Завет

      Седьмое апреля началось с проблем, засквозивших из всех щелей лазарета. Во-первых, Варваре выкатили счёт, несогласованный с епархией в далёкой России. Во-вторых, батюшка Варсофоний изволили сгинуть неведомо где. Подозревая худшее, Комарова исследовала все отделения и этажи, вовлекая в этот странный кордебалет местный персонал. Одни смилостивились уговорами, иные – уговорами и шестизарядным огнестрелом, любезно воткнутым за резинку монашьих чулок. Неопытные янки, введённые в заблуждение богоугодным одеянием Вари, наивно полагали, что она – послушница, странствующая с миссионером. И только Православная Церковь знала: девица прежде всего опытный охранник, внештатный агент разведуправления и ликвидатор, а, уже после, помазанница Божья, нацелившаяся принять постриг по возвращении на Родину.       – А подвал обыскали? – Воскликнул словоохотливый медбрат по имени Клайв. Всё время он не прекращал жужжать про некую Одри, которая, возьми и сама сделай ему предложение на днях, не столько по большой любви, сколько по залёту. Поэтому и фраза «Отец ребёнка точно я!» прозвучала не менее четырнадцати раз.       – У вас есть цоколь? – На отличном английском поинтересовалась монахиня. – Туда я ещё не ходила. – Сдвинув бёдра, она убедилась – метательный инструментарий с собой. Ну, мало ли, вдруг патронов не хватит…       – Там морг. – Задумчиво протянул мужчина в халате. – И подсобные помещения. А ещё прачечная. Я вас отведу! Спуск на лифте занял больше времени, чем Варвара планировала. Сначала пришлось пропустить медсестру с пациентом в кресле, затем – кастеляншу с тележкой грязного белья. Поэтому, когда в кабинку захотела втиснуться очередная порция работников учреждения, девица как бы случайно продемонстрировала мачете, ловко пристроенное в голенище сапожка, и сбавила наплыв тех, кто не любит ходить по лестницам.       – Начнём с усыпальницы. – Оказываясь на минус первом этаже, Комарова буквально чеканит каждую букву.       – Это вот ту… Господь Всемогущий! – Распахнув тяжёлые, покрытые паутиной еле заметной наледи двери, Клайв Хили так и замер в проёме. Зрелище открывалось презанятное. На полу, припав к холодильной установке, утыканной многочисленными камерами хранения, спал грузный мужчина в смешной, больничной сорочке. Прямо в руках он сжимал крест, а саму ладонь, богато увенчанную перстнями, выставил вперёд, словно опасаясь, что нечистая сила может явиться к нему в любой момент.       – Батюшка! Нехристи! – На незнакомом наречии закричала спутница медбрата, жадно втягивая воздух. Алкоголем не пахло. В морге не пахло ни чем кроме одиночества. Но когда Варсофония удалось растолкать, добродетельную девицу Комарову стали посещать странные мысли: «А может ну его, постриг этот… Попу нужна попадья… Святой человек!», - она ведь даже не сомневалась, вверенный ей прелат пустился во все тяжкие, но оброненные спросонья слова прозвучали молитвой и личной индульгенцией.       – Пусти, Варька! – Он сам решил встать. Почти получилось. – Ключ я потерял, понимаешь… Ключ! Тот самый! – Ударил себя в грудь и тут же погладил прорезь в одеянии, где раньше красовалась бирюлька. – Его носил мой отец – приходской пастырь. Дед – монах. Прадед – священник из самого Петергофа. Прапрадед – аскет из… Понимая, что такими темпами батюшка дойдёт и до обезьян, от которых они все произошли, Варвара прервала поток сознания коротким, но совершенно неожиданным вопросом:       – А что тикает во-о-он в том ящике? – У неё с детства был прекрасный слух. Реакции. И навык смотреть матом.       – …пошёл искать, набрёл на эту юдоль скорби и как давай отпевать… - всё не унимался толстый мужчина, потрясающий распятием. – Тикает? Что тикает? Бусурманские штучки-дрючки! Не от истинного Бога нашего, Иисуса Христа, вот это всё!       – Может и не тикает, - поправилась Комарова, аккуратно обходя нужный ящик. – Но звуки производит. – Помогите мне, - шикнула на английском Клайву. – Дёрните на себя. Возражать женщине, использующей вместо шпильки для волос укороченный клинок, медбрат не рискнул. И ровно в этот момент ещё один пункт грандиозного плана, однажды состряпанного в ином измерении, окончательно рухнул на грешной Земле. ***       Поведение Маля становится проблемой. Едва экземплярист покидает дом наместника, парень устраивает им истерику похлеще ребёнка, впервые попавшего в «Ангельские сладости Тизиллы». Сначала орёт что-то про право выбора, за которое они все тут сражаются. А потом багровеет в ответ на комментарий Торендо «Шлюх своих сероглазых будешь выбирать!», от чего в гостиной со звоном вылетают все стёкла. Хорошо ещё, наружу, но двух гард у входа исполосовывает до крови. Берд был очень недоволен. Он несколько дней приводил муниципалитет в надлежащий вид, а теперь всё требовалось начинать с нуля. Ещё больше адъютанта был недоволен сам Саферий. Мощь грязнокровки растёт, амбиции тоже, а мозгов не прибавляется. Их собственноручно вылепленный Мальбонте не управляет силой, которая начинает пугать. Пришлось по-простому, по-мужски вточить в оттопыренное ухо. Драться вчерашнего школьника не учили, и, от неожиданности, он осел и начал смешно лепетать извинения на грани подхалимства.       – Саферий, ты у себя? – Не дожидаясь реакции, Торендо зашёл в кабинет. Как всегда абсолютный в своей мерзости. Более неприятного, способного на всё «союзничка» ещё поискать. Ни одной иллюзии на счёт серафима у демона не имелось: стоит лишь пригореть его небесной заднице, или кто другой повысит цену, белокрылый сдаст их миссию и «Мессию» с потрохами или с удовольствием воткнёт в спину нож и скажет, что так и было. – Смотри-ка! – Он метнул на стол газету и развалился в кресле для посетителей без приглашения. У Саферия с его военной карьерой и строгой субординацией скривилось лицо.       – Отлично выглядят вместе, – он скользнул взглядом по свежему номеру «Вестника Преисподней». – Жаль, что голубки обречены на разлуку.       – Разлука лишь укрепляет чувства! – Вот его, Торендо, например разлучили с крошкой Августиной. Или как её там звали изначально?.. Он не помнил. Выкупил девчонку в провинции Барах Верхнего мира как раз в августе, наградив соответствующим именем, в семье настолько бедной, что родственники сразу поверили деловитому господину, разглядевшему потенциал Высшей в их кровиночке. Возможности столь юной особы земных одиннадцати лет, впрочем, и правда поражали. Не каждая так садится на шпагат и почти не плачет, когда он её… – Какие у нас планы дальше? Я хочу быть в курсе. Саферия покоробило это «нас». Он был бы рад обойтись без напомаженного хрыча из Цитадели. Своих личных денег имелось в достатке. Но у Торендо были связи там, в верхней столице, а у офицера Адского Легиона им просто неоткуда взяться в окостенелом Раю.       – Завтра Маль пройдёт через местную свадьбу и превратит воду в Глифт. – Это они уже тестировали. Мальчишке выдадут порошок, красящий синим, а в первых рядах зрителей якобы случайно окажется их человек, который попробует напиток богов и завопит, что это – чистейший градус. Пока будет царить вакханалия, люди Саферия заменят графины с водой на алкоголь. Он уже куплен. Самый дешёвый… но простолюдинам многого и не надо. – А во второй половине дня он окажется на рыбацком судне и направит то в заводь, в которой отродясь не водилось рыбы.       – И рыба там будет? – Торендо гипнотическими движениями тонких, узловатых пальцев приглаживал свои волосы и всё больше напоминал паука.       – Улов будет таким, что им не хватит трюма, и весть разлетится по другим рыболовным уделам. – Под чутким руководством Берда рыбе там уже второй день закатывали пир на весь мир, подкармливая, как не в себя.       – Интересные мы мужчины! – Залихватски присвистнул ангел, одобрительно кивая. – Ты же понимаешь, ещё немного огласки, и сюда примчат либо наши воители в латах, либо твои однополчане? Торендо не слишком парился на этот счёт. Пока он не повязан ливрами и кровью, плюнуть на любые обещания – вопрос пары минут. Договоры созданы, чтобы их нарушать. Но сколько же у него интересов, помилуй Шепфа, которые хочется воплотить в жизнь. Братоубийственная бойня в Нижнем мире? Хорошо. Война между обоими Царствами? Очень хорошо. Получить должность Главного Советника на обломках рухнувшего бытия при мальчишке, уверовавшим в небылицы? Идеально. А потом можно и от самого Бонта избавиться. Чокнутый паразит: вчера – присосался к Школе, сегодня – к их кошелькам. Такие хуже всего, свои пороки они возводят в истину, а не пытаются скрыть, наслаждаясь втайне, как принято у истинных аристократов вроде него. Вот и Уокер-младшую этот пацанёнок не заслужил, чего нельзя сказать о Торендо. Он с ноября знает о её связи с Люцифером, но помалкивает же. А значит вот и приз – бонусный артефакт к основной награде. Медаль из золота к кубку её матери. Вики уже не юна по его меркам, но есть в ней дух свежести, что привлёк с самого начала и не отпускает до сих пор.       – Именно это я хочу с тобой обсудить. – Саферий осмотрел комнату, словно оценивая, годится ли она для данного разговора, – в Легионе есть пара нужных человек. Они проводят… беседы. Там достаточно недовольных. Что т ы можешь предложить по Небесному Войску?       – Им управляет Гавриил, – захохотал серафим, – это уже показатель. Он – предан Цитадели. Самоотвержен. И туп, как пробка. Это будет несложно. Нам просто нужно связаться с Йором. ***       Все надежды вернуться в Школу и выспаться разбиваются о возглас Мими:       – У нас пара у Мисселины! – Она как-то странно выглядит сегодня. В одежде ничего вызывающего. Это пугает. – Переодевайся и догоняй. И не пропусти ужин, Уокер. У тебя есть новости, у меня есть новости, нам суждено есть вместе! – Покончив с сентенцией и чмокнув в щёку, соседка вылетает из спальни, куда Виктория только явилась.       – Ты напилась с моим отцом? – И близко не та фраза, которой принято будить, когда между вами столько высказанных слов и ещё больше невысказанных.       – Нет. – Уокер по-кошачьи потянулась, разглядывая лицо перед собой с жадностью правообладателя. У Люцифера усталый, взъерошенный, безумно прекрасный вид. И мириться с тем, что этот мужчина идеален в любой ситуации, ей предстоит вечно.       – От тебя разит, как от трактира, Непризнанная. – Он не планировал гладить её по голове, но рука решила иначе.       – Но я не напивалась с твоим отцом!       – Пиздёж.       – Ни капельки. – Вики села на стульях, стряхивая сон, хмель, плащ. – Я напилась сама по себе. Твой отец большую часть времени даже не помнил о моём существовании.       – О, ну тут ты меня не удивила, – Люций так две тысячи лет прожил, и ничего. – С тобой всё в порядке? – Тон стал мягче. Это всё, что она замечает. Это лишь малая часть того, что он сейчас чувствует.       – Ну-у, – студентка растягивает слова и щурится то ли от солнца, затапливающего зал, то ли от своего персонального светила, – мне не сломали шею, со мной сыграли в шахматы, мне открыли глаза на Внушения и даже показали Круги Инферно, – в принципе не самый плохой батя твоего парня. Мистер Кросс – отец отставного экса – в первую встречу вообще говорил только про мальтипу, оглашая гостиную знанием, как прекрасна эта порода. Хотя собак в их доме отродясь не водилось. Люцифер вдруг разулыбался – как-то очень спокойно и умиротворённо. Ухватил на периферии сознания мысль, что папаша, по ходу, сделал больше, чем все аттестации у Фенцио, чтобы Уокер была признана фракцией демонов, и не смог не оскалиться с пацанским задором, испытывая гордость. Да, у него не самый приятный родственник. Нет, другого ему не надо.       Она просидела в зале совещаний ещё часа два, но когда голод одолел окончательно, а Люций всё не возвращался, высунулась за дверь и наткнулась на длинную, худую, как игла, демоницу в сером платье и переднике, напоминавшем парашютный купол.       – Это что ещё за новости? – Дама неопределённого возраста с подозрением перевела глаза с коридора, бросив восстанавливать тот чарами. Судя по виду демонице можно было дать как сорок, так и все шестьдесят человеческих лет. – А-а, - она прищурилась, от этого простого движения становясь ещё острее, - с о к у р с н и ц а. Золотой мой предупредил. Вики растерялась, не поняла ни слова, но кивнула, соглашаясь со всем сказанным:       – Здравствуйте. Сокурсница. Да. – В своё первое посещение Чертога эту женщину ей видеть не доводилось.       – И чего кажешь нос, сокурсница? – «Игла» обвела рукой разруху. – Допросы только закончились. Видишь, сколько работы? Или помочь захотела?       – Могу и помочь, - чрезмерно громко выпалила Непризнанная. Впрочем, заглушить урчание в животе посреди гулкого каменного «туннеля», в котором обе замерли, всё равно не вышло.       – Да разрази меня гром и Геена, если ты не голодна, - она обличительно ткнула вперёд пальцем, словно Виктория в чём-то виновата, и заставила почувствовать себя неловко. – Следуй за мной, - наконец, спустя паузу, выдала дама. И самую малость смягчилась, - меня зовут Саломея. И я работаю в этом Доме дольше, чем себя помню. На кухне, куда её привели, оказалось пусто. Согнанный на допрос персонал ещё не успел вернуться на свои места или был занят уборкой. Поэтому гигантское, вытянутое на несколько комнат, связанных арочными проходами, помещение Уокер застала брошенным в спешке. В одной из печей пригорал котёл. На разделочном столе, способном вместить тушу динозавра, сиротками лежали недорезанные кабачки и неизвестные, сливочно-розовые плоды. На открытом огне, напоминавшем то ли барбекю, то ли газовую плиту из далёкого прошлого, весело булькал крышкой чан литров на сорок. «Там-то он и варит младенцев! – Живо вскинула голову фантазия. – Сатана! Варит и ест. Не может быть, возразишь ты? А как иначе добиться такого румянца в его-то годы, отвечу я!».       – Садись, сокурсница, - безапелляционно заявила Саломея и кивнула на высокий дубовый стул у такой же высокой столешницы. – Обычно тут опрятнее, и гостей господа принимают в других помещениях, но сегодня – не самый обычный день. – Она тяжко вздохнула, тряхнула волосами, так плотно стянутыми в пучок на затылке, что скрыть усилий не мог даже чепец, и полезла в один из шкафов. – Сушёные скорпионы?..       – Нет! – Студентка успела взгромоздиться на сиденье, но дёрнулась так, что ножки угрожающе качнулись. – А можно мне просто яблоко? Или орехи? – Вряд ли в Обители Зла сыщутся чипсы. Или жареная курица. С такой тонкой, тающей во рту корочкой, прилипающей к нёбу, что не надо никакого майонеза и кетчупа для дополнительной сочности. От животрепещущих дум пришлось срочно поджать губы, чтобы не подавиться слюной. – Меня зовут Виктория. Вики Уокер.       – Значит мать – серафим, - Саломея выудила что-то с верхней полки. – Я так и подумала, увидев твой любопытный нос. В этом вы похожи.       – У нас разные сферы любознательности, - нахмурилась девушка. – Не знала, что вы знакомы.       – А то как же. – Вскрыв резную коробку с непонятной снедью, дама принялась сервировать фарфор. – Ребекка Уокер бывала тут минимум четырежды. И никак не меньше двух раз оставалась до утра. Сокурсница… В иной ситуации Вики, быть может, и поразмышляла о боязни Тёмных к именам и желании клеймить статусом, как обидным прозвищем, со всеми их «Непризнанная» и «Сокурсница», но сейчас оказалась слишком занята – силилась захлопнуть челюсти и не пучить глаза.       – Наверное по работе, - заливаясь краской выдохнула в итоге, точно уверенная, это ложь. И чушь.       – Наверное, - хмыкнули в ответ. – На вот, попробуй. Септентирский мармелад. Золотой мой обожал их в детстве. «Может она проводила ночи с Винчесто? Наверняка у адмиронов есть свои покои в чреве Чертога. Не замок, а общага, блин! – Виктория отвлеклась, всё ещё обдумывая услышанное. – Ну да, а Сатана перекрестил их на дорожку. Чёрт тебя дери, мама!», - мысленная формулировка показалась ужасно ироничной: кажется даже черти драли бывшую миссис Уокер.       – Больше похоже на меренгу… - Саломея поставила перед ней тарелку с белыми фигурками животных, усыпанными крошкой, и вазу, полную винограда. С самых юных лет равнодушная к сладкому, Вики тут же потянулась к угощению – голод победил без боя. – Спасибо. Правда вкусно! – Зубами впилась в голову миниатюрного дракона и с удивлением уставилась на начинку – внутри и правда был мармелад или джем. И он точно был клубничным. – Пара таких… - стараясь вежливо жевать, а не глотать кусками под внезапным надзором, выдавила из себя Уокер, - …и я заработаю гликемическую кому.       – Не представляю, о чём ты, сокурсница, - руки демоница сложила на полном отсутствии груди под холщовой серостью и замерла, подпирая буфет, словно шпалера, - но золотой мой мог съесть и три таких вот коробки по чёртовой дюжине в каждой. – В голосе её вдруг заискрили ностальгические, тёплые полутона.       – Золотой ваш?.. – Девушка уже несколько раз слышала эту формулировку. А сейчас сообразила: она не понимает, о ком речь.       – Я про наследника. Твоего школьного товарища. – Не удержавшись, хищно, даже ревниво заскользила взглядом по серым крыльям. И сразу стало ясно, долговязая хозяйка большого дома размышляет, почему непризнанная сидит в её владениях. Не переставая трудиться над перекусом, Виктория решила сменить тему. Страшно хотелось ввернуть шпильку этой «шпильке»:       – А разве слуги могут говорить посторонним, кто и сколько раз посещал монарший замок?       – А разве я говорила, что я – прислуга, сокурсница? – Тонкие губы расползлись бритвой, но никак не улыбкой.       – Действительно… - не найдясь, как отреагировать, Вики перешла к винограду. – Значит вы – повар?       – Избави меня Владыка! – Саломея так широко оскалилась в попытке рассмеяться, что первокурснице стало страшно, как бы у той не защемило лицевой нерв. Она производила впечатление человека, который никогда раньше не умел хохотать, а сейчас, непонятно зачем, решил попробовать. – Я – домоправительница. Раньше эта должность красиво называлось «дворецкий», но земная мода, как калека прокажённый: люди стали величать всего-лишь-портье тем же дворецким. И на нас перекинулось. «Значит ты, за неимением королевы на престоле, самая главная женщина в этом царстве-государстве вплоть до рва вокруг стен… И ты мне уже не нравишься!», - это было взаимно. Неприязнь исходила от женщины-иглы во все стороны, и только вынужденное гостеприимство заставляло ту подавать Уокер угощения, не спуская бдительного взора. Не в первый раз она наблюдала, что в Нижнем мире никого не оставят голодными.       – Непризнанная, твою мать! – Люцифер был зол и вовремя. Застыл в дверях, не замечая демоницу, и готов был прожечь насквозь. – Скажи, тебя можно хоть раз найти там, где тебя оставили?!       – Я хотела есть. – Блондинка выстрадала напряжённую улыбку. – И милая дама постаралась решить эту проблему.       – Привет ещё раз, áсса. – Он едва взглянул в сторону Саломеи, но над той воссияло солнце.       – Желаете чего-то, Ваше Высочество? Никогда прежде Виктории не доводилось видеть, чтобы кто-то в одночасье преображался столь удивительным образом. Из сухопарой, хмурой колючки домоправительница неожиданно предстала матушкой-нянюшкой и самой заботушкой. Каждое слово своего вопроса женщина буквально утопила в нежности, не сводя с объекта обожания карих глаз. И даже продолговатое лицо, ранее напоминавшее портреты абстракционистов, вдруг смягчилось и почýдилось приятным. «Да ты в него по-матерински втрескалось, шило темнокрылое!», - без всякого чтения памяти, Вики сделала выводы и подавила усмешку.       – Это что, септентирский мармелад? – Принц спросил с наигранной скукой, но Уокер таким не провести. Они все здесь ку-ку. И её такой же сделают. – Пошли. – Одной рукой Люций поставил школьницу на ноги, вздёргивая за локоть, другой – схватил блюдо, полное сладостей. – Обожаю тебя, - подмигнул Саломее на выходе. И хотя лица дамы Виктория уже не видела, знала наверняка, на кухне осталась не демоница, а клубничный джем – точь-в-точь как в угощении.       – Всё в порядке? – Когда они очутились во внутреннем дворе, едва поспевавшая за наследником Виктория подала голос.       – Фто? – Он резко развернулся и с шумом проглотил зефирку.       – Ты ешь?       – Нет, блять, я молюсь. – Выразительно округлил глаза, намекая на тупость вопроса. – На что это похоже?       – Насчёт э т о г о не знаю, а ты похож на наркомана. – Стало смешно до невозможности. Половозрелая махина, облепленная свежей, отутюженной сменкой из личного гардероба, оказывается обожает сладости. Вот это поворот! Она вдруг вспомнила, что в Капитуле не проходило ни одного ужина, когда Люцифер не заказал бы ей десерт. Десерт, который Вики никогда не ела. Десерт, который всегда испарялся, стоило ей отойти в дамскую комнату.       – Непризнанная, - со скрежетом разлилось из уст. Тарелку демон успел опустошить, а теперь отточенным движением отправил её на вершину телеги, полной скошенной травы. Не имея ни малейшего представления, сколько усилий затрачивают слуги, чтобы поддерживать на территории порядок, явно проделывал это не в первый раз. – Ещё хоть слово и…       – Люций! – Девчонка метнулась на шею, заставляя опешить. Предсказывать её плебейские реакции – не то, что он освоил… Не то, что до конца освоит хоть когда-нибудь. – Обещаю, - она повисла, подхваченная под крылья, и с жаром зачастила в острое ухо, - я никому не скажу, что Мистер-Не-Ссы-Снимай-Трусы без ума от белоснежных безешек с кремом!       – Иначе я тебя прикончу… - на одном выдохе. И рифмуется с «Я в тебя кончу». Но сейчас ему немного не до ямбов с хореями, когда на губах Уокер расцветает откровенный, пошлый, нужный до гланд засос. И, прижимая её покрепче, он взмывает вверх. Телепортироваться можно лишь за пределами Чертога, но эти пару секунд до площади Люцифер не намерен отрываться от непризнанного рта. Заметить на центральном балконе Сатану парочка, конечно, не удосужилась. Ни закатанных глаз, ни кривой ухмылки, ни, тем более, белой пешки в пальцах, перекатываемой между фалангами.       – Занятно, - сухо процедил Король, изгибая бровь. И было ли то анафемой или, наоборот, высочайшим соизволением, он и сам пока не мог ответить.       С последним ударом школьного колокола Вики, успевшая лишь переодеться, влетела в аудиторию. Мисселина как раз царапала мелом доску, а Мими любезно придержала соседнюю с собой парту и быстро махнула рукой, мол, тащи сюда свою ленивую задницу.       – Что у нас сегодня? – Одними губами прожамкала Непризнанная.       – Контрольный тест по общей доктрине. – Демоница сделала самое зверское выражение лица. – Пропаганду будем повторять. Не видишь что ли, все курсы на месте. Совмещённая пара. ***       С одной стороны Люцифер не доволен итогом поездки. Он должен был войти в дом спасителем Лигии, а не пожарником. С другой – всё вышло странным образом лучше, чем могло.       – Наконец решил почтить своим обществом и отца? – Сатана сидел на троне в Овальной зале, когда наследник, успев строго-настрого запретить – а сработает ли? – нетрезвой Уокер высовываться из комнаты совещаний и отмывшись от сажи и копоти, зашёл внутрь.       – Сатурн сгорел. – Вместо ответа выдал в адрес дражайшего родственника.       – Хотя бы в пламени твоей юношеской страсти? – Папаша не преминул расхохотаться. – Чтоб не напрасно. – Это мерзкое полотно всегда мозолило глаз. Скатертью дорога.       – Гвардия всех допросила. Память прочитана. Всё чисто. – Стоять перед троном, как нашкодивший ребёнок, Люций ненавидел. Однажды, в «тёплую» встречу, обнаглел настолько, что подтащил стул чарами от противоположной стены, уселся на него, перевернув задом наперёд, и… тут же получил в лицо по щелчку пальцев со спокойным замечанием, чтобы «этого сраного ковбойства больше не было». Папаша потом добавил «Хочешь править, умей служить», - но сам отпрыск запомнил лишь оплеуху.       – Мне уже доложили про Лигию. – Послание Агрипины прилетело раньше сына, заставляя плеваться от мысли – даже письмо быстрее единственного наследника. Люцифер на секунду замер, надеясь услышать что-то ещё, но, быстро сообразив, что «чего-то ещё» не последует, растянул рот в странной, клоунской улыбке:       – Хорошо. Что мы будем делать с нападением?       – Мы? – Сатане захотелось присвистнуть от неслыханной дерзости. И, самую малость, поаплодировать. – Ты отправляешься в Школу. И «багаж» не забудь. На носу экзамены, а этот раскаченный баран забивает себе голову серафимскими дочками и политическими интригами. Не для того Нижний мир был выстроен с нуля, чтобы его ребёнок бросался на передовую, когда молоко на губах не обсохло. «Ты всегда во всё влезал. Всегда привлекал внимание. Даже младенцем орал настолько громко, как бы демонстрируя – смотрите, вот он, я! – что мираж твоих воплей мог преследовать в другом крыле замка», - внезапно стало тоскливо. Мужчина на троне и сам не мог объяснить причину хандры: видел перед собой выросшего сына и думал, что в детстве всё было проще – запереть чадо в комнате в наказание, и быть спокойным. Мальчик в его владениях. А, значит, и в безопасности.       – Отец, это недопустимо! – Сарказм демон пропустил мимо ушей, гневно разражаясь ругательствами. – Нападение на Чертог – уже слишком.       – Скифа и Церцея, эти павлиньи перья что, до сих пор производят впечатление на девок? – Девку. Кажется, у Уокер тут сплошная монополия. – В Озёрный край, Люций. Петушиться перед товарищами. – Глядишь, и соратников в будущем приобретёт. Без союзов эту вечность не вытянуть. – Теракт – не твоего ума дело.       – Оставь меня тут. – Он запнулся, борясь с чем-то настолько тёмным внутри себя, что Величеству вдруг стало холодно. Как было уже совсем недавно – хренóвого, первого января. – Непризнанная… отправится в академию.       – Ты стал многое себе позволять. – И он стал многое ему прощать. – Приказ отдан. Слушайся своего Короля. – Раз отца не слушается. Глаза вспыхнули таким кроваво-красным, что в памяти тут же всплыла его разъярённая мать.       – Иначе что? Переломаешь мне все кости?       – А это поможет? – Дьявол устало смотрел на почти уже не мальчишку перед собой. – На Рождество ты дал понять, что больше не будешь выслуживаться ради моего внимания, терпеливо снося пощёчины. Хотя я почти перестал верить, что однажды дождусь твоего «Хватит».       – Что? – На лице зачарованное недоумение. – Ты задавал мне трёпку с семи земных лет, чтобы, однажды, я дал тебе сдачи?..       – У тебя будет время милостиво утереть мне нос, – Сатана прищурился, и теперь эти двое стали, как под копирку, схожими, - когда появятся собственные дети.       – По крайней мере я не стану притворяться, что их не существует.       – Иногда ты будешь об этом искренне мечтать. И не важен ни статус, ни измерение. Нет смысла в видах – человек или дьявол. Сейчас друг напротив друга замерли отец и сын, и вечная, как космос, пропасть непонимания. Потому что, с одной стороны, Сатана говорит ему «С твоим появлением в мою жизнь вошёл страх лишиться отпрыска», а тот, в свою очередь, слышит только «Я бы хотел, чтобы тебя никогда не было».       – Благодарю за приём, Ваше Величество! – Сочась язвительностью, Люцифер отвесил шутовской поклон. – За сим оставляю Вас наедине с Вашим главным наследием – целой нацией. Ей Вы – истинный отец.       – Что ты хочешь? – Голос Сатаны притормозил у самого выхода. И адского Принца прорвало:       – Дай-ка подумать, с какого столетия начать, - он скрестил на груди руки, принимая защитную позу. – Сначала я хотел, чтобы меня замечали. Меня, а не тысячи фавориток, старавшихся сменить мать в этом доме. Потом, чтобы не шпыняли, как беспризорного цербера. А о том, как круто было бы, не лупи меня папаша магией почём зря за каждый школьный проступок, часто совершённый не мной, не смел и фантазировать. – Хотелось добавить что-то совсем уж детское, про «потрепать по волосам», «покружить на руках» и «почитать вместе книжку», но он заткнул этот визгливый голосок в голове, за мили разивший уокеровщиной.       – У тебя есть другие отцы?       – Нет.       – А у меня нет других сыновей. – Милорд развёл руками, - это позволяет мириться с недостатками.       – Хочешь сказать, я – так себе наследник престола?       – Хочу сказать, что ты – самый ленивый бездарь, которого только можно было зачать. И престол тебе светит не раньше, чем в мою ладью вонзится стрела с адским пламенем.       – Да ты знаешь толк в мотивации!       – Как родственник ты тоже плох. Сын Сатаны, заметь. Но не сын, достойный Сатаны. Чувствительный, безалаберный, капризный. Поплывший от первой же девицы, отличающейся от прочих. – Тут, правда, яблочко не сильно откатилось от семейного древа: когда-то очень давно Лилит «подкупила» тем же. Это, порой, ещё называют индивидуальностью.       – Какое ужасное существо ты породил. Как и полагается дьяволу.       – Хотел ли я другого отпрыска? Возможно. Мечтал ли о преемнике посмышлёнее? Определённо. Могу ли я не любить то, что имею? Не могу.       – Ты… что? – Ему пришлось глотнуть воздуха, чтобы понять, оно правда прозвучало.       – Уволь меня от сантиментов. – Сатана откинулся на троне. – Я рад, что ты жив. И ты мне осточертел, Люцифер. Со всеми своими «Зачем?» и «Почему?» опостылел. Мы говорим бесконечные двадцать минут. Это в три с половиной раза больше, чем за всю минувшую пятилетку. Забери свою девицу и свали хотя бы до июньских календ, - раньше он в замке вряд ли понадобится. – Пока я не вышел из себя.       – Однажды тебе придётся мне это сказать.       – Сказать ч т о? – В голосе послышалась злость, и в зале тут же заклубился сумрак.       – Сказать, что я всё сделал правильно, отец. Не быть недовольным мной. Как обычно, блять!       – Сегодня я… - Король задумчиво постучал по подлокотнику, - …недоволен тобой меньше обычного.       В плечо метнули скомканный пергамент, заставляя отрываться от контрольной. Вики почти закончила, битую четверть часа маясь над единственным вопросом теста, вызывающим сомнения. Опустив глаза к полу, быстро подняла бумажку и пробежалась по строчкам: «Непризнанная, ты в белье?», - рот пришлось зажать рукой, иначе её хохот надругается над рабочей атмосферой аудитории. «Не май месяц! Что с пунктом «Средний возраст дожития низших существ»? Подскажи, и я напишу, какого оно цвета», - чуть повернув голову, Уокер перекинула свиток вправо, к задним рядам. Все старшекурсники неизменно рассаживались именно там, как бы подчёркивая статус и уровень «дедовщины» в Школе. Люций, конечно, занимал лучшую парту с видом на всё сразу, удачно утопленную в тени книжных стеллажей. В отличии от неё, он не только переоделся. От студента буквально исходили волны чистоты и свежести. Волосы, сохранившие влажность, небрежно, но красиво свисали мокрыми прядями и обрамляли профиль. «В – Валяй!», - очень быстро прилетело в ответ. Виктория вновь перевела взгляд в его сторону. Наследный Принц чрезвычайно достоверно изображал полное отсутствие внимания к её персоне. Смотрел куда-то вперёд и перед собой, с расточительной сексуальностью покусывая кончик пера, да ступнёй в остром ботинке покачивал, выставив длинные ноги в проход и закинув одну на другую. Выбесило жутко. Поэтому Уокер сразу решила: подыгрывать ему она не станет! И тут же принялась корпеть над посланием, для надёжности заглянув за ворот рубашки. «На мне изысканный лифчик из Victoria’s Secret за девять долларов сорок пять центов оттенка «Свихнувшийся абрикос». Его дополняют тончайшие стринги из белого хлопка, собранного руками индонезийских детей. Как видишь, я кидаю вызов обществу и ношу бельё разного колера. На очереди – босоножки на носок. Возбуждает?», - пергамент, выглядящий теперь так, будто на нём не только выводили письмена, но крестили детей, посвящали в Тевтонский Орден и доили коз, снова улетел к отправителю. «Не особо. Но гольфы зачётные. Хочу, чтобы ты потрогала себя за правый сосок», - теперь Вики даже не требовалось незаметно косить глазами в его сторону. Каждым пером за спиной она ощущала, что Люцифер смотрит. И даже больше того. Как он высверливает, продалбливает в ней сквозные ранения, желая не пропустить ни одной эмоции – от смущения до желания. Что ж. Уокер вдоволь порадует его и первым, и вторым. Но не сразу. «Заставь меня», - она не упускает из виду его взлетевшую при прочтении, удивлённо надломившуюся бровь. Прищурившись, демон черкает ответ. «Хорошо, Непризнанная. Я заставлю тебя. И, для начала, я заставлю тебя стоять на коленях и отсасывать мне, пока не онемеют твои губы, не отсыреют мои яйца, а слюни не затопят весь третий этаж. Возможно я даже куплю тебе новые гольфы, если, от усердия, ты протрёшь эти», - Виктория хмыкнула, но уже без оттенка юмора. Подачу кислорода в класс внезапно уменьшили. А как иначе объяснить то, завитавшее в помещении жарево простой секс-переписки, в которой она была хороша ещё со времён Принстона и земных мессенджеров?! «Знаешь, когда я мастурбирую, часто представляю, что ты кончаешь мне прямо в горло. Грубо накрутив волосы на кулак, вгоняешь в меня член финальным аккордом и заставляешь захлёбываться», - она знает правила. Она умеет выигрывать. И повышать температуру на задних рядах. Люций одарён прекрасным воображением. Поэтому во взгляде вспыхивают тысячи факелов, с которыми, однажды, её придут сжигать его личные демоны: «У меня есть встречное предложение, Непризнанная. Я кончу в твою задницу. Идеально скользкий после твоего рта, разверну тебя раком, выну из тебя ту анальную пробку с хвостом, которую ты так отчаянно прятала в своей дорожной сумке, и растяну твою девственную жопу, которую ты для меня сберегла. Скажи, ты будешь оборачиваться через плечо со своими жалобными глазками и протяжно сложенными в мольбах губками, как ты, блять, всегда делаешь, когда я ебу тебя в этой позе до полной отключки?». «Моя задница не сдастся без боя отвратительным альфачам, шмонающим сумки своих попутчиц! Я собираюсь от тебя убегать. В одних гольфах!», - коротко, красочно… кончит он, видите ли! «Ты сама напросилась, чтобы два моих пальца оказались в твоём влагалище, пока я буду долбить твою дырку выше. Страшно невнимательная, ебливая девочка… Тебя следует долго, с оттяжкой, наказывать, пока не начнёшь плакать от того, как туго входит головка. Ведь сумку ты вытряхивала собственными руками», - вибрации, кажется, уже по всему телу. С какой-то стати в аудитории исчезает стена, увенчанная доской, а вместо неё там теперь прямое включение с прогнутой, хнычущей от сладкой боли Уокер, которая вжимает ладони в собственные булки, разводя их сильнее. «И не пизди мне, что ты надела проститутские гольфы, чтобы не оказаться