Завет

***

      Впервые за лето над Эдемом скопились тяжёлые, грозовые, предвещающие вечер и не предвещающие сухой погоды облака. И Бонт даже рад внезапным холодам – сегодня он сам должен был тренировать отряд личной охраны в старом городе, но у него никакого настроения и заусенцы, искусанные до крови. Неделя, минувшая с нападения на Капитул, выдалась бессонной. Сначала он не мог сомкнуть глаз в оккупированном поселении, вздрагивая от каждого шороха. Это его люди или тех давно вырезала подоспевшая армия и теперь дело за малым – за Малем? Ближе к рассвету сон всё-таки настигал мужчину, но был коротким и тревожным, как у эгзульского пьяницы. В болезненных, липких сновидениях непременно появлялась Девушка с Именем, которая не обращала на него никакого внимания, седлая гигантского змееподобного дракона чернее ночи и страстно распахивая от вожделения рот. Каждое утро из тех трёх дней, что они провели в Капитуле, Мальбонте вскакивал с кровати в поту и лихорадке, а ещё со стояком, которым можно было крушить каменную кладку, и ужасался, что возбуждён мыслями, как она – его собственная святая – трахается с другим. Словно в отместку, он звал Айшу. Демоницу родом из Адских Пустошей: простую, темнокожую девчонку без образования, но крепкую и нахрапистую. Она была одной из тех, кто примкнул к ним ещё в Эгзуле, но в личный взвод гард попала недавно – то ли мечом хорошо владела, то ли сосала не только ему. У Айши маленькое, плотно сбитое тельце, пышная задница, почти нет груди и тонкие руки, похожие на лебединые шеи. На фоне остальной кожи они особенно черны, поэтому она любит шутить – отец звал её «чертёнок». Но это тогда, когда был жив, совсем не весёлым голосом добавляет демоница. Двадцать лет назад многих обитателей Пустошей сгубил голод: в ту пору и протесты были, и восстания, но Сатана быстро заткнул бунтовщиков. Не в пример недавним, зимним событиям. Ещё у Айши красивое лицо. Действительно приятное. Вефания всегда щедро малевалась, скрывая первые признаки тлена, а ещё тех болячек, которые неизменно настигают шлюх на жизненном пути. А Айше краски ни к чему, у неё яркие большие губы, которые кажутся кроваво-красными на чернокожем лице, чуть сплюснутый носик и глубоко посаженные, умные глаза. Голубоватые, но если не вглядываться, те покажутся серыми. Этими глазