вслед.       – Так хочешь говорить о яйцах, - он юлит и включает режим искушения, чувствуя себя тонущим на мелководье, – вместо того, чтобы облизать их?       – Какую. Я. Люблю. Яичницу. – Ирония и эротика приказывают долго жить. На сегодняшнюю ночь они списаны в утиль, как профнепригодные. – Что в этом сложного, любовничек? Просто скажи. Язык не отсохнет.       – Сказать что? – Взъерепенивается демон. Рукой ероша волосы, делает пару шагов назад, в центр зала, выхваченный теперь лунным светом, как каскадёр с клинком в объективе камеры. – Что я не знаю? Окей, Уокер, я не знаю. В душе, блять, не ебу, в каком виде ты предпочитаешь есть куриные эмбрионы! Довольна?!       – Нет.       – Тогда продолжим. – Устраиваясь в уголке рта, сигарета привлекает внимание. Пламя вырывается из пальца, явно нацеленное разжечь хворост под позорным уокерским столбом. И мужчина чертыхается пуще прежнего, огорчённый собственной бесконтрольностью, чуть не стоившей ему его колючих ресниц. – Я нихрена не знаю, какой твой любимый фильм. Не знаю твой любимый цвет. Когда ты села на велик и села ли. Как долго танцевала свои танцульки. Как сильно влюбилась в сына приходского священника. Как звали твою псину. Сколько, однажды, ты потратила в Атлантик-Сити. Твоё секретное место в детстве. Чей плакат ты целовала в двенадцать. И кто впервые засосал твой поганый рот. – Вокруг него дым, и Вики не уверена, что весь он – от табака. Какая-то часть точно исходит от злой, тлеющей кожи. – Я не смотрел все те сотни сериалов, которых, словно бургеры, херачит на стол западная культура, потому что хавают. Я терпеть не могу Землю, а те места, которые могут показаться мне интересными, ты – свобода, манда и независимость, – сочтёшь издёвкой над человечеством. И да, ебись ты конём, Вики Уокер, я понятия не имею, кто такой Бредли Купер, и почему он расстался с Ириной Шейк. Она хочет расплакаться от обиды. И треснуть по той же причине. Последнее почти воплощается в жизнь, пока Виктория в два шага подскакивает к Принцу. Но у него быстрые руки, а у неё – тонкие запястья… А значит они обречены быть вместе.       – Отпусти-и!       – Опусти-и! – Передразнивает он противным, якобы её тембром и сплёвывает бычок. Чистота фехтовального зала – не его забота. – А знаешь, что самое интересное? Мне, Маленькая Мисс Америка, даже в голову не придёт задуматься над такими вопросами.       – Потому что я, как зверюшка, Люцифер. Феникс, которого можно любить, но не требуется спрашивать. Он охуевает. Точнее слова ещё не придумали. И держит ладони без должной решимости.       – Ты обожаешь ходить босиком. – Мерной дробью вылетает из красиво изломанных губ. – У тебя три заметных шрама: на заднице, на коленке и… – судорожный глоток воздуха был почти не заметен, но он был, – …на спине, откуда растут твои крылья. Ты часто проверяешь, не застряла ли в твоих зубах еда, потому что, готов поспорить, ты носила эти земные штуки для прикуса в своей средней школе. С тех пор и привычка. Когда ты хохочешь слишком долго, ты начинаешь хрюкать. А когда плачешь, покрываешься уродливыми, белыми пятнами. Своего отца… - упоминание Пола Уокера способно создать прецедент, в рамках которого сына Сатаны смоет волной-убийцей, на девяносто процентов состоящей из непризнанного яда, - …ты причислила к лику святых много раньше, чем умерла на Земле. Ты плохо запоминаешь даты, но всегда ляпаешь с такой уверенностью, что твой Принстон ни разу не усомнился в твоих знаниях. Иногда, редко, ты хочешь казаться утончённее что ли… чёрт, это всегда так смешно, в эти моменты ты выглядишь как самая тупая тёлка на пафосе. – Он больше не держит её запястья, но Уокер так и не опускает рук. – Ты любишь одеваться на одной волне с мужиком, в которого