Завет

      Луна в Цитадели не знает пощады, и лампы в уличных фонарях, осознавая важность миссии затмить нахалку, разгораются ярче. Ребекка подмигивает ажурным столбам, как старым знакомым: их существование в столице полностью её заслуга. А потом спешит, покрикивая на кучера, который гонит кэб, запряжённый унылой лошадью, с таким же унылым, как прошлогодний компот, лицом. В расположение Небесного Войска не влететь, там тоже стоит сфера. Не такая, которую по расчётам серафима уже опустили на Школу, но одна из тех, что щедро разбросаны по городу и обволакивают собой дорогие дворцы, особняки и объекты государственной важности, как бы говоря «Вход через дверь, и только нам решать, достойны ли вы посещения». Молодой дежурный беспрекословно отводит Уокер к шатру своего начальника. На ней парадная мантия и золотые крылья Совета, которые позволяют избежать многих вопросов. «Цель прибытия?», например. Или «Как вас представить?». «Представь меня голой, милый дурачок», - размышляет женщина, без спроса вторгаясь во внутренние покои Гавриила. Под её бордовым нарядом дерзко не предусмотрено группы поддержки. Она надела мантию на обнажённое тело, которое всё ещё выглядит на тридцать плюс, хотя сама Ребекка чувствует себя древним пугалом, вылезшим из недр иного измерения, чтобы перестроить здесь всё от и до. Перетереть до трухи, если придётся. И отгрохать заново, если не сдохнет.       – Серафим! – Вздрагивает Гавриил, неуклюже пряча что-то в ящик стола. Смешной до нелепости. Ему подарили кубик Рубика, а он стыдится, как опороченная на селе девственница. – Какими судьбами?       – Привет, - блондинка сразу задаёт неформальный тон и опускается в кресло для посетителей. – Была в септе Бессмертного Дракона, носила подношения и читала молитву за дочь, - ложь настолько не прикрыта, что любой зарыдает от хохота, зная Бекку дольше пяти минут. Даже ребёнок. Особенно её собственный. Но только не глава Небесного Войска, нет. Чем проще враньё, тем быстрее он его переварит, уложит, выстроит зыбкой башенкой: слово, ещё слово, полирнуть словом сверху. Ведь всё так славно сошлось: построенное по личному распоряжению Эрагона святилище, отныне считавшееся в столице главным, находится очень близко к военному лагерю, и вот уже добросердечная серафим Уокер спешит проведать коллегу. – У Виктории сегодня день рождения.       – Поздравляю от души, - робость Гавриила меркнет, но полностью не исчезает. – Молодёжь, наверное, празднует… - Мужчина задумчиво щиплет себя за козлиную бородку, которую недавно отпустил. Сам он из тех Первородных, кто уже забыл, сколько живёт. Помнит только, что не отмечал именины не меньше пары тысячелетий. Во-первых, не приучен, не было такой моды до появления Земли. Во-вторых, Гавриил не знает, в какой из дней был создан Шепфой. А уточнять в те времена, когда в памяти ещё не померкло лицо Создателя, всегда не хватало духа.       – У меня кое-что осталось из собора, анахоретки не успели отнять всё, - дама обнажает зубы в подобии улыбки и выставляет на стол корзину с провизией. Пришлось, конечно, торопить кухарку, требуя соорудить свой лучший куриный рулет с запечённой брюквой, но если Ребекка кому и молилась нынешним вечером, то это рукам Эсмильды. Они, в отличии от Бога, которого больше нет, могли сотворить очень многое. Непременно вкусное.       – Мне даже неловко… - несмотря на неловкость, глаза у Гавриила загорелись.       – Сидишь тут, как узник, в своих солдатских аскетах. Питаешься сухпайками. – В голосе материнские нотки, но они пропитаны спектаклем, который годится только для полководца.       – Ты чертовски права, Ребекка, - архангел сдаётся под натиском ароматов. В конце концов, Уокер всегда выражала расположение. И отношения у них неплохие. Так почему он должен думать, что ей что-то нужно? Почему красивая женщина не может просто посетить товарища, оказавшись поблизости? – Отужинаешь со мной? Она кивает и следует в соседнюю комнату, где раскинулись стол и постель. С последнего визита в эту юдоль минимализма обстановка не изменилась. Разве что плётка, которой он молил его отхлестать, куда-то делась, хотя Бекка помнила, что воткнула стек на прощание точно в офицерский рот. Из вежливости она ковыряет вилкой курицу, но голодной себя не чувствует. Она чувствует себя стальной. Что бы не проникло в Ребекку Уокер сегодня, ничто не способно нанести ей вреда. Она – металлоконструкция, вырезанная из огромного, цельного куба железа. Литая, сплошная, нерушимая. Её не раздробить членом, на ней не останется отпечатков и любая грязь стечёт с поверхности её монолита. Бессмысленность еды нарушается бессмысленностью Гавриилового трёпа. В сущности он – неплохой мужик. Законсервированный дровосек, который чтит закон с тем видом, с каким иные чтят мать. Она валялась в зловонии куда хуже не взрослеющего кучеряшки. Телячьи глаза доверчивы: он хочет её, но снова волнуется за свои грязные секретики, которые она так быстро разгадала в их третий секс. «Глупый божий первенец, знал бы ты, чем промышляют твои собратья, ходил бы в кожаных трусах и подтяжках прямо в расположении…». Ребекка почти не слушает гундёж про офицера, сбежавшего в увольнение. Про сократившийся на армейские нужды бюджет. Про выгребные ямы, что следует опорожнить в нужниках лагеря. Она ждёт, когда подействует седативное. Обычное, земное, без всякого рецепта. Ровно та доза, от которой архангел не почувствует себя странно. Ровно та доза, которая сделает его невнимательным. Уокер даже смешно, что в этом мире она, похоже, единственная непризнанная, сообразившая пользовать человеческие блага. Все, способные функционировать. Ручки – нет, мобильная связь – тоже лесом, да и часть лекарств не эффективна. А, как-то раз, притащив электрический чайник, пришлось наблюдать, как тот сгорает от магии, заменившей розетку. Превращается в жирную, пластиковую кляксу на дорогой столешнице и символизирует прощание с прежней жизнью. Но путь проб и ошибок рос, а вместе с ним росло и влияние Ребекки. Она, естественно, знала, о чём шепчутся за спиной. Спина-то необычная, ещё вчера принадлежавшая девице с Земли, которая сегодня вхожа в Совет. После назначения серафимом хотелось запереться в покоях, выделенных ей по статусу непосредственно в зáмке, и праздно выпить столько Глифта, чтобы в глазах лопались капилляры. «Медсестра из Нью-Джерси – советник в Раю» - звучит похлеще исторических мемуаров. Но она отпраздновала иначе – переспала с Сатаной, зарабатывая новые очки значимости. Так сказать, и рыбку съела, и села, куда принято садиться в подобных случаях. А ещё, хоть и сама себе не признавалась, закрыла вопрос с сексом с Дьяволом. «А ты и Бога бы трахнула, миссис Гудвин? – Любезно осведомился внутренний голос. Параллель с великим не-волшебным обманщиком точно отражала суть. – А Бог есть и его можно трахнуть? – Также вкрадчиво вторила ему Уокер-старшая». Когда ужин почти завершён, в шатёр скребётся адъютант с заученной репликой:       – Срочная депеша, Ваше Благородие. – Но «благородие» совсем размяк, расползся кляксой, как упомянутый чайник. И послание оказывается в тонких дамских пальцах. На них маникюр, годящийся для покушения.       – Ч-что т-там? – Язык Гавриила слегка заплетается, а в глазах плывут сразу сотни Ребекк в бархате одежды. Давно, в декрете, Уокер читала, что орудием женщины в политических интригах всегда становился яд. Мысль понравилась. Запомнилась. Засела. А ещё – она знала наверняка, - когда-нибудь будет претворена в реальность.       – Ничего важного. – Конверт исчезает в складках одежды, даря Школе и Кроули самое ценное – время. К сожалению она не унесёт депешу с собой на рассвете. Но и архангел не выдаст её, чтобы не выдать себя. Не вспомнит. Или сделает вид, что не вспомнил. По сути – никакой разницы. Бекка встаёт и скидывает мантию, рассуждая, что это всего лишь часть пути. Кто-то насилует, кого-то насилуют, иные прут до Голгофы собственный крест, а она – наготу, которая сдаёт козырную масть на ладони. И думать о том, что за шестнадцать лет здесь, в Империи, она лишь дважды выбирала мужчин по желанию, а не по призванию, ей вовсе не интересно. Что бы не проникло в Ребекку Уокер сегодня, ничто не способно нанести ей вреда.