мной выдранной, - катастрофический разнос. Он – херов фетишист. Секс-маньяк, словивший такой нехилый кинк на её икры, затянутые в белый гипюр, что хочется встать и вставить. Ну хорошо, Люцифер согласен проформы ради вынести эту гнусную бабу вон из класса под каким-нибудь благовидным предлогом. Сообщит, что в ней заложена бомба, и всех спасёт, рискуя собственной жизнью – уже не привыкать. – Кто виноват, что в тебя тротил запихали… Но сапёр из меня великолепный». «Я сейчас рубашку соскáми порежу и протеку прямо в классе, но с моими красными днями календаря это никак не связано. Хочу, чтобы ты меня трахал. Грубо, долго, затыкая мой рот. Членом, пальцами, языком… куда захочешь, Люций… куда только захочешь!», - фантазия у Вики отменная. Поэтому сидит она уже не на стуле, а на его коленях, судорожно сокращая мышцы от каждой, подобной картинки в голове. «Блять. После пары у выхода. Там колонна», - стоит первокурснице закончить читать, пергамент разгорается тёплым, синим огнём и истлевает, не причиняя ущерба. Едва заметный кивок головы и серебро глаз, как прицельное «Пли!» из всех орудий. Дьявол, он возбуждён до предела. До беспредела тоже осталось недолго. И если спасительный колокол не прозвучит в ближайшие пять минут, он отжарит Уокер на бис и с аплодисментами. *** «Привет, Вики Уокер! Мы виделись только вчера, но я не стал откладывать в долгий ящик и решил сесть за письмо. На завтрак давали кашу, и это натолкнуло на мысли о Школе. Ты, наверное, уже там, а ведь мы так и не поговорили стараниями твоего з н а к о м о г о, и я не узнал, как ты вернулась обратно, а ты – моего происхождения. Не успел сообщить, тебе очень шло твоё платье. Ты смотрелась в нём настоящим… ангелом! Знаешь, иногда у меня появляется это странное чувство, что я занят совсем не тем, чем должен. Как будто упускаю что-то очень важное в настоящем, стремясь к светлому будущему. Тогда в голову так и лезут эти наши встречи, когда не было сложности большей, чем дождаться вечера…», - Маль понурил голову и устало, по-дедовски, закряхтел, елозя на стуле. Было время обеда, но в этой жаре не хотелось ни есть, ни тренироваться. С седьмым апреля в Эгзул явилась страшная духота, несущая первую песчаную бурю. И теперь юноша уже не поддевал под тунику, скроенную портным наместника, рубаху грубого сукна.       – Закончил? – Вики Уокер зеркального пошива надоело листать журналы Бонта, без того засмотренные до дыр. И, отбросив не самые свежие сплетни, она подскочила к скрюченному пленнику башни и её домашних работ, усаживаясь прямо на край стола.       – Почти, - с усердием запыхтел молодой человек, отводя глаза от оголённых девичьих ног пониже подола. – Хочешь, я тебе поясню…       – Нет, - Виктория отмахнулась, перегнулась через его голову, проворно схватила запасное перо и принялась крутить в пальцах. Настроение было злым, паршивым, и она жаждала крови. Хотелось сеять хаос и наносить увечья, потому что она и сама сейчас увечная – восседает на долбанном троне сатанинского презрения, куда её списали, столкнув с лучшего в мире члена. – Скажи, - она пощекотала его щёку пером, заставляя заливаться краской, - что ты сделаешь в первую очередь, когда выберешься отсюда? – Почему-то она не сомневалась: пленник выйдет, и выйдет скоро. Впрочем, на помощь зазеркальной Непризнанной рассчитывать ему тоже не стоит.       – Честно? – Бонт вскинул такой щенячий взор, что и у распоследнего циника не возникло бы сомнений в искренности. – Хочу попробовать мясо. Она не сразу сообразила, трижды хлопнув ресницами:       – Эм. Какое-то особенное… мясо? – Мало ли. Может пацан человечиной грезит, а она тут с ним академические амуры крутит, хотя надо бежать, сломя голову.       – Да нет же, Вики, - смущённо улыбнулись в ответ. – Просто в детстве. Ну-у… - он протянул задумчиво, припоминая, - …с тех пор, как я оказался в башне, я не ем мяса.       – Вегетарианец что ли? – Её достало щекотать его отсутствие скул пером, и она отбросила последнее в сторону. А обиженный вздох проигнорировала, а может и не заметила вовсе. Даже расслабленный и обласканный, Бонт остаётся невыносимо тоскливым. И, хоть и отвечает на вопросы, стараясь поддержать любую беседу, от него веет серой безнадёжностью. Бывают такие люди, которые любое событие способны превратить в красочное шоу – от балагана до приключения, от фарса до драмы, от праздника до поминок. А бывают иные – как мальчик по соседству, - всё превращающие в тушёную капусту. И как не соли, и не перчи, как не заливай соусами, этой кислоты уже не вытравить из основного блюда, заполняющего рот ошмётками, словно тряпки нашинковали и долго варили в кипятке.       – Наверное. – Он не понял слóва. – Это был мой… протест. – Выхаркал, наконец. Разродился более-менее внятной мыслью. – Прочитал в книжке по зоологии, что есть животные, потребляемые в пищу, и заявил, что отказываюсь их есть.       – А почему не сказал, что передумал? – Уокер знала ответ, но страшно хотелось додавить. Как подростковый прыщ, который всё не выходит, но ты уже расковыряла половину лица, опухла, окропила кровью пальцы, и теперь неважно, как глубока рана, потому что ничьей быть не может: и либо ты его, либо воспаление. Брюнет смешно дёрнул подбородком и вновь покраснел:       – Стыдно было.       – А хочешь, - в Вики формата новой версии вдруг проснулся лежалый меценат, - я принесу сэндвич с беконом? Он захотел. Её. Всё больше. Но и Уокер сдержала слово, в следующий раз притащив бутерброды, от одного запаха которых приходилось подтирать слюну.       «А если ты подскажешь мне способ связи, который не может быть вскрыт педагогами, я смогу многое тебе рассказать», - подписываться Маль не стал. И так догадается. Отпустил ворона в открытое окно и вздрогнул, оборачиваясь. На кровати давно валялась Вефания: глаза покрасневшие, зрачков не видно – сплошной колодец с серой жижей, ни капельки не Виктория.       – Опиум? – Ответа не требовалось. Юноша и без того в курсе, что шлюха плотно сидит на чёрной дряни.       – Зато я – весёлая, - с преувеличенно похотливым лицом, она раздвигает ноги под короткой юбкой и стягивает панталоны. – А ты – как всегда сумрачный. Иди лучше ко мне.       – Я не хочу.       – А если я буду молчать, а ты будешь называть меня Вики? Это полностью меняло ход дела. ***       Непризнанная жалобно всхлипывала и совершенно безжалостно хлюпала. Что не удивительно – он долбил её уже добрые минут пять, муштровал прямо на столе до белой пены, просто усадив и разведя ноги широко в стороны. Расстёгнутый ворот, вываленные из лифчика сиськи, рваные дорожки траектории по размётанным бумагам в кабинете Геральда. Комната первой попалась под руку, оказавшись пустой и не запертой. Простенькое заклинание на дверь, которое не остановит, но задержит на пару мгновений, и вот они уже устраивают настоящую грязь. Сплошное блядство молодости в келье почти святого по школьным параметрам преподавателя. Местами в помещении пыльно, но Непризнанная производит влагу в таком количестве, что хватит не только на уборку, но и на полную ликвидацию засухи в Озёрном крае, исчезни в нём все реки и водоёмы.       – Уокер, - он вынужден прикусить губу, чтобы не простонать это на выдохе, - ты кровожадно течёшь на список продуктовых поставок из Жура.       – Проверь, появились ли там чипсы… - она двигает бёдрами навстречу, тем самым насаживаясь ещё глубже.       – Никогда не смогу, - естественно он не собирается этого делать. Естественно он собирается сделать совсем иное, - в достаточной степени противостоять твоим просьбам. – Облизав два пальца так, чтобы с них почти закапало, Люцифер скользит ими по клитору, заставляя дрожать и гудеть, как те тонкие мобильники, что сейчас так активно используют смертные. – Не знаю, что по чипсам, - он склонился, прижимая её телом к столешнице и заговорил в пылающее, заставляющее одуревать от одного только вида лицо, - а оргазмы точно подвезли. Кончай, девочка… - страшно хочется шептать «моямоямоя…». Сто миллионов раз его. Рассекающая воздух мужскими руками, которыми он её ритмично, быстро двигает; растекающаяся по члену всеми соками и кровавыми отметинами; заставляющая почти не сомневаться, она сейчас девственница, а он – первый мужик, который берёт этот бастион и рвёт её целку. Мысль показалась Люциферу-собственнику превосходной. Адекватная часть личности всё равно ушла на перекур и возвращаться пока не думала. Дико нравилось, что они нарушают правила. Что о н а нарушает правила вместе с ним. Сколько он её помнил, Непризнанная всегда делала это так просто, даже легкомысленно, что, со временем, у демона зародилось чувство – раз ей не сложно презреть здешний устав, то и законы мироздания не станут помехой, где бы она не оказалась после Инициации. В этих. Своих. Гольфах. У Вики не было сил на развёрнутый ответ о близящемся оргазме. Не было их и на что-то внятнее писков, в которых она давила стоны. Остались только ощущения, когда ты, как Ламборджини, которую опытный водила разогнал по трассе. Дымятся покрышки, летят колодки, в карбюраторе течёт, сверкающими каплями брызжет масло, но темп уже задан, и ничто не остановит от прямого столкновения со стеной из огромных, расцветающих перед взором, влажных галактик. Они сейчас ширяются друг другом, потому что и ломка, и лихорадка, и стояк у Люция там, в коридорах, был из тех, которым кирпичи крошат. Угождают глаза в глаза и уже не могут оторваться, вмиг оказываясь вне пространства и времени. И Виктория без ума от этого эффекта. Она молится на его взгляд и на член. Она благодарна солнечным лучам, проникающим в кабинет, и делающим следы крови на возбуждённой плоти особенно яркими. Она готова прямо сейчас спуститься на Землю и прозреть всех слепцов, что воздают хвалы давно сгинувшему Богу. Она столько раз мысленно шепчет его имя, что оно перестаёт быть просто именем, превращаясь в волшебство.       – Люцифер… - Любой фетиш, любой разврат, любое начинание. С ним – хоть на войну, хоть в задницу. – Я – всё-ё… Тебя и не только! – Уокер выскабливает из кипящего тела каждую букву, гнётся куклой на шарнирах в удерживающих её ладонях и прилипает, впечатанная до основания, чувствуя, как нутро затапливает его личной развязкой.       – Слишком. – Произносит так тихо и в макушку, которую прижал, выдыхая тяжело и шатко, что разбирает она интуитивно, потому что даже на голове сейчас миллион нервных окончаний. – Этовсегдаслишком.       – Говорить «Люблю» человеку, в которого влюблена? – Девчонка оперативна. И «оживает» тоже в разы быстрее. Оба в курсе этого непризнанного навыка.       – Слезай, - никакой благотворительности, никаких диалогов. Сейчас он хочет убраться – на столе и из кабинета. Смыть это тупое выражение с собственного лица тоже не помешало бы. А вот хер, разукрашенный уокеровскими красками бытия, можно оставить в нетронутом виде до вечера. «Ебаный поцелуй в прокате. Ебаная щека, которую ты ранила. Ебаный я, которого ты убила», - если не научиться говорить с ней, если не научиться доверять ей её собственную жизнь, она найдёт более общительного терпилу.       – Не удивительно, что до меня у тебя не было нормальной подружки, - фыркает Вики, спрыгивая со столешницы и подтягивая бельё. – Ты либо на ножах, либо на тестостероне, либо хочешь одеть на меня ошейник. И это будут, отнюдь, не те шёлковые ленты из бульварной эротики. А строгие шипы с удавкой.       – Мы не вернёмся к тому, что уже прошло. – Это стоило огромных усилий. Просто озвучить. Просто, блять, сказать своим ртом. Шевелить губами, отлично понимая, во что складываются звуки.       – Ну и насвинячили же мы… - она решает не развивать тему, коротко улыбаясь и давая понять, что ценит услышанное. Вместо этого взирает на стол неодобрительно. И Люций тщедушно благодарен за передышку в самоличном насилии над признанием факта уже не любви, а её необходимости.       – Сможешь убрать этот кровавый урожай, Непризнанная? Я, так и быть, подчищу следы энергий.       – Ты забываешься, с кем имеешь дело, - позёрствует в ответ. – Я – баба с ранчо. Смогу даже сено на зиму заготовить.       – Геральд будет поражён стогу в своём кабинете. – Он ведёт пальцами, складывая те определёнными, колдовскими знаками, и, не удержавшись, касается другой рукой её волос.       – Напыщенный болван! – Виктория отрывается от своих чар над столешницей, разворачивается и вершит куда более древнюю магию, вжимаясь в него с объятиями. Чёртовыми. Хуёвыми. Покоряющими. Раз и навсегда сгубившими месяцами ранее. – Просто верь в меня. В этом мире. А не только в этом кабинете. И я не умру, не уйду и не упаду. – Прирастает так, что ему становится дурно – всего этого могло просто не случиться. – Но если упаду…       – То я понесу тебя на руках, Уокер. *** Мими обычно – это громкий всплеск, расцвеченный вишнёвой помадой. Мими сегодня – притворяется, что всё в порядке. Но Викторию не обвести вокруг пальца. На подруге нет ни наряда, способного победить на конкурсе экстремальной эрекции, ни лица, убедительнее целой фракции демонов топящего за Тёмных.       – Что случилось? – Сама Вики уже выложила всё, как на духу. И про Лигию, и про чету наместников, и даже про коня Апокалипсиса и дождь стеной на площади – в ночи и в танце. Даже про Чертог не скрыла, хотя Люцифер велел не трепать языком, словно помелом. Но разве условие относится к единственной и неповторимой дочери Мамона?..       – Короче-е… - брюнетка слишком тщательно жуёт морковку, оттягивая момент. – Много всего. – Неопределённый взмах рукой рискует ранить вилкой глаз. – Ты видела новых архангелов в башне?       – Если скажешь, что влюбилась в одного из них, и теперь цель всей твоей жизни – окучивать белых и пушистых, я не удивлюсь. – Заставить себя ужинать – сложная задача. Меньше всего Уокер хочет есть, спать, анализировать происходящее. И это ровно то, что от неё сейчас ждут. «А кто ждёт? – Мягко и вкрадчиво шепчет голос в голове. – Он что ли? И не надейся. Решит всё за тебя. Уже решил, милая, маленькая вещица Люция…», - пока ещё – нужная, пока ещё – имеющая смысл.       – Я – не шлюха, а жертва страсти! – Возмущению демоницы нет конца, смеху тоже. – Новые воины – не как те… прошлые. – Их звали Илия и Рафаил. И как далеко бывшую смену спустили вниз по карьерной лестнице, студентки могут лишь догадываться. – Они следят, Непризнанная. Ходят повсюду. По вечерам могут запросто вломиться в пустые кабинеты, обшарить теплицы и…       – …залезть в трусы?       – Это было бы смешно, - рявкает Мими, - но это не смешно! Вчера один из шестерых припёрся в поезд. – Длинноволосый мужчина с одутловатым лицом и поджатыми губами. Осмотрелся, разлился мразотной улыбочкой и заявил, что этот дом разврата следует прикрыть, пока не случилось чего плохого. Судя по выбранному тону, сочащемуся буквоедством, плохое уже произошло. Но по напряжённым пальцам соседки, атакующим столешницу, Виктория понимает – это не конец истории.       – Вас не застук… - снижает голос до шёпота, хотя в столовой две с половиной калеки. Подруги ужинают едва ли не последними.       – Почти. – Так же тихо бурчат ей в ответ и прикладывают в сердцах, - зефир слишком разволновался, что подставит меня и своего папочку! И теперь игнорирует. – Ложь от начала и до конца: это она его демонстративно обходит стороной. Хотя Дино просто ляпнул, что им нужно быть предельно осторожными. А у Мими в животе уже скрутился узел ярости, обозначенный новым полем битвы. Отсюда и одежда с монастырского соборования – в гроб кладут краше!       – Значит поругались. – Весна не желает становиться консервативной в своём цветении, когда влюбиться проще, чем влезть в прошлогодние джинсы. Напряжение в прайде уже не висит на ветках некогда розового сада. Оно созрело и попадало жирными плодами, преграждая тропу. Благо, Уокер не любит ходить проторенными тропами, предпочитая им бездорожье. Поэтому сжимает руку мягко и щекочет пальцы пальцами, давая дочери Мамона не только выговориться, но и выдохнуть.       – Он слишком часто даёт понять, что наша связь – в корне неправильна.       – Да так, что теперь ты сама начинаешь в это верить?..       – Так сладок мёд, что, наконец, он горек. Избыток вкуса убивает вкус… - тише шелеста, ниже травы. Становиться советчицей в любовных перипетиях – плохая затея в любом из миров. Но Вики и двадцати двух не исполнилось, и по будням она не завтракает мудростью, запивая ту осмысленностью.       – Всё гораздо проще, - на горизонте, у самых стоек с едой, взгляд безошибочно выцепляет старшекурсника из числа ангелов, - ты либо хочешь проспать с ним пару десятков лет и проснуться взрослее, чтобы повторить трюковой номер… либо меняешь его вместе с постельным бельём.       – Иди к чёрту!       – Я только оттуда. – Уокер вскакивает, скалясь с задором. – Но ты и правда подожди меня секундочку! Под сверлящим взором демоницы, она спешит к столу напротив. В одиночестве там сидит Астр. Ложкой он намерен выцарапать внутренности ужина, тарелки, стола, пола и всей этой планеты, пока в собственном теле, наконец, не притупится боль.       – Что ты ему говорила? – Ровно минута. Дочь Мамона засекает. От момента, когда подруга встаёт, до момента, пока не плюхается обратно.       – То, что Моника просила передать. – Уокер нервозно допивает остатки сока в своём стакане и с завистью смотрит на полный у соседки. – Что ей было очень хорошо. Что он – прекрасный мужчина, которого ждёт много интересного. И что хуй ему, если однажды, в другом измерении, в другом обличье, в другом времени, они не возьмут и не встретятся у обочины.       – Это правда?       – Конечно нет.       – Тогда зачем ты это сказала?       – Затем, чтобы он захотел дышать. И у Мими не остаётся возможности не разреветься. ***       Сегодня Ребекка презирает Винчесто. С этой мыслью она просыпается утром девятого апреля и продолжает ненавидеть любовника целый день, занимаясь гнусностями. Вся подлость сосредоточена в судебном протоколе, который Цитадель готовит к огласке. Родители Бонта, давно почившие в её измерении, пока даже не подозревают, с каким дерьмом их, лежащих на лаврах Небытия, смешают совсем скоро. Сегодня Ребекка ревнует Винчесто. Пересчитывает всех окрестных кавалеров, в чьих штанах было достаточно весело, чтобы решить повторить, и прикидывает, сколько девиц побывало в его постели с момента школьного выпускного. Адмирон – не любитель, а профессионал. И часто выбирает таких же профессионалок. Связи в Нижнем мире позволяли ей знать, он – завсегдатай самых дорогих борделей. Удобно, просто и не надо напрягаться со всеми этими букетами и корсетами. Букетов, правда, не было. Но как-то раз демон вручил кольцо. На Земле такой подарок значит до распухшего самомнения много. Здесь – приравнивается к розе в стакане. И если на Небесах кольца, выполненные из столь редких материалов, что само обладание – уже чудо, - ещё могут нести серьёзность намерений, то в Аду своих женщин метят, как дойных коров – клеймом татуировщика. Сегодня Ребекка разлюбит Винчесто. Она уже решила, запланировала и даже внесла в свой ежедневник. После обеда, но до совещания в Главном зале. Письмо от адмирона настигает не вовремя. В нём ни слова о грядущей свадьбе, хотя она и не претендует на место шафера. Зато вложена газета из Преисподней.       – Твою мать! – Хватает секунды, чтобы оценить жуть витиеватых букв. Ещё три уходят на такие выражения, которыми может гордиться весь родной алабамский штат. Сегодня Ребекка улетит в Школу. И плевать, что на день раньше, чем отпустили. У её дочери очень большие неприятности. А пьедестал под серафимским креслом Уокер-старшей только что, если не накренился, как минимум, дрогнул. ***       На дворе до наглости жарко, и Вики потно и липко в спортивной форме и от письма Бонта, жалящего карман. С первым фактом она готова мириться, наблюдая с трибуны, как заканчивается пара у старшего курса. Со вторым – не знает, что делать. Люцифер только приземлился на поле и теперь недоумённо смотрел на ладонь, протянутую Дино.       – Это что?       – Это моя рука.       – И где она находилась, когда ты был в сортире? – Он заржал, демонстрируя всё своё тёмное, нахальное превосходство. Самый плохой парень на этой улице. – Разобью тебе сердце, но я не готов к такой близости.       – Идиот. – Беззлобно повёл плечом белокрылый капитан проигравшей стороны. – Я хотел сказать «Спасибо за матч», - но и эти слова улетели в спину уходящему демону. «Дотошный и одержимый во всём, чем ты занимаешься!», - вторит мозг Уокер, которая не сводит взгляда с фигуры адского отродья. Безупречный: осанка, рост, ширина плеч, идеально узкие бёдра, черты лица, выточенные до завистливой несправедливости. Вокруг сидят другие первокурсницы, и она видит, какими глазами они пытаются облапать его – хотя бы на расстоянии прикоснуться к этой, пахнущей вожделением, кожей. Кожа у Люция гладкая, упругая, горячая. Он ведь – чёртов холёный наследник, которого пестовали в шелковых пелёнках и сажали, поди, на самый рассеребряный горшок. В этом Виктория успевает убедиться, пообщавшись с домоправительницей: такое обожание присуще разве что матерям, да женщинам, навсегда подарившем своё сердце тому, кто из него смузи со стероидами на завтрак сделает и бровью не поведёт.       – Машина для секса… - раздаётся шёпот одной из сокурсниц. Кажется Розы.       – Или для убийств. – Вторит другая девица.       – Это слишком возбуждает, - с придыханием довершает первая. «Руки прочь от моего Бугатти!», - рассержено думает Непризнанная, вдруг ощущая, что её слегка подкинуло чарами на сидении. Покрутив головой, девушка замечает, как бордовое крыло скрылось в судейской, и юркает по лестнице вниз. Ошибки не было: демон настаивал на встрече. Внутри оказалось темно, пыльно, чудесно. Пересекаться в Школе всё сложнее, и ночевать в чужой спальне она больше не рискует. Но до стадиона целых шесть саблезубых тигров ещё не добрались.       – Люцифер… - она захлопала ресницами, привыкая ко мраку, и тут же оказалась с ним нос к носу. Демон даже не вышел из тьмы. Он и сам сейчас был этой дурманящей, распалённой темнотой.       – Опять призываешь зло, Уокер? – Краешек губ пополз вверх, заставляя размышлять, что она, как раз-таки, не прочь сползти вниз – на самое дно искушения, сияющего алыми радужками. Вцепиться в его ладно сидящую форму и свалиться на коленки, позволяя взять себя за волосы и забить рот тучей весомых аргументов.       – Это ты меня позвал. Значит тянешься к свету. – Сложив на груди руки, она легко принимает правила. – Соскучился?       – По твоему свету? – Люций скопировал движение, хотя больше всего хотелось расстегнуть её костюм и сжечь его нахуй. Делать это полагалось строго по уставу – посадив на тот же хуй его чокнутую, смертную девку. – И где твоё сияние? За нимб ты явно счета не оплачивала.       – У меня электростанция в другом месте, - хихикнула пошло и облизнулась, откидываясь к стене. – Что ты?..       – У вас говорят «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», - он оказался близким и жарким. Пальцами споро дёрнул молнию, распахивая верх спортивного комбинезона. – Намерен подтвердить свою догадку воочию. Под формой, ожидаемо, обнаружилось ничего. По выступающим сквозь ткань соскáм он понял это ещё на стадионе. «Шлюхи трусов не носят, да, Непризнанная? – Мысль показалась догмой. – Для меня постаралась, блудливая дура?..», - это было слишком приятным осознанием. Она сейчас – та девчонка, которая преследует самого крутого мужика в академии, то юбку покороче цепляя, то белья не надевая.       – Мне холодно, - когда костюм рухнул на пол, Вики зябко поёжилась. По рукам и животу толпами побежали мурашки. Но далеко не все из них имели отношение к температуре воздуха.       – Это не надолго, - Люций сделал шаг назад, осматривая её, как художник осматривает произведение искусства, созданное его руками.       – Я не могу, у меня санитарный период! – Сделав выразительные глаза, Виктория напомнила о бытовых трудностях. – По крайней мере, не здесь. – Ей точно понадобится душ, а до пары минут десять, не больше.       – Ты и вчера так говорила, Уокер, - он резко, даже грубо вдавил её собой в камень, припадая к ушку. – И позавчера.       – Наша одежда белая.       – А помыслы – нет.       – Господи, прекрати! – Пальцы, возникшие на лобке, заставили побороть стон. Она когда-нибудь научится не хотеть его ежесекундно? Не плескаться до синих губ в океане той засасывающей, похотливой глубины, которую он из себя представляет? Быть в состоянии покоя, но вместе? У них, в принципе, может это случиться? Виктория не знала ответа. Весь земной опыт подсказывал – это неправильно. На сексе не выстроишь зáмков; смазка и сперма – плохой скрепляющий материал; архитектурная конструкция не выдержит первого, серьёзного урагана. Другая часть рассудка, наоборот, вопила «Дура, вы уже столько пережили вместе! Он у ж е сделал ради тебя что-то такое, о чём даже говорить не желает! А ты сомневаешься?!». В Уокер достаточно материнского, чтобы быть той стервозной сукой, которая, отрицая эмоции, пойдёт по головам, для устойчивости подложив под ноги стропы и трупы. В Уокер достаточно простоты отца, чтобы верить в огромную, всепоглощающую любовь, которая, однажды, просто приходит и выбивает дверь с ноги. В Уокер достаточно, но н е д о с т а т о ч н о её собственной, личной веры в то, что она влюблена осознанно. В конце концов, Люцифер просто взял и вдолбил в неё эти чувства, не оставляя никакого выбора. Выбора, который, в былые времена, она никогда бы не сделала, боясь, что не справится с этой нахальной, мрачной, пульсирующей энергией. «Это как разводить лошадей, - проносится в мозгу. Внутренний голос звучит с техасским акцентом родного дяди. – Неприхотливую к условиям аппалузу купит в стадо каждый второй. Она не требовательна, хорошо поддаётся дрессировке и годится как для родео, так и для работы. Другое дело – чистокровный арабский скакун. Огромные деньги, особые условия содержания… И закончиться тоже может ничем, если жеребца не удастся приручить. Преданные донéльзя, они будут до победного пробивать копытом грудину дрессировщика, чтобы не угодить в послушный плен». В той, первой жизни, она выбрала бы кого-то вроде Дино, добавив мужчине пару капель мятежности и пол-бокала насмешливости. Для характера. Она, быть может, могла бы ходить на свидания с кем-то типажа Ади, но недолго. А, повзрослев, наверняка отдала бы предпочтение парням, которые твёрдо стоят на земле и спланировали свою жизнь на годы вперёд. Прямо как Сэми. Вики легко была готова представить, как встречается с Бонтом: он – милый, его бывает жалко, а ещё он общителен и дружелюбен, иным хватало для отношений и меньшего. Не исключено, что Ребекка вышла замуж за её отца, руководствуясь вот таким комбо. Но есть и другая мысль. Ясная, как день. О том, что с каждым из перечисленных Виктория сдохла бы от тоски – рано или поздно, так или иначе.       – Всё ещё хочешь прекратить? – Он чертит короткими ногтями целые холсты вокруг её пупка. – Или дашь мне… порадоваться короткой встрече?       – Я не могу тебя остановить, - совершенно честно выдыхает Виктория и угождает губами в татуированную шею, желая лично убедиться, что вкус его кожи – хуже наркотика. – И никогда не смогу. – Если она сейчас с ним не кончит, желание её убьёт: «Ищи потом свободную могилку и думай, как незаметно оттащить туда мою мертвечину!». Люций не лезет в белобрысую башку. Даже не желает выяснять, какие воспоминания её сейчас питают. Он слишком занят – плывёт по течению реки по фамилии Уокер, которая рискует перейти в очередные пороги, что обрушатся водопадами. От её рта невыносимо клёво, и он отрицает, что между ними происходит что-то сложное – что-то с цветом и тошнотворными формами взрослой жизни, которую проще всего игнорировать именно тут, в стенах академии. Ему невероятно нужна эта женщина – это всё, на что его нынче хватает. Были времена, когда он считал, что готов сделать что угодно ради благоволения отца. Потом, что не желает делать ничего, чтобы этот рогатый недородитель утёрся ещё бóльшим несоответствием своих ожиданий. Теперь явилось странное смирение: он – это просто он, сотканный из своей огромной, местами вонючей кучи потребностей, включая славу, величие, уважение папаши, Непризнанную и ебанную порцию клубники хотя бы трижды в неделю.       – Я хочу отлизать тебе, Уокер. – Фраза звучит ниже, чем она ожидает, откинув макушку к стене и прикрыв глаза, пока его пальцы творят чудеса на теле.       – У меня… - ей опять не стыдно. Скорее, неловко. Начиная с ноября – их первого ноября! – они успешно влипали в неприятности ровно в Те Дни, не имея возможности сношаться злоебучими кроликами, - …там тампон. «И он даже не догадывается, насколько мне похуй…», - его рука уже закидывает себе бедро на плечо, когда сам Люцифер опускается на корточки.       – Мы его не потревожим. – Язык проходится по половым губам, а нос щекочет запах – её дикий, животный запах с железными нотками.       – А если кто-то зайдёт? – В этой клетушке для судейских тёрок между таймами нет даже двери. Просто проём, в котором щурится солнце, вскорости планирующее свалить за горизонт.       – Тогда, - демон выдыхает точно в промежность, заставляя жалобно, гулко заскулить от предвкушения, - я буду вынужден их убить.       – Принцу Ада не положено отлизывать у непризнанных девиц? – Она улыбается. Это слышно по тону.       – Нет, Уокер. – Хочется вынюхать её целиком и полностью. И пометить собой. Разъебать, раздрочить, распластать и размазать по торсу. Сделать её своей частью. Превратить блондинку в фибулу на своём дорогом отвороте; в нательный крест, который он готов нести до самого конца на правах сына не-божьего. – Принц Ада не желает, чтобы кто-то другой видел его непризнанную девицу голой. Эта манда оказывается прорицательной сукой, чувствуя его настроение на своём особом, кожа к коже, уровне:       – Остановись, - осипшим, дрогнувшим полушёпотом, пока мужской язык лишь слегка задевает клитор. – Ещё одно движение, и я тебя никогда не отпущу.       – Замолчи-и-и… - ему не доводилось болеть любовью. А теперь это почти хроническое. ***       Разложить всё по полочкам требовалось очень давно. И, как бы Люций не хотел вводить Уокер в курс своих личных наблюдений, словно чувствуя, что чем больше она знает, тем проще ей помчаться крушить глиняных големов, сделать это нужно.       – Глифт? – Безжалостная «мать-и-мачеха», знатно порыдавшая в тисках его девочки, казалась теперь плохой злодейкой. Какая-то напуганная моль, с ресниц которой стекла тушь, обнажая их белобрысость, а не враг номер один. До оскомины трогательная сцена состоялась в башне. Прибывшей Ребекке выдали те же апартаменты, что и всегда. И дочь – для знатной истерики. В свою очередь Мими всучила записку от Непризнанной лично ему в руки, а сам демон уже не рассуждал, сопровождать или нет – к серафимской родне он её одну на пушечный выстрел не подпустит.       – Давай. – Кивнула Вики, в очередной раз сморкаясь в салфетку. Ревела она не меньше.       – Я так понимаю, твой телохранитель и телообладатель не оставит нас наедине? – Посмотрела точно в глаза, но без былого высокомерия. – Люцифер, Глифт?       – Ага. – Он развалился в кресле с видом человека, осадившего город и выслушивающего предложения по капитуляции. – На оба вопроса.       – Начните вы. – Вручив кубки, Уокер-старшая отошла к окну. Там, в намечающейся темноте, уже начинали проклёвываться звёзды и что-то тёмное, грядущее с запада.       – Меня убил Бессмертный! – Тут же выпалила Виктория, добавляя, - в первый раз.       – Этого не…       – Может. – Адская гончая пресекла женский гундёж. И стала сухо, кратко излагать факты, понимая, две дамы способны растянуть этот разговор до бесконечного Ну-Его-На-Хрен. Да, Непризнанную убил кто-то из Высших. Да, он абсолютно в этом уверен, так как личина попала в кадр, а он уже получал её на задании годами ранее. Да, у него прекрасная память: на заднице её дочери, например, есть шрам от болта, а на внутренней стороне бедра родинка в виде полумесяца. Нет, у него нет вариантов, кто это может быть. Нет, кроме билета из Асбери-парк у них пусто. Нет, его устраивает общаться с таким пренебрежением.       – Что ещё? – Бекка по-прежнему всматривалась в сумрак, представляя вместо созвездий острые, враждебные взгляды.       – Чертог… - задумчиво мявкнула дочь, вызывая на лице Люция живописное недоумение. Без всякого переводчика легко считывалось: «Что ты несёшь, дура?!». – Я была в нижней столице в ноябре. – С кем именно, необходимость говорить отсутствует. – И так уж получилось, что меня пытались похитить наёмники.       – Это был просто заказ на смазливую мордашку, Непризнанная, - отмахнулся демон. – Тебя кто-то срисовал в том м е с т е, которое мы посещали, а до Гильдии пять минут лёта. И оформить сделку – вопрос нескольких минут.       – Я тоже так думала! – Она аж подпрыгнула, усиленно восстанавливая картинки в мыслях. – Но они получили золото. Этот их главный, - припомнила, как Люцифер нашинковал почти всех, и была готова зардеться от некстати проснувшегося, девчачьего восторга. Снова. - Единственный выживший… Он же первым делом полез в подпол святилища и сказал что-то вроде «Всё на месте, как и договаривались». Слово «ошеломление» недостаточно хорошо описывает наследную физиономию:       – Скажи, клинический идиотизм у тебя семейный? – Он настолько зол, что ярость преобразуется в мерно капающую, ядовитую желчь, а каждое слово вбивается с жуткой монотонностью. – И кого благодарить за такой «подарок» - твою психически нездоровую мать или папашу-неудачника?       – Я тебя сейчас ударю, - со змеиным, кусающим язык шипением льётся из Вики, которая готова распустить руки по-настоящему и ни разу не пожалеть, если ей их сломают.       – Зеркало было лишним, - глухо усмехается Ребекка в контуре окна, с радостью перенимая удар. Теперь все копья, стрелы и прочие снаряды летят единственно в её сторону. – Вы и так отлично справляетесь, чтобы разбежаться в самый неподходящий момент.       – Вы, оба, двинутые. – Студентка произносит это неожиданно спокойно. И с грустью опускается в кресло. Она всегда знала, что наступит день, когда она примет факт, все в этом измерении наглухо отморожены. И это будет началом её конца, как американки из двадцать первого века.       – Возможно, - также хладнокровно бросает мать, а потом, подойдя к столу, выуживает что-то из своего, явно купленного не на распродаже ридикюля со сверкающей инкрустацией. – Но не нам захотят отрубить голову на первом же эшафоте. И «Вестник Преисподней» наносит первый, ответный удар.