влюблена. Осознанно или нет – хер тебя разберёт, Непризнанная. Но тебе в кайф, что сейчас на мне белая рубашка. И то блядское, небесное платье с Хеллоувина ты выбирала, рассчитывая на Диньдония и его бубенцы, сжимаемые тобой в кармане. – Забавно. Он до сих пор ревнует. Он, блять, до сих пор стоит на том балконе, проклиная мироздание за то, что все могут прикоснуться к девчонке, а ему надо сохранять лицо и не отрывать задницу от вершины пищевой цепочки. – Ты сóлишь всё, что берёшь в столовой, как беременная. Не удивлюсь, что ты посолила бы торт, прежде чем его стрескать, но ты не любишь сладкое. И ты бесстрашно поёшь идиотские песни – со мной в постели или в таверне у обочины, трезвой или пьяной, - тебя ничего не смутит. Она хлопает глазами. Очень большими глазами. И смотрит с немым удивлением. Но Люцию нечего ей предложить: он не станет рассказывать, как, отрастив крылья и вырвавшись из Чертога, проделал весь маршрут соревнования первокурсников, стараясь обнаружить ещё немного Уокер в своём измерении. Он за всю блядскую жизнь не признается, как сжимал глотку бармена на том постоялом дворе и ковырял все его воспоминания, пока не дошёл до трёх красных плащей, хрипящего клавесина и этой трюкачки, громоздящей зад на стойку и голосящей с задором, который бывает только у двадцатиоднолетних девчонок из Нью-Джерси. Он никогда ей не сообщит, что понимать, что её больше нет, что её нет совсем, что её нет здесь теперь уже нигде, это даже хуже, чем обнимать мёртвое тело. Но и про тот рассвет он тоже не разболтает. Люцифер тогда и сам себе не мог объяснить, какие ответы ищет. А потом понял – ничего он не ищет уже, не ждёт, не верит. Голодным псом идёт по тропинке из хлебных крошек, которые она оставила своими кровавыми отпечатками на декабрьском снегу, и слизывает всё, что имело отношение к Непризнанной. Потому что знать не знает, как поставить на паузу этот пиздец и отмотать всё обратно. Не было ни идей, ни мыслей. Нажраться в лоскуты? Купить опиум и отъехать с ним в полный красок трип с мелочной надеждой, что в нём будет вполне себе живая Уокер? Или вернуться в Школу и перетрахать всё, что движется, а что не двигается, подвигать и трахнуть? Этого рассудок даже не подбрасывал. Всё в голове было занято ей одной – с давно холодной кожей, с давно омертвевшим лицом, в давно не белом, поминальном платье. Он придумал миллионы способов её спасти. Свести с дороги. Заставить остановиться. Вернуться. Выжить. Жить. Здесь. В Империи. И ненавидел себя, рисуясь тем, кто, наконец, выдал эффектный подъёб спустя три дня после диалога. Наверное это называется «страдать», демон не ручается за точность определения. Он никого не хоронил, никого не отпускал, ни с кем никогда не прощался. И слово «навсегда» существовало лишь в книжках – тех самых, пропитанных человечиной, которые не рассказывали, как жить дальше, оставляя героев со сраной дырой меж рёбер, в груди, ещё глубже. Для того, чтобы забыться, его память оказалась слишком плохим союзником. Самоуверенная сука, раз за разом подкидывающая картинки, которым вырезали крылья. Настолько же полная, насколько он пуст. Наверное, спустя годы, десятилетия, века, он даже сможет закрывать глаза, не слыша, как в желобах алтаря булькает её кровь, подёрнутая морозом. Наверное, рядом будут другие женщины, к которым он никогда не позволит себе испытывать что-то, больше желания. Наверное, время зарубцует шрам на боку, сквозь который из него что-то выдернули, и у этого «чего-то» были серые, горящие особым светом зенки. Наверное, когда-нибудь станет легче: «Но сейчас я не вывожу, спасибодосвиданияидитенахуй». В феврале в академии было невыносимо. Липкая жалость и случайные обрывки разговоров об Уокер в прошедшем времени – как свидетельство «Всё кончено». И не захочешь верить себе, так другие поддакнут, подтвердят, согласно затрясут сытыми щеками. Он погряз в презрении, как пьяница – в дешёвом пойле. Кто придумал эти дерьмовые «Если любишь – отпусти» и «Принимай меня такой, какая я есть», если он не может отпустить? И принять её отсутствие тоже не может. Едва хватает на то, чтобы не спускаться на Землю, лишь бы не убить. И искать-рыскать в поисках ещё одного кусочка Уокер, пока не проглотит всё, что она успела собой сгенерировать. Однажды, рассекая коридор после пары, на которой не расслышал ни слова, включился, только когда ладонь легла на ручку девичьей спальни второго этажа. Дёрнул, не рассчитывая на успех, но Мими не было, а дверь распахнулась. То ли демоница забыла, то ли забылась, прокажённая сейчас той же потерей. В спальне ничего не изменилось, хотя должен был рухнуть потолок, стены – сложиться карточным домиком, а пол – прогореть во славу Вельзевуловой работёнки. Это поразило настолько, что Люций просто пялился на чужой, не застеленный матрас, как на монстра из кошмарных снов. Его мир раскололся на части и истёк кровью, а из обтянутого тканью чмошника даже пружины не вылезли, чтобы показать ему средний палец. Он чувствовал себя ужаснее, чем ужасно. Это было единственным, что удерживало от решения залезть в комод и утонуть в её белье. На Непризнанной всегда было слишком мало трусов, а сдохнуть среди кружева дочери Мамона – не то, о чём он когда-либо грезил. Люцифер знает, он её спас. И у Люцифера нет никого, кто мог бы спасти его. Он вписывается лицом в створку двери, резко разворачиваясь к выходу. Но и этого оказывается мало, чтобы протрезветь от нехватки Уокер в гелиоцентрической модели их Вселенной.       – Марсианин. – Виктория думает дольше обычного, понимая, что из него больше ни слова не вытянуть. – Мой любимый фильм «Марсианин». – Ей было шестнадцать или около того, когда она ходила в кино на премьеру. Места для поцелуев и кавалер на вечер не сбили с истинного джедайского пути. Парень остался ни с чем, а она вынесла тонну впечатлений и чужой попкорн.       – Любишь фильмы про космос. – Как и книжки. Он помнит. Констатирует фактом. И рад, что пелена воспоминаний рассеялась – она всё ещё слишком частая. Даже сейчас. Особенно сейчас.       – Люблю фильмы про желание жить.       – Выжить. – Видимо оскароносные ленты не миновали и двухтысячелетнего дьявола.       – Одно без другого невозможно.       – И это всё, что тебя зацепило?       – Люций, - она привстаёт, чтобы потереться кончиком носа, потому что гололёд между ними кончился, - там растят будущие чипсы, нарушают правила и не плывут по течению, а Метт Деймон… Первый. Космический. Пират! – Её такой улыбкой можно выносить банковские хранилища. – Мне просто не могло не понравиться.       – Картошка на собственном дерьме… - Вики не знает, как должно выглядеть божество высокомерия. Но интуитивно догадывается – ровно так, как он.       – Твой батя оценит, - не справляется со смехом мужчине в губы, - покажи ему. – В ответ не справляются с тем, чтобы её не целовать. Лучшая неисправность из всех ошибок мироздания. ***       Глаза он открывает резко и сначала просто собирает картинку в единое целое. За окном ещё темно, но на востоке уже светлеет первая полоса рассвета, и от распахнутой створки несёт мокрыми камнями и рыхлой, сырой землёй – ливень только завершился. Сна Люцифер не помнил, но готов был биться об заклад, оно – к лучшему. Слишком ясные сны в их мире – признак пророческих видений. А, раз он проснулся, там ни чем приятным не намазали и счастливым не посыпали. Опустив ресницы и чуть склонив голову, мужчина угождает носом в девичью макушку. От волос пахнет мёдом, ромом, уокеровщиной от «А» до «Я