***

      Каменная скамья забилась в кусты, демонстрируя слепоту. И летевший в поезд Люцифер отвечал ей взаимностью. Ощущение было странным. Он только что говорил с Геральдом; ему многозначительно, с почтением кивнул Кроули, выражая благодарность; на его глазах Парящие острова затянуло в купол, будто в корсет; и он знал, что все студенты внутри академии, а архангелы идут нахер. Но мера казалась временной, какой-то зыбкой, как подёргивающаяся плёнкой сфера над головой. Плюнь посильнее – испарится. А ведь прошло без сучкá и задоринки, зато с сýчками. Чётко, как по нотам. Демон сразу сказал, что дежурных в Школе следует разделить, и что сделать это проще всего, если разделятся они, нарушители. Спальня Ости – тоже не случайность. И даже эта канадка там, в сортире, нервно мнущая ладони рядом с ним, пока сопливый воин света обследовал комнату, не совпадение. Одного взгляда на Палмер, или как там её, хватило, чтобы понять – ей поверят, даже с ножом застав у неостывшего трупа.       – Ты, - он ткнул пальцем в непризнанную. – За мной, в толчок.       – Зап-чем? – Она запнулась от удивления.       – Я бы от такого предложения не отказывалась… - проблеял кто-то из демониц с постели. Вырядились они так, что у всей фракции можно вызвать и уважение, и эрекцию.       – Люций. – Ости постучала по подоконнику. – Может окно?       – Нет, - он споро отодвинул занавеску. Во дворе только-только начиналась драка. Пародия на неё в исполнении сокурсников. – Окно мы будем открывать сто лет, а этот долбоёб видел, куда я зашёл. Нам нельзя давать архангелам собраться вместе. – Естественно нельзя. Воины всё обсудят и сообразят, что творится неладное. Возможно, не поймут, какова конечная цель. Но подвох учуют точно. – Отвлеките его. Смутите. Пусть прифигеет.       – Это мы умеем! – Девицы снова загоготали на кровати, когда он уже толкнул Палмер в туалет.       – Слушай внимательно. В какой-то момент он начнёт ломиться сюда. Спустишь воду и выйдешь, поняла? Лора угукнула, быстро-быстро затрясла башкой и поняла, что следующие пять минут просто не сможет не смотреть на старшекурсника исподтишка. Он удивительно красив и всё, что делает, делает красиво. Опирается на бортик ванной на зависть. Прислушивается к происходящему за стеной, сбивая прицел. Она завидует Уокер, но не зло, без малодушия. Чтобы пленить Принца Ада, нужно быть захватчицей. А Палмер пока учится просто быть.       «Что-то не так», - Люцифер понял это, приземляясь у поезда. Тишина стояла заповедная. В окнах вагона едва мерцал тусклый огонёк. Музыка не гремела, смрад не окутал паутиной, лезущей в ноздри. Даже блевотиной Балтазара не пахло, хотя тому вообще не требовалось много, чтобы запятнать полы состава обедом. Сердце предательски пропустило удар, пока рука уже толкала дверь в вагон. Глазам не нужно искать источник света – вот он, в самом центре, в окружении ебучих свечей, ебучих орхидей, ебучего кислорода.       – Вы в конец берега попутали? – Брюнет выдаёт это злой, весёлой поножовщиной. Гроб и Уокер в нём, давившая улыбочку, не напугали. И то, что его сокурсники – конченные, не открытие никакое. Здесь никто не умер. Разве что актриса внутри Непризнанной, уверен Люций. А ещё он уверен, что на одну спятившую долю секунды у него останавливался бессмертный пульс. Ответом служит поддельная тишина. Из-за диванов сипят, давятся, шикают друг на друга, дескать, заткнись. Что ж, он пробьёт всем, кто это придумал. После того, как сыграет в игру. И в ящик.       – Непризнанная, - склоняется к самому уху, розовеющему от его дыхания, и выкручивает искушение до предела, - чем они тебя шантажировали, раз ты согласилась? – Пусть ей тоже будет неудобно в платье цвета топлёного молока. Её мокрые ляжки можно записать на его счёт. Всего лишь маленькая шпилька, но позже демон вгонит её в долги. В неё. И долго. – Думаю, девка сдохла, - сам не верит, что говорит это – громко и отчётливо, чувствуя, как внутри разжимается пружина, которую прессовали, - несите новую. И когда, в ответ на заявление Уокер распахивает свои глаза, стреляющие глупой ревностью, он засасывает её рот. Губы. Зубы. Язык. Всё, что там скрывается. «Ведь для этого ты тут. И ебанный гроб, имеющий ритуальную ценность только на твоей Земле. И бесславные выблядки, с которыми я вырос, по углам таящиеся. Непризнанная принцесса… Мёртвая, блин, царевна», - он никогда не размышлял, что такое дружба, но, скорее всего, у такого, как он, другой быть просто не могло.       – Не уйти с этой пьянки, не скрыться, Льются песни с зари дотемна. Слышь, девица, налей похмелиться Нам за адского сына до дна! – Заорали по сторонам, заставляя выпрямляться. Свет, шум, гам, Глифт. Кто-то выкручивает музыку на полную. Каин стучит по плечу, гаркая в ухо. По желвакам Люцифера видит, сейчас именинник сломает ему запястье, но поздравления святы.       – Спящая красавица проснулась! – Кичится улыбкой Мими. Её платье расшито кристаллами, и теперь она похожа на филиал копий своего папаши.       – Доброе утро. – Глухо роняет инфернальный наследник и выдёргивает Уокер из тотемного сооружения. А она в ответ успевает шепнуть ему «С днём рождения, двухтысячелетний старикан!». Они не стоят рядом. Не держатся за руки. Не мурлыкают на глазах у всех. И эти «все» старательно делают вид, что Непризнанная – всего лишь жертва случайной выборки для размещения в «комфортабельном одноместном гробу из премиальных сортов липы», как сообщает Балтазар. Но Принцу Ада по вкусу это новое чувство – она тоже где-то тут, на его мероприятии, на их празднике, в статусе к о г о – т о, кого стоит целовать, публично вбивая кол в Закон Неприкосновения. Могильный ящик сгорает спустя пару часов, облитый алкоголем на задах поезда. Сначала его закрывают, щедро засорив бычками, а потом поджигают, провожая в последний путь с экивоками и почестями. И где-то с противоположной стороны костерища, в путающихся, как на допросе, языках пламени, Люций видит лицо Уокер. Вполне живое лицо его живой, дрянной, пресвятой Уокер.

***

      «Дорогой Бонт!». Маль пересчитывает повторно и улыбается какой-то новой улыбкой – мясистой и важной. Ровно семь раз. Девушка С Именем написала «Дорогой Бонт» целых семь раз, и это почти совпадало с числом её писем – тех было восемь. Он чувствовал себя больным, пока на подоконнике не послышалось шуршание. Скрип когтей казённой птицы и стук свитка в клемме на лапе, как мгновенное исцеление прокажённого, которого не побоялись навестить. «Дорогой Бонт! Я так и думала, что тебя облапошили, чувак. Прости, но у тебя вид простофили, которого можно обвести вокруг пальца», - с одной стороны это омерзительно, что, спустя столько посланий, она воспринимает его глупым несмышлёнышем. С другой – иногда жалость плодороднее страстей. Мисселина часто хвалила его умение делать выводы из узнанного, и ему почти хочется похвастаться учительнице, засевшей в памяти кем-то по-христиански ласковым, что он совершает успехи. Вики Уокер – сосуд, в котором плещется свобода. А тёмный хлыщ, демонстрирующий права в эгзульской забегаловке, отказывается это принимать. И что бы не пролегало между этими двумя раньше, Маль почти физически ощущает себя пропастью, которая растягивается под ногами ненавистного тандема сейчас. Шатен опускает глаза и утыкается в дырку на холщовых штанах точно на колене – метка дракона и его шершавой шкуры. На этих рубежах всё соткано из песка и пустот, словно ничего другого в Империи просто нет. Из прорехи торчат нитки, и он методично начинает дёргать одну за другой, пока брешь не становится больше, разрастаясь под разрушительным давлением.       – Как ты узнал про своих родителей? – Тускло, химерно, строки взирают из очередного письма Виктории.       – Я не узнал, - отвечает он в следующем, - просто догадался. Слишком логично, чтобы сомневаться. Разве ты так не думаешь? – После каждого своего утверждения – незыблемого, неподвижного, не гибкого, - он задаёт вопрос. Эту мысль он услышал от Берда на собрании: «Хочешь, чтобы собеседник пришёл к нужному тебе мнению, озвучь его, подчеркни верность выводов и спроси, разве он так не думает?».       – Чем ты зарабатываешь себе на жизнь? – До зубного скрежета. Когда впервые читал свиток номер четыре, в этом месте хотелось удавиться. Или удавить. Бонт пока не разобрался, что влечёт больше. Но вопрос слишком недвусмысленный, на нём бездушной тесьмой вышито «Это вопрос сестры». Или матери. Тётушки, беспокоящейся о сытости, сухих носках и шапке на макушке.       – Работаю в верфях, здесь не так уж и плохо, - ответно вычерчивает он в её адрес. – Закаты на западном побережье почти такие же красивые, как твоё платье, Вики. – Искусывает перо, волнуясь, не перегнул ли, но продолжает, - хотя такое платье тут сложно встретить. Как и такую девушку. Ответь, только честно: к тебе не хотели преклонить колени, пока ты гостила в Эгзуле? Шикарный наряд в этих гнусных местах – не правило, а исключение из правил. Непризнанное поселение – варево из отщепенцев и беглецов. Тут чтят воров, контрабандистов и обезображенных бесов, смотавших из Нижнего мира раньше, чем колокола на площади пробьют казнь. Тут поклоняются зловонным, шлюшьим дырам, будто из них вылез весь белый свет. И таких, как Уокер, здесь не просто не видели, а не поверят даже, если увидят. Женщину, подобную ей, немыслимо застать в Эгзуле. Даже не так. Есть словечко поточнее. Застукать.       – Бонт! – Она хохочет, он знает наверняка, - ты – дурак и кадришь меня в переписке. Девушек – миллионы. И платья у них куда краше. Лучше расскажи, с кем ты свёл знакомства? Не то я начну думать, что тебя окружают сплошь шулеры, да мошенники.       – Ты недалека от истины. Кто – не преступник, тот – какой-то неправильный, Виктория. – Он выхаркивает слова чернилами, сжимая основание пера до хруста. – А я, видимо, самый распоследний идеалист. Хочу, чтобы весы Немезиды выровнялись. – «И тебя», - ритмично колотится в голове. Шепфские угодья, как же он её хочет! Хоть сестрой, хоть матерью, хоть тёткой. Кем угодно уже, лишь бы прибрать к рукам. Она – как камень преткновения, ключ от Небесных врат. С неё всё началось. И только ей может закончиться.       – И ни одной девушки в красивом платье? – В ушах отдаётся игривый тон. Он запомнил, как она говорила с ним, когда жаждала узурпировать. Вся эта писанина – эссе или контрольная, сочинения длиной в пару свитков. В четырёх стенах он мог дать ей только домашнюю работу. Сейчас – готов бросить к ногам весь мир. Новый, конечно. Этот никуда не годится. – Я догадываюсь, о чём ты. В Школе не замечаешь сразу, а потом накрывает понимание. Вокруг беспросветное средневековье, где цена жизни ниже цены лошади. И спроси меня кто раньше, как я, американская девочка, представляла загробный мир, точно такого бы не придумала.       – А как ты его представляла? – Бумагу почти не рассмотреть. Перед глазами пелена, в которой проступают контуры Девушки С Именем. У неё опухшие, влажные губы, распахнутые навстречу, и острый язык, скользящий по дёснам. Он молится, чтобы быть дёснами.       – Не буду веселить тебя фигнёй про облака, на которых все сидят с арфами и плюются вниз. – Она выводит это в спальне или в пустом кабинете? Во что она одета? Красиво или как дешёвка сатанинского сына? Поправляет ли волосы, отбиваясь от пряди, атакующей скулу? И как давно к ней прикасались чужие руки, клеймящие хуже мясника, к которому он наведывался? – На Земле тоже не без кошмарных традиций. По телеку говорили, что в странах Африки убивают альбиносов, чтобы съесть их органы. Пережиток первобытности, который до сих пор заставляет верить в целебные свойства кровавых ритуалов.       – Что такое телек? – У него дрожат пальцы. И стоит член. – Просто представь, уже больше трёх тысяч лет они говорят, кого можно любить, а кого нельзя. Вписался в систему – будь счастлив и здоров, пока мы не примем закон, который подомнёт и тебя. Борешься с системой – заберём самое ценное. Ребёнка. Жизнь. Свободу.       – Телек – это ящик с картинками. – Он думает, что она сидит в сорочке. Представляет ту белой и шёлковой, совсем не похожей на местные, грубые ткани. Под одеянием ничего нет, только роскошь тела, которому не требуются указатели. – Однажды я слетаю с тобой в свой родной город и мы найдём там самый большой телевизор из всех возможных. Ты меня уговорил!       – Обещаешь? – Ему требовалось отлучиться при первом прочтении. Ненадолго. Долго пока не получалось. А когда вернулся, увидел что-то ещё, ранее не замеченное. Короткое «Пока» и малюсенький росчерк с мордочкой. Две точки, скобка и пронзительное недоумение, пока не покрутишь свиток. Без всякой магии рисунок превращается в улыбку, адресованную ему. Поэтому Бонт даже дышать перестаёт, выводя финальное «Обещаешь? :)».

***

      Они не могли идти, не привлекая внимания каждого встречного факела. Уокерские крылья обтёрли стены, а платье было спущено до талии ещё в коридорах. Пока она размечает кладку своей спиной, её соски захвачены вражеским войском. У войска безупречные губы и зубы, метящие в цель. Войско пытает её языком и текущими между ног словечками.       – Хорошо, что ты «уцелела» в этом ящике, - жарко разливается у груди, заставляя замирать. – Пришла пора отвечать за проступки. Люцифер выглядит лучше, чем отвал башки. Люцифер достаточно пьян, чтобы быть словоохотливым. Люцифер вталкивает её в свою спальню, как в клетку, в которой обглодают до судорог. Школа кажется пустой, будто тоже вступила в безнравственный сговор с сыном Сатаны и директором. Все либо спят, либо празднуют за её пределами. Учителя – в Восточной башне. Гости именинников – в поезде за холмами. Шалман там и не думал накрываться медным тазом, хотя виновники торжества сбежали без зазрения совести.       – Я – сама доброта! – Тактика Вики – отсутствие тактики. Поэтому она просто мчит в дальний угол. Бесцельно. Не ради «спасения», а из любви к активному отдыху.       – Ненавижу доброту, - Люций методичен. Он закрывает дверь. Небрежным движением стягивает галстук так, словно репетировал этот фокус последние лет пятьсот. Следом на кресло, как на сушу, выбрасывается пиджак. И теперь мужские пальцы невозмутимо приходуют каждую крошку-пуговицу. – И тех, кто гордится ей, тоже ненавижу. Сомнительная благодетель, о которой пиздя́т, когда больше нечем хвастать.       – Окей-окей, - Виктория показывает язык его философии. С собой она принесла сумку, самый простой шоппер из грубого льна с кричащим «Если хочешь меня, улыбнись» слоганом. Внутри – её подарок. – Я соврала, что я добрая. Я – божество алчности. Но у меня всё равно есть для тебя…       – Переодевайся, Непризнанная. – Ей в руки прилетает фиолетовое тряпьё. – Остальное после.       – После чего? – Она крутит одежду и всё никак не может сообразить, что перед ней.       – После того, как я тебя изнасилую, если не замолчишь и не приступишь к делу. – Люцифер без рубашки. Его ремень давно в его руках. Лента хищно накручивается на кулак, улыбка вспарывает плоть, заставляя жалеть о некстати надетых трусах. И о насилии не может быть речи. «Я тебя сама изнасилую, чёрт рогатый!», - мысленно фыркает Уокер, пока глаза наполняются пониманием.       – Откуда?! – Она узнаёт принстонскую форму чирлидерши. Свою, а не случайно похожую. Застиранное пятно на жёлтой кайме воротника – это красное калифорнийское в Додже Мары. На юбке едва заметная полоска утюга – следы экспресс-кутежа в кампусе.       – Расскажу, когда переоденешься. – Хлопок ремнём, сложенным вдвое.       – Да прекрати ты, - растерянность наполняет лёгкие. – И вообще! Я уже трахалась в этой форме… Демонический подбородок неуловимо дёрнулся. Она точно не увидела. Он точно готов потрошить её до рассвета.       – В этом вся суть, Вики Уокер. – Ресницы прикрыты. Дыхание размеренно. Блядский спектакль спокойствия. – Ты не трахалась в ней со мной. Женское платье соскальзывает с плеч, не находя причин спорить.

***

      Ей снится война, которой никогда не было. На земле бурые пятна, из них растут маки. Вытягиваются к солнцу, скрытому мёртвой драконьей тушей, что левитирует дирижаблем. Цветы становятся размером с дома, затем – с небоскрёбы. Пронзают облака и где-то там, в их толщах, лопаются, кропя всё вокруг. Ладони у Виктории красные, лицо изъедено кровяной росой, в ушах пронзительный свисток патрульного с пригородной трассы. Она вострит слух и понимает, что это не свист, а собственный крик. Когда уже порвал связки и променял голос на пару завалящих ножек, но у тебя ещё остался последний оплот – визгливый, тонкий ультразвук. Он-то и будет оглашать окрестности, пока язычок с верхнего нёба не лопнет от напряжения.       – Непризнанная. – Ладони гладят скулы. Вообще-то Люций хочет встряхнуть её как следует, но выходит то, что выходит. У него неисправность по части причинять ей вред – хоть условный, хоть во благо, хоть какой. – Уокер, твою мать!       – АА-А-А! – Глаза в глаза. Кончик великосветского носа почти касается её собственного. Во рту сухо, погано, гнилостно.       – Ты орала, как резанная, - «…милая, блять, милаямилаямилая…». – Не сдала аттестацию у Фенцио? Или приснился пустой платяной шкаф? – Пальцы скользят за ухо, заправляют туда налипшие пряди, и Вики желает убедиться, что они не запачканы кровью.       – Не знаю, - бурчит, врёт. Почти привычно уже. – Не помню. Обними. – Телеграфом. Короткой отбивкой. Ноющим горлом. – Обними меня, пожалуйста. Люцифер перекатывается на спину и утягивает её к себе на грудь, размазывая по едва остывшим татухам. В голову лезет грошовое «никогда не отпущу», что безнадёжно потрёпано. Но это то, чего он хочет. «Твоя форма разодрана, и ты тоже разодрана. Ты, как мозоль, с которой сдирают свежую корку, чтоб закровоточило. Тебя на части разметало, распидорасило по округе, и лишь одна из тех частей имеет отношение ко мне», - Королевич прикидывает, как убьёт её, если узнает нечто необратимое. Никак. Деловой ответ делового наследника престола. Пять букв. Ничего лишнего. Элегантная пропись или, может быть, чёткий, печатный слог. Разницы нет. Всё равно на прошения отвечают советники. «А на прощения?», - это и крылья, накрытые мужской пятернёй, действуют лучше Глифта. Второй рукой демон гладит её рёбра, скользит от подмышки до бедра и вбирает тело пальцами. Пока не исчезает скованность… «Или это я слабовольно размечтался, думая, что она исчезла?».       – Время нести дары волхвов. – Блестящая, снова румяная, Вики выскальзывает из кольца рук, заставляя задерживать дыхание. Он сто раз видел её голой. Он видел её даже больше, чем голой. Он, блять, долбил её до хрипов, выворачивая членом розовое, влажное нутро. А всё равно в воздухе уокеровщина, чертовщина эта непризнанная, и в глазах туманом стелет, как в первый раз. Это когда-нибудь прекратится? Хорошо, если да. Прекрасно, если нет. – Вернее, подарки.       – И это – твоя задница? – Люций успевает вознаградить шлепком прежде, чем девчонка убегает к своей сумке.       – Не трогай! Она на Рождество!       – Учти, я запомню. – От слова «Рождество» веет меньшим двуличием. Но насчёт Непризнанной такого сказать нельзя. С первого дня знакомства Вики одаривала демона тонной эпитетов: Опасное Отродье, Чёртов Сын Сатаны, Мистер-Снимайте-Трусы-Прячьте-Дочерей-Я-Пришёл. В зависимости от настроения варианты легко варьировались от «главный мачо на вилладже» до «конченный выродок». Но даже среди них не найдётся формулировки, достойной её волнения. Да Уокер так на защите диплома не бледнела, как сейчас, наблюдая за ловкими движениями. Лента в сторону, туда же обёрточная бумага… где-то среди них затесалась и её самоуверенность. Шепфа, сжалься, это всего лишь подарок, а у неё желудок на волю рвётся! Она хочет сглотнуть ком в горле, но не получается. Она хочет не смотреть, но не может отвести глаз. Она хочет отрезать его насмешливый, острый язык самым тупым предметом, а потом спросить «Ну как тебе сюрприз?», но искренне убеждена, самый тупой предмет в этой комнате – Виктория Уокер.       – Сама рисовала? – Люцифер с хирургической точностью извлекает полотно в простой раме. Раздетый. Мятежный. Идеальный. Кровать вокруг живописнее любого трона. Крылья – лучший фон.       – Там, в Кеттель-Белле, была лавка художницы.       – Экземпляриста.       – Некая В. Вольф. – Игнорирует Вики старинное словечко, незнакомое ей в прошлой жизни. – Раз есть фамилия, значит тоже была непризнанной. Мне очень понравились её рисунки. – Она набирает в грудь побольше воздуха и хихикает совсем по-девчачьи, пробирая обаянием, человечиной своей дурацкой от мозгов до костей, - а ещё я хотела поддержать кого-то, кто со мной… одной крови.       – Да, Маугли, - брюнет не может смотреть без улыбки. Излом брови – под дых. Изгиб губ – волкам на съедение. Сейчас, при всей мягкости черт, в нём продолжает доминировать что-то властное и вдумчивое. И, как никогда прежде, Уокер чувствует, спит она не с обычным парнем. Не с красавчиком-старшекурсником. Не с бунтарём в небрежно распахнутой рубашке. А с бесконечно великим, удивительным мужчиной, который однажды будет править половиной мира. Давая миллионы поводов для гордости.       – С праздником, Люцифер. «Если не выкинет тебя за борт, - её внутренний голос продолжает свербеть. – Не переедет поездом за Апостольскими холмами, предварительно привязав к рельсам, выложенным по спецзаказу. Или, знаешь что?! Просто свалит из твоей жизни, хирургически удалив всё, что с тобой связано. Чтобы, на закате лет, ты стала похожа на тех сумасшедших старух, которые бормочут уставшим внукам «Это ты меня молодую не видел! А ведь я была горяча. У меня даже был роман…».       – Ты рассмотрела гравюру в зале совещаний? – Мужской голос тащит на поверхность.       – Да, - пока сидела там, в обществе Сатаны, успевшего позабыть о её присутствии, развлекалась полотнами, облапав каждое от багета до сюжета. А на династическом портрете замерла, как вкопанная, и, глядя на него тогда, бросила Королю Ада «А вы ничего такой в молодости», хотя пялилась только на малолетнего искусителя с яблоком. У Люция на картине вид ребёнка, которого уговаривали постоять и не дёргаться семь нянек и все их четырнадцать сисек, и каждая обещала по пряничному домику. «Хотя… стоп! Он же – Принц. Шоколадный замок, не меньше!». – Я набросала художнице эскиз по памяти, а она сотворила магию. «Тебе нравится, нечистая ты сила?! Чего молчишь?», - наверное, Виктория слишком буравит его взглядом, потому что «нечистая сила» скора на реакцию.       – Мне следует сказать, что мне нравится?       – А тебе действительно нравится?       – Мне нравится, что мы подумали одинаково.       – Не понимаю… О чём ты?       – Возьми, - рукой он ныряет под кровать, где томится клад. Непризнанная Атрея с детскими самоцветами. – Ты даришь мне подарок со смыслом «Не забывай, кто ты», и я хочу сказать тебе то же самое, Уокер. И пока она думает, как не разрыдаться, Люцифер касается губами её щёки. Теперь у «не разрыдаться» нет шансов.