знаю, как лучше!». От всей неё за версту разит главной героиней и искусным навыком переворачивать жизнь с ног на голову, Минувшей ночью было особенно хорошо. Она была нежной, сладкой, податливой, чертовски покорной. Открытой, тугой и мокрой Непризнанной. Она выгибалась, подставляла свои дырки под его член, стонала его имя, перекатывая каждый звук на губах, забирала его язык в плен рта и кончала – дико, животно, - пропитывая постель всеми соками. Минувшей ночью гроза прошла мимо, почти не замочив их поздним вечером в Дилигенте, поэтому всё хорошее началось уже там.       Наступал – потный, прекрасный, опасный, с налипшими на лоб прядями волос, - и, конечно, выбил меч из рук. Оружие, со звоном упавшее на пол, откатилось куда подальше.       – Раздевайся, - острие уткнулось в ложбинку на шее. Люцифер медленно повёл им ниже, намеренно очерчивая полушария груди в корсете.       – Ты имел ввиду «сдавайся»? – Девица хмыкнула и отступила к стене. Слишком поздно понимая, что сама себя загоняет в ловушку.       – Что имею, то и введу, В и к т о р и я. – Он улыбнулся той улыбкой, от которой делать заказ в секс-шопе бежит даже самая затюканная монашка. – Раздевайся. Ты проиграла.       – Не вижу, чтобы я лежала на полу и молила о пощаде. – Руки начали инстинктивно шарить за спиной, пальцы нащупали какую-то палку. Сгодится!       – Планы изменились. – Мечом мужчина ловко подхватывает шнуровку по центру и начинает вспарывать сплетение одно за другим. – Будешь лежать подо мной, - раз, - молиться на мой член, – два, - и испытывать оргазмы, а не моё терпение. – Три.       – Или нет! – С задором исполняя роль клоуна из детского коробкá, первокурсница скрещивает свою деревянную «шпагу» с его оружием. Что ничуть не мешает упасть корсету. Войди кто в зал Дилигента в эту ночь, оценили бы экспозицию: полуголый Принц Ада, полуголая Непризнанная, мечи и палки, татуировки и соски́. И Уокер так лихо вертит древкóм копья, которое заполучила ценой собственного гардероба, что Люций даёт ей выиграть. А она – даёт ему.       – И где ты научилась крутить шестом? – Полчаса спустя истомлённая, взмокшая парочка растекается по каменному полу. Среди обрывков того, что было корсетом. И деталей того, что было доспехами. Веками стоявшими в углу, пока в них не впечатали тело одной смертной девицы, навсегда нарушая целостность металла.       – Знаешь, что делает фронтвумен чирлидеров? – Школьница мечтательно прикрывает глаза, вспоминая эти ощущения: прыжок, поддержка, и она на самом верху пирамиды из аппетитных студенток Принстона. Чернокожая Мара закручивает флагшток с «Тиграми», пока он не оказывается в руках Вики. Полотно с эмблемой обязано реять, а значит вертеть ей его на зависть всем азиатам с их боевыми искусствами. – Размахивает флагом так, как вам со своим оружием и не снилось. «Значит первобытная палка, дикая женщина?.. Узумская сталь – прошлый век. Вернёмся к истокам. Никаких новаторских послаблений… Голая, отважная и с дубиной». Надо будет заказать ей двустороннее копьё. Лет через семьсот. Потому что пока он очень занят – внимательно следит, как широко и мокро она проводит своим бесстыжим языком по его паху и воинственно захватывает член в распухшие, им же растянутые губы, снимая всю усталость.       – Вставай, нам пора. – Это звучит почти нежно. И, в совокупности с рукой, скользящей по впалому животу, способно победить в конкурсе растления по всем ключевым номинациям.       – Ещёпятьминуточек… - Вики бормочет в широкое плечо классику студенческого утра. – Даймнедоспать… Но Люцифер делает вид, что услышал только «Дай мне». А пальцы между её ног довершают остальное. ***       В пару к Ади и Сэми добавили Лору и от былого шутовства демона не осталось и следа:       – Надеюсь, ты упадёшь в медвежью яму, пока мы чешем через лес, Палмер. – Мстительно так, что даже ладонь сокурсника на локте не сбавила агрессии. – Вызволять я тебя не стану.       – Что ж, это хотя бы лишит меня необходимости делать вид, что меня не существует, - непризнанная вышла за ворота первой.       – Я дружил с Моникой с самого детства! – Рыжий выплюнул это, не прожевав как следует. – Ты не стóишь даже её мизинца. Пальцы Сэми впились любовнику в запястье:       – Прекрати.       – Почему? – В радужках плясали языческие боги. Злые, как любые Всевышние. – Потому что надо соблюдать твой хéров, ангельский этикет-шметикет?       – Нет. Потому что она уже семестр живёт с ощущением, что не стóит и мизинца. – Брюнет проговорил это тихо, но отчётливо. – И хуже, чем сейчас, ей просто не сделать.       – Вместо законных выходных мы чешем в ебеня. – Руку он откидывает, но насиловать спину Лоры прицелом глаз перестаёт. – Я бы предпочёл задание Уокер, раз пошла такая пьянка. Ту поставили в пару с Мими и Высочеством, словно игнорируя факт порочащих связей. Хотя Динозавр, затёсанный среди этих троих, вполне мог служить противозачаточным средством.       – Это всего лишь практика, - легкомысленно и благодушно фыркает Сэми. – По началу мало кому нравится, но потом ты войдёшь во вкус.       – Про анальный секс говорили так же. Не удержавшись, ангел хохочет:       – Ади, клянусь, ты первый во всех трёх мирах, кто сравнил сборку гербария с анальным сексом! ***       Вики и не думала, что можно настолько уставать. Слово «затрахаться» подходило ещё больше. Поляна, на которую они вышли, выглядела безопасной. За пять дней скитаний, включающих и драку, и преследователей, и побег, этого оказалось достаточно, чтобы дать себе ночь на перевести дух. Темнота кралась быстро и бесшумно, а значит лагерь следовало разбивать в темпе.       – Малышка Мими, разведи огонь, - толку от неё с ранением мало, но пусть думает, что она – не обуза. Полчаса спустя Уокер уже выступала хуже гуннов, что разоряли Китай. Рюкзаки были быстро вскрыты и раскурочены. Наконец, вытряхнув всё в одну кучу, она провела неутешительную ревизию – из еды у них оставался только крем для рук.       – Отличный выбор, - девушка помахала демонице тюбиком. – В Сефорé стоит столько, что можно слизывать с пальцев, фантазируя, что это десерт.       – Пожалуйся мамочке в Цитадель, почему нас не уведомили о погоне! – В сердцах рявкнула подруга, но тут же остыла. Раздробленное колено больше не кровоточило, зато болело адски. И это давало такой славный, такой замечательный повод заныть, обеспечивая себя пленом рук единственного на всей планете сына Фенцио, что она тут же не преминула им воспользоваться. Люций закатил глаза при виде воистину богохульного зрелища. Весьма вовремя они закатились в сторону Непризнанной. Закопавшись в очередную торбу без особых надежд, она нагнулась к земле и мельтешила задницей всего в паре метров от него, создавая совершенно не походные настроения.       – Сядь.       – И не подумаю, - гулко донеслось сквозь ткань мешка. – Я надеюсь найти провизию в этой толще ткани. – На самом деле Вики зацепилась волосами за одну из пряжек. Но не сдаваться же ей без боя?! – А, может быть, и русский цирк…       – С нами две бабы и ни одна не взяла припасов в достатке. – Если её бёдра продолжат свои волнения магнитудой в десять баллов, он просто унесёт её к ручью и прекрасно проведёт время вместо ужина. Что-что, а личные демоны, обитающие внутри, точно не останутся голодными.       – Я взяла, - провыли из рюкзака. – И вы все с удовольствием трескали мои чипсы! – Холщовый «враг» оказался побеждён, Вики выпрямилась, скидывая пустой мешок наземь. – Не напомнишь, это было три или четыре дня назад?       – Будь в твоей сумке столько же еды, сколько в ней майчонок, - он поднялся с бревна, оказываясь близко-близко, - мы могли бы держать оборону годами, Уокер.       – Плохое время для ссор, - рассудительно заметил ангел.       – Это не ссора, - хмыкнула ему на ухо брюнетка. – Это прелюдия. На несколько секунд на поляне воцарилось наэлектризованное молчание. Пара лиц не сводили друг с друга глаз, пока два других лица не сводили глаз с этой пары.       – Вставай, - наконец, не глядя на Дино, но явно обращаясь к нему, бросил Люцифер. – Нужно кого-нибудь прирезать.       – Что? – В тоне читалось сплошное недоумение. – Совсем из ума выжил?       – Вырождающаяся фракция. Интеллект на нуле, - демон возвёл взор к оперативно покрывающемуся звёздами небу. – Предпочтёшь оставить их голодными, Диньдоний, и они убьют нас раньше, чем столичные ублюдки. Мими сообразила быстрее всех:       – Давай я пойду на охоту, - бодро подскочила с места, но тут же схватилась за ногу, грубо, по-земному выругавшись.       – Сиди, женщина. – Инфернальный отпрыск крутанул в руках мечи, насмешливо указывая остриями на девушек. – Обе женщины. – И двинулся в темноту леса, не сомневаясь, что пернатая жопа тащится следом.       – Кого мы будем ловить? – Через пару минут Дино нагнал сокурсника. В руках он сжимал плохонький, казённый меч из школьной оружейной. И адский Принц не был уверен, что тот – не бутафорский.       – Во-первых, не мы, а я. – Люций шёл вперёд, слабо реагируя на бесполезный поток слов. Сконцентрированный, идеально прямой – самый опасный хищник нынешней ночью. – Во-вторых, не ловить, а загонять и убивать.       – Премного благодарен за эту минуту философии. – Надменность выбешивала. – Но если ты хочешь, чтобы я поучаствовал в охоте, тебе следует озвучить план.       – Обходим Варшаву, огибаем Вену и нападаем на Берлин.       – Берлин?       – Если, конечно, не хочешь воевать на стороне противника.       – Противника? Внезапно брюнет замер и выставил ладонь с требованием помолчать. Впрочем, в случае с демоном, жест, скорее, значил «Завали хлебало».       – Так, - выдал уже спустя мгновение, - кабаны в той стороне.       – Кабаны? – Дино отказывался понимать происходящее.       – Сын школьного учителя, ты решил прожить вечность, общаясь исключительно вопросами?       – С чего ты взял, что тут водятся кабаны?       – Прорицательница с Адских Пустошей нашептала мне, что в рассвете лет я отправлюсь охотиться с победителем конкурса имперских дебилов и на нас нападут кабаны. – Люцифер глумливо разрубал бурелом мечами, шествуя дальше. – Или мы – на них. Если не будешь пиздеть без умолку, когда подойдём ближе.       – Что?       – Скифа и Церцея, блять! – Он развернулся и уставился на попутчика. – Скажи, в вашей семье принято бить младенцев головой о камин? Раньше я только подозревал, что ты – идиот. Теперь это вижу. – Снова двинулся сквозь кусты, заметно поредевшие под воздействием узумских лезвий. – Мы сидим в дубраве. Вся кора на деревьях свежеподрана. Так делают кабаны, когда хотят стрясти жёлудей. Значит и стадо где-то поблизости.       – Ого, - оскорбиться не вышло. Гнев сменился удивлением. – Значит вас, наследников престола, и на охоту возят? – В модной одежде, которая до сих пор выглядела так, словно её только сняли с вешалки, Люций меньше всего походил на человека, способного ориентироваться в дикой природе.       – Нам дают разностороннее образование. В этом и смысл. – Не станет же он ему по-братски, по-пацански затирать, как отец любил устраивать охоту в Цибийских чащах и брал его с собой. – Так что пока малышка Мими – куда бóльший мужик с яйцами. Она тоже умеет ловить живность.       – Я быстро учусь, - выплюнул ангел. Понимая, что даже в самые лучшие годы уровень воспитания в его семье ни на ливр не приближался к аристократам. Дальше шли в полной тишине. Демон убрал мечи за спину, перестав вырубать пролесок, а шаги его стали невесомыми. Дино старался двигаться в ногу. Зрение быстро приноровилось к темноте, а слух начал чутко реагировать на каждый звук: шорох грызунов в оставшейся с прошлой осени листве, протяжное уханье птиц в отдалении… Пока, наконец, ухо не уловило разномастное похрюкивание. Люцифер вскинул руку, останавливая. За можжевеловыми зарослями кипела бурная, ночная жизнь. Не меньше двух дюжин кабанов – от крошечных поросят до огромных, острозубых хряков, - лениво вытаптывали и без того лысую лужайку, будто не знали, что все законы этого мира уже рушатся и вот-вот полетят к чёрту. Голос истинного мыслителя в голове ангела тихо подметил, что плевать окружающая среда хотела на их бессмертные перемены. И что, не останься на планете ни одного Крылатого, лес всё также будет расти, солнце – светить, а кабаны – безмятежно толстеть и бегать. Вот он – истинный повелитель всего – сама природа.       – Серый. Слева, - глухо шепнул демон. – Обойдёшь вдоль поляны и выйдешь к стаду вон оттуда, - указал на прогал в зарослях. – Беги на них и создавай больше шума. Библию потрынди, молитву почитай. Что вы там обычно делаете…       – Зачем к ним выходить? – Дино приподнял своё позорное оружие. – Когда можно метнуть.       – Не можно. – Ловким жестом спутник обрисовал диспозицию животных. – С такого расстояния взрослого кабана не убьёшь. Только потревожишь сборище. Или, - он ухмыльнулся, - хочешь вальнуть молочного поросёнка? Поищем и вырежем первенцев в помёте, как это у вас, у белокрылых хмырей, принято?       – Они побегут в твою сторону. – Выпад ангел проигнорировал.       – И это ровно то, что мне нужно.       – А если… - начав озвучивать мысль, блондин осёкся и понял, как это было необдуманно.       – Что «если»? Если я умру, затоптанный стаей кабанов? – Люций едва справился со смешком. – Поклянись донести мои дьявольские мощи до Уокер, чтобы она умыла их слезами. И проследи, чтобы оставалась безутешной и одинокой до конца вечности.       – Ты – идиот, сын Сатаны. – Учительский отпрыск едва остановил себя от дружеского толчка в плечо. – То есть я их гоню?       – Гонишь. – Пожали плечами в ответ. – Их. И по жизни. И время закрутилось. Стоило сыну Фенцио исчезнуть в чаще, Люцифер занял идеальную позицию: практично оставил себе простор для манёвра, если потребуется взлететь, но всё равно загораживал путь отступления. Кабаны поменьше при виде препятствия будут разбегаться в стороны, но взбудораженные шумом неясной угрозы взрослые рискнут ринуться напролом. Тут-то он их и встретит. ***       – Понравилось? – Демоница вопросительно уставилась на Непризнанную. Колено заживало и раздражало сильно меньше, чем грязь под ногтями.       – Старинная песня, - констатировала Вики. – По какому поводу её у вас поют?       – Это древний гимн Нижнего Мира. – Брюнетка похлопала по деревяшке приглашающим жестом. Всё то время, что она заливалась соловьём и регенерировала, Уокер наводила суету. Оказалось, что земные девчонки очень неплохо умеют организовывать стоянку на ночь из вереска, набитого в опустошённые рюкзаки. Или, как точнее сформулировала сама Виктория, «из говна и палок». – Меня ему мама научила. Его пели невесты своим женихам, матери – сыновьям, дочери – отцам. Одним словом, все и всем. Провожая в бой, из которого могут не вернуться. – Говорила Мими тихо, но в ночи, в прохладном лесу голос казался колокольным звоном. – Хочешь, и тебя научу? Признаться честно, демонице было неуютно. Теперь, когда мужчины ушли, и они остались вдвоём, каждый случайный шорох заставлял дочь Мамона внутренне вздрагивать. Полудикарские условия – совсем не её. Чего, на удивление, нельзя было сказать про соседку. Вики вела себя, как заправский странник-следопыт: легко справилась с костром, вздумавшим тухнуть, и, надо же, соорудила всем лежанки. Фыркнув, Мими не выдержала, поинтересовалась, откуда столько опыта, и услышала целых две приличных истории про лагерь скаутов и одну – совсем уж весёлую, но неприличную, - про студенческую попойку.       – Давай, - с жаром поддакнула Виктория и плюхнулась прямо на землю, откидывая голову на бревно, где сидела сокурсница. – Ночь придёт..?       – Ночь придёт, И Луна взойдёт. Ты на бой, простившись, Отправишься вперёд. С неба обрушены Отрезанным ломтём, Отстроим заново Наш просторный дом. – Затянула демоница. Слова вязли на языке простотой, и Вики начала подхватывать.       – Ночь придёт, И Луна взойдёт. Смерть, тебя целуя, На поле брани ждёт. С неба обрушены Отрезанным ломтём, Мы посадим дерево И вместе заживём. – Девичьи голоса сплелись, порождая странную, удивительную картину.       – Ночь придёт, И Луна взойдёт. Отгремят все битвы И закончится поход. С неба обрушены Отрезанным ломтём, Нашим детям песню В назидание споём. – На краю поляны замерли два силуэта. Сил нарушить чудесный морок у парней просто не оказалось. Зачарованные, сами себе напоминавшие моряков, угодивших в плен сирен, они стояли и слушали, как девушки пели, а Люцифер ещё и мысленно повторял слово в слово. И каждый думал о своём, но всё равно об очень одинаковом. Когда-то давно эту песню исполняли их предки, а теперь они сами – как те герои старых баллад. Несут добычу, херовы добытчики, пока женщины поддерживают очаг, чтобы потом рожать сыновей. И мир вокруг – дик и опасен. И ветки над головами – хищные и первобытные. И разница между тем, что есть сейчас, и тем, что было двадцать тысяч лет назад, почти отсутствует. Все события последних пяти дней – тому подтверждение.       – Ночь придёт, И Луна взойдёт. Коли не дожить мне, То в пучину тёмных вод В путь отправь последний, Не испытывай вины. Погибаю, чтобы Больше не было войны. – Едва выдохнув последнее, обе резко замолчали.       – Мы не умрём, - тихо, от чего-то шёпотом, всё-таки выдала демоница. Материнским жестом она отодвинула прядь с лица подруги.       – И они – тоже. – Вики отрицательно замотала головой.       – Не сегодня, - тушка кабана упала рядом с Непризнанной. – И точно не от голода. – Надменно послышалось сверху. Всю дорогу обратно дичь тащил белокрылый мальчик-колокольчик, но не отобрать у него добычу под занавес и не бросить к ногам своей женщины Люций просто не мог. «Охуенный я – добытчик, Уокер? Будешь мне петь?! Будешь петь нашим детям?! Рассказывать сыновьям, какой я заебись, если я, однажды, заебусь и уже не открою глаз? Рыдать из-за меня будешь, пресвятая шлюха Виктория? Любить меня до своего последнего вдоха-выдоха? Страдать в одиночестве? Поклянёшься? Об заклад разобьёшься? Потому что уже никак иначе быть с тобой и мной не может… Ты – предел. Мы – на пределе. Там, после тебя, уже ничего и никого не будет, м и л а я…». Она тут же вскочила, замечая, что лицо у него сияет, а на руках, шее и подбородке виднеются следы крови:       – Дрался со свиньёй? – Так хотела сменить необычность настроений, что с треском провалилась по этой клоунской дисциплине.       – Нет, - Люцифер послал ей шальную улыбочку, - Динозавр держался с плебейским благородством. – С театральной разочарованностью развёл ладонями. – И мы с ним не подрались.       – Ручей в той стороне, Высочество! – Окрысилась Мими, которая первой ринулась освежевать тушу. – А в моей руке нож.       – Проводи меня, - бархат губ коснулся непризнанного ушка. Почти не слышно. Абсолютно неизбежно. Но точно в цель.