***

      Лобовое столкновение случается в спальне. Ребекка влетает в покои, не стесняясь в рукоприкладстве. Дверь одаривают внушительным толчком, глазами натыкаются на постороннего, словно солдатским доспехом – на рапиру противника. Присутствие Винчесто в её палаццо, в её столице, в её части мира не удивляет совсем. Он нашёл способ обходить защитные чары дома и бессовестно его шлифует.       – Быстро ты, - голос из постели. Адмирон одет, даже обут и закинул ноги поверх покрывала, стоимостью с годовую выручку простого крестьянина. – Воняешь мужиком. Думал, тебя будут насаживать до рассвета. Его глаза вспыхивают, вынуждая Уокер оступаться. Место ровное, но когда это останавливало? Она спасает себя тем, что хватается рукой за комод, хотя мечтает спастись бегством. К встрече не готовы ни душа, ни тело: первого нет, она уверена в этом на правах серафима; второе нуждается в кипятке, в котором можно свариться заживо. К тому же женщину злят его повадки-выходки богатого дворянина. Подрос со времён академии, да не вырос. Мальчишка с золотой короной, лихо сдвинутой набекрень, который не привык ценить вещи, готовый угвоздать их подошвами.       – Встань. – Ангельский голос полон решимости. – Встань и свали с кровати в обуви.       – Так проблема в этом? – Губы хмыкают нагло, бесчинно. – Смотри, непризнанная, - он поддевает пятку о пятку и издевательски скидывает ботинки на пол, - какой я послушный. Что мне за это полагается?       – Свидание с моим гардой. – Сухо цедит Бекка и поворачивается к дверям, - Матвей!       – Спит сном праведника. – Движение неуловимо. Ещё секунду назад демон лежал на постели, а теперь пресекает её побег, закрывая створку на засов. – Давай не будем его тревожить, как и всех прочих слуг. – Он не слишком высок, когда её каблуки при ней, но даже этого роста достаточно, чтобы чувствовать мужское дыхание на макушке. – Я соскучился.       – А я – нет.       – Я соскучился, - уверенно повторяет адмирон. – А ты – шлюха.       – Вот так открытие. – Она дёргается из объятий, которые не выглядят дружелюбными, и идёт к туалетному столику, зная, что он неотрывно шагает следом. – Подкинь идею своей профессорской семейке накатать об этом научный трактат.       – Есть название на примете? – Пока блондинка снимает тяжёлый медальон с печатью Цитадели, он паясничает вне поля зрения. Ребекке остаётся только догадываться, металлический звук за её спиной – это стук серебряных цепочек и пуговиц на одежде или бряцание оружия, которым Винчесто решил закрыть все вопросы. – Как насчёт «Уокерская вагина – как символ бесконечности»?       – Ты пьян? Или убит опиумом?       – Пьян. – Смешком летит в ответ. – Впрочем, избежать встречи с опиумом тоже не получилось. Но убиваешь меня только ты. Хотя я рассчитывал на последний приют в лоне пресвятой ваги…шепфской церкви. Иронично, правда? Главная судейская потаскуха – безжалостная преступница. Отъявленная негодяйка, которая сжирает мужчин противоестественным методом. Чей член тебе подавали на ужин, Ребекка?       – Что за парфюм, Винчесто? – Когда все цацки сняты, она разворачивается и врезается в него – слишком близкого, чтобы избежать падения. – У него запах безнадёжности. – Вскидывает взор вверх, уже сбросив туфли, и тут же добавляет, - у т е б я запах безнадёжности. Вместо ответа он придавливает ей голову подбородком, нашёптывая что-то бескомпромиссное. В языке тугими косами заплетаются слова, в них его выворачивает наружу.       – Я наломал дров, родная. – Губы зудят в короткостриженых волосах, которым раньше завидовало солнце. А теперь здесь сбор всякого сброда – бродяги и маньяки вроде него, декларирующие свою любовь стояком в роскошном убранстве. – Нечто непоправимое. Она выискивает на коже его шеи ответы, которыми там не надушено, и не ждёт продолжения. Уже понимает, незваный гость не расскажет. Не подставит. Не переложит ответственность. Сраный тип чести на демоническом – знаем, проходили, изучали в Школе. Винчесто и тогда, на её первом курсе, после Инициации в пользу ангелов, просто ушёл, одарив напоследок поводом для обид, чтобы было, чем себя пожалеть.       – Тебя казнят?       – Да. – На её правом ухе есть точка-звёздочка. Родинка, так непривычная в их измерении. Впервые обнаружив её там, у самого хрящика, он мгновенно решил, что эта звезда ещё взорвётся. Громыхнёт так, что поглотит всё живое или зародит что-то новое.       – Это уже известно? – Не дрожат ни руки, ни голос, но внутри на Бекку накатывают предродовые схватки – беспощадные, как любое отторжение того, что стало неотъемлемой частью.       – Если ты про приказ, то нет, он не отдан. Если про факт, то всё будет, Уокер. Непременно, мать вашу, свершится! – Зубы скрежещут, задевая висок, а руки вскрывают застёжки серафимской мантии, трудясь усерднее медвежатников под покровом ночи. – Помнишь, какой у меня дар?       – Ты чувствуешь смерть.       – Верно, - в коротких фразах весёлый, раненный цинизм – что может быть анекдотичнее, чем ощущать собственную гибель? – Мы со смертью так давно на «ты», что спохватился я слишком поздно. Всё недоумевал, чем разит и кто там разлагается, а это мои головёшки догорали.       – Что я могу для тебя сделать? – Схватки усиливаются. Давят на бёдра, однажды уже разрушенные, поруганные паразитом, ставшим чем-то бесценным.       – Раздвинуть ноги. – Адмирон слегка откланяется и резко дёргает женскую одежду в разные стороны. Его Магдалина предсказуемо без белья, это дополняет картину того дна, на котором он скончался, чтобы смотреть в беззвёздное небо океана рыбьим взором. Серым, как глаза Ребекки Уокер. Пыльным, как пепел, который от него останется. – Мне никогда не нравилась моногамия. Она слишком придирчива и требует времени. Плевать, кто вставлял тебе вечером. Они всё равно не умеют так, как я.       – Это правда, - крошится Бекка. Течёт ему в горло губами, языком, слезами, вызывая ликование. Потопы у Уокер и внутри, и снаружи. Но его жажду это устраивает – он готов нахлебаться до тошноты. И пока она светит засосом на молочной груди, демонстрируя безжалостную топографию чужого траха, демон прописывает ей пощёчину. Винчесто слышал, что акул можно дезориентировать ударом по хищной морде, но теперь знает – зоологи врали. Акула скалится, плачет, сдачи даёт и набрасывается лишь с бóльшим усердием. Её не вывести из строя оплеухой. Она ревёт не от царапины, оставленной перстнем. Она ревёт, потому что он придумал способ, как выбраться из её сетей и власти. Жаль, конечно, что для этого предстоит умереть. Но у каждого метода свои недостатки.

***

      Тишина лезет из стен, забытая и постаревшая, как седая любовница. И этой шалаве не хочется посочувствовать, потому что «слишком тихо» не должно быть про Школу даже через миллиарды лет. Хочется с точностью наоборот: укрепить камень, звенеть шпателем, стучать молотками, развязно хлюпать цементом и не впускать гадину на порог. Поэтому Виктория с удовольствием вступает в дело:       – Этот Глифт интенсивного сапфирового цвета произведён в Марморийской долине из сортов огненного мха «Весаурус», - отрываясь от этикетки, она нетрезво пляшет ресницами, - Марморийская долина? Где такое вообще?       – В Аду, Уокер. – Люций осматривает помещение, в которое они забрели. Зал школьных достижений – вот это что. – Весьма красивая провинция, если поставить вулканы на паузу.       – Погода-извращенка. Природа-террористка… - она крутит головой, но вокруг сплошная темень. Не различить ни наград, ни имён, схороненных в стеллажах. – А нормальные регионы в Нижнем мире имеются?       – Нормальность не нормальна, - он пожимает плечами и идёт к дальней от входа стене, сливаясь с чернотой. Виктория тоже пожимает плечами, но только потому, что пришла к выводу, у порождения тьмы есть крутая ачивка – инфракрасное зрение. Он – огромный, саблезубый кот, бесшумно крадущийся на мягких лапах. Плотно задёрнутые портьеры месят пыль, им она спешит выразить благодарность: на окнах – шторы, на её глазах – шоры, и приходится удерживать должный градус пьянки, чтобы не расковырять себя, каясь в каждой лжи. Первокурсница очень плохо спит эти дни. И ест даже хуже своего обычного «лень жевать». Аппетит – не сильная сторона их семейства: Вики всегда была той, за кем бегали с кашей и хлопьями, а в Принстоне по праву заслужила шутку «Трёхразовое питание Уокер – понедельник, среда, пятница». Она думает, что голод умер. Пал первым в сражении «Виктория и пиздёж Виктории», а теперь война добралась и до прочих внутренностей. Сначала разорвёт селезёнку. Она – не самый жизненно важный орган, но если картечной дробью зацепит желудок, то кислота вытечет и прожжёт что поценнее. Потом должны отказать лёгкие: их, очевидно, продырявят рёбра, которые ей размозжит грузом вины. В финале она останется лежать и дышать через лопнувшие гнойники по всему телу, потому что больше нечем. И тогда явится совесть. В пальцах нож – обычный такой, для тостов и джема, большего она не заслуживает, - его Вики вгонят в сердце, чтобы Люций с презрительным удивлением кинул в качестве эпитафии «Надо же, у этой суки оно, всё-таки, было! Крошечное, похожее на сморщенный финик… А, погодите, это и есть финик! Ни разу не сердце!».       – Там пианино? – Его чары раздвинули портьеры, и комнату буквально затопило ночным светом – луна, звёзды, никаких поблажек.       – Клавесин. – Непризнанная не видит, но по губам скользит ленивая, совершенно довольная улыбка. Он достаточно нетрезв, чтобы продемонстрировать тощей, лохматой имениннице ещё немного воспитания при дворце. Прежде, чем снова выебет. «Смотри, как мы умеем!», - пока Люцифер садится за инструмент, в сознании громыхает боевой, мальчишеский клич. У демона голый торс. В таком виде он вскрывал кухню, добывая спиртное. Ноги затянуты в пижонские брюки: слишком чёрные и отливающие глянцем, чтобы верить в добродетель их хозяина.       – Ты, разгуливающий по академии без майки, - Вики взбирается на верхнюю часть клавесина. Стараниями Глифта всё получается не с первого раза, и они свински ржут над её неуклюжестью. – Вот, чего мы все заслуживаем! Взгляд скользит по двум рядам клавиш, пока не упирается в Уокер. Она распласталась по монструозной крышке на спине и крыльях и свесила голову вниз, чтобы рассматривать его в ответ. На ней его рубашка, его укусы, его отпечатки, все мотивы и следы преступления. Её тело – лучший вещдок с загнанным на клеточный уровень терпким зáпахом. Голые пятки и сладкие пытки. Это всё, что подкидывает нетрезвый мозг. «Не могу на тебя смотреть, - со скрежетом крутятся колёсики в голове брюнета. – Это как смотреть на петлю, на которой тебя вздёрнут. Как быть приговорённым к смерти, от которой сдохнешь, но не до конца. Будешь медленно сходить с ума, гадая, что было бы, если бы… бля…». Он-то всегда считал, что в нём такое по умолчанию отсутствует, с самых заводских настроек. Очевидный, но приятный изъян, сохранявший рассудок в здравии. Радуйся, Люций, тебе просто не додали при зачатии, когда цепочка ДНК скручивалась змеиными кольцами. Не про любить, нет. И влюблённым бывал, и очарованным женщинами, и привязывался вполне искренне, уважая союзы. Ости. Чертовски удобная Ости. Сучья рептилия, готовая вскрывать глотки за всё, во что они оба безбожно верили. Сосущая лучше многих. Комфортная, обстоятельная, монументальная. Так твёрдо стоящая на земле на своих крупных ногах, что он сравнивал её с Триумфальной Аркой – его ещё тысячи раз помотает, а Ости не сдвинется ни на дюйм. С Уокер – иначе. Ебанный флюгер, ебучий случай, самая неудобная баба из всех, кого доводилось знать. Она – и фанера над Парижем, и дерьмо в проруби, и вяжущая во рту синева Глифта, от которой теплеет в горле, животе, ещё глубже.       – Вы считаете, что в женщине должна быть загадка? – Интервьюирует незнакомый голос с педантичными нотками.       – Я считаю, в женщине должен быть хуй. – Мысленно огрызается сын Сатаны.       – Трудно сохранять баланс с хуем в женщине, не находите?       – В этом смысл слова «отношения», которое придумали идиоты. Одна стоит раком, другой вспотел, но оба вопят с пеной у рта, что им невероятно удобно.       – А какие методы вы посоветуете нашим читателям, чтобы обрести долгожданный покой?       – Пусть напорются на Огненный меч. Я пробовал. Невероятно эффективно.       – И, наконец, последний вопрос: ваш любимый цвет?       – Уокер. Ей до сих пор не дали имя в таблице Pantone? Назовите Пизда-Без-Которой-Мне-Пизда. Он не любит истории про вторые половины. Какая из Непризнанной половина? Не смешите. Тут на четверть человека веса не наскрести. Он слышит музыку, с трудом соображая, что это он играет и долбит её глазами – текущую по клавесину, яремной вене, этому зданию, мирозданию. Он ненавидит себя такого, презирает даже, а от того особенно хорошо.       – Ты так смотришь. – Прострелянная темнотой память не позволяет удерживать черты лица в фокусе, и, вдруг испугавшись, что она больше их не рассмотрит, Виктория начинает щуриться. Хотя, по законам модного сериала на HBO, ей следовало с лукавой улыбкой присесть на банкетку, начать играть в паре, удивлять лёгкостью движений и тем, как просто она раскусила композицию. Полная хрень! – Словно не на меня, а сквозь…       – Внутрь.       – Тогда мне следует перевернуться, - она икает и скалится, думая, что Глифта на сегодня хватит. Или нет?       – У тебя достаточно широко разинут пьяный рот, Уокер.       – И что там? Флаги над фортами? Салюты или капитуляция?       – Обронил туда кое-что. Теперь думаю, как забрать.       – Это была всего лишь слюна, Люцифер. И миллиарды не рождённых наследников. Уровень твоего высокомерия не понизился. Отлив ему не грозит.       – Храни на память, - нагло ухмыляются в её сторону, пока клавесин оргазмирует от ловких движений. Непризнанная начинает завидовать великовозрастной махине. Она хочет быть клавишами.       – Буду беречь, как синицу… ресницу… задницу ока!       – Мать честная, задница ока, да ты – в щи! – Улыбается Люций. Не может не улыбаться. – Надумаешь блевать, повернись влево.       – Смени меня! – О дьявол! – Сними с меня! Он вынужден прекратить играть, чтобы просмеяться.       – Хер тебе, Непризнанная. У меня выкуплена ложа на этот концерт. Вики недовольно мотает головой и пересчитывает все свои вертолёты:       – Но мне правда не-ох-орошо…       – Сниму хмель, если снимешь рубашку. – Нет никаких трудностей самому содрать её белое знамя поражения. Содрать и отодрать. Разъебать на расстроенном клавесине. Но особый шарм того, как она для него раздевается, никуда не испарился.       – Опять эти сделки с силами тьмы… - девчонка рывком садится ровно.       – Люблю твою инициативу. Ты и твоё американское супергеройство всегда готовы на подвиги. Пока она занята пуговицами, он выставляет ладонь, чтобы не свалилась. Ей же убирает последствия выпитого. «Ну и кто тут злоебучий Бэтмен, готовый спасать? Ты мог бы дать ей грохнуться и заработать отменный синяк на свой фюзеляж…», - но додумывать не пришлось. Уокер растерзала одежду и крутанулась на верхушке клавесина совершенно голой и до застывающего воздуха бесноватой. Прожгла зенками и влагой, скопившейся на ресницах от былого хмеля, а потом клацнула зубами по-сучьи:       – Х-холодно… Вместо ответа Люцифер смотрит хитро, как лис в курятнике. Суть обольщения, квадратный корень похабности, золотая доза вожделения. Одним крохотным жестом растворяет остатки мыслей в белобрысой голове, просто расстегнув пояс брюк.       – Сейчас наденем тебя.       – В твои штаны?       – На мой член, В и к т о р и я. И последнее, что студентка различает прежде, чем зал наполняет влажное, пошлое чавканье, многократное усиленное эхом, это громкий всхлип клавиш. Её заднице место точно на клавесине.

***

      Милосердие – для святых. А святым Зигза не был. В детстве, в трудовом лагере, ещё случалось, что они разучивали молитвы по воскресеньям, адресованные Скифе и Церцее, но весь последующий образ жизни убедил – молитва становится весомее, когда под мантией припрятан заточенный баселард. «Рождённый раззаком летать не может», - часто повторял надсмотрщик их отряда. Какой-то полукровка, чья мать славно погуляла с бесом. Крыльев кровосмесительный потомок не унаследовал, зато под рейтузами угадывался зачаток хвоста, а сами ноги обильно покрывала шерсть. «Я хотя бы своего вида, - ядовито думал в ответ Зигза, - а ты – и не Бессмертный, и не низший. Есть никто и звать никак. Гибрид!». А к последним в Империи относились плохо. Уж лучше быть своим среди чертей да прочих парнокопытных, а если очень повезёт – родиться в настоящем демоническом или ангельском семействе, пусть трижды, по-деревенски, нищем. Лишь бы не оказаться плодом любви, выходцем смешанного союза. Те, у кого водились деньги, ещё могли скрывать порочные связи: тут дай на лапу, там подмажь кошельком с ливрами, и быстренько отправь гулящую дочь замуж. А что родился ребёнок раньше срока и рожки пробиваются, так это – клянусь самим Дьяволом! – блядские гены прабабушки аукнулись. В те тёмные, истёкшие кровью войны́ времена всякое случалось. Но у бедняков вариантов не было. Тогда Зигза понял – ему нравится золото. Варварский, совершенно примитивный металл, способный решать проблемы. Это предопределило побег из лагеря, будущее в котором не радовало. Бесконечная работа с припиской к одному из великих Домов и своё место на Кругах – личный максимум каждого раззака. А он, Зигза, не каждый, ума хватило сообразить. Пока рос там, в Пустошах, быстро подметил, насколько выше его соплеменники – скелетообразные, жутковатые, со впалыми глазницами, достигавшие добрых полторы сажени в длину, - с векáми они обзаводились массивным костяным наростом, похожим на клюв. А у него хоть и внешность схожая, зато рост не намного больше человека. Но самое главное – острый ум вкупе с язвительностью. Раззаки им похвастать не могли: в антропоморфах интеллект с эмоциями не прорастает. А у Зигзы всё иначе – высший балл по обеим дисциплинам. Долго не думал, засыпая в гнёздах сухостоя близ лагеря – ужасно, конечно, но он тоже гибрид. С этой мыслью и сбежал ровно через неделю. Первый побег предопределил судьбу и род деятельности: Зигза стал воровать и воровать отчаянно. Зачем мелочиться, если наказание за булку хлеба и сундук руды одинаковое? Лучше он пойдёт ва-банк.       – Кто таков? – На ночной площади – как на ладони. Демон в доспехах преграждает путь ветхой фигуре, узнавая в ней низшего. – Почему шастаешь?       – Слы-ышал, ээгзульский Мессия обитает в доме наместника. – Зигза машет уродливой головой на массивное строение. – Хочу служить ему.       – От кого слышал? – в улыбке, которой воин щерится, не достаёт зубов, и это противно роднит его с раззаком. Про пацана с фокусами в толпе не разузнать, так откуда низший пронюхал? Мэр Саферий всё ещё на хорошем счету у столицы, и никто не сообщает, откуда Маль приходит, чтобы вершить свои чудеса, и куда исчезает после. Святой же. Так пусть думают, что возносится!       – От кого слы-ышал, того уж нет, - оскалились солдату. Длинный хоботок языка поспешил вывалиться из проймы рта и повиснуть сбоку. Мерзость несусветная, но человеческим потаскухам нравится.       – Соврали тебе. Проваливай, драконье дерьмо! – Демон предупредительно качает копьём, указывая в сторону доков. – Тут ты никого не разыщешь. И тогда Зигза снова ставит всё, что есть, беспрекословно веря в свою удачу. Это именно она уже триста лет помогает бандиту выбираться из неприятностей и темниц, включая королевскую. Так пусть куколка не подводит и сегодня!       – У меня есть кое-что.       – Клейма с мёртвых раззаков? – В ответ доносится брезгливый гогот. – Или чем вы там обычно барыжите? Выметайся!       – У меня есть информация, как пробраться во дворец Чертога и не быть пойманным. – Зигза скидывает капюшон, стараясь всё делать медленно. Не хватало ещё получить пером в иссохшую грудь. – Можешь счита-ать это в моей памяти прежде, чем примешь решение, вести ли меня к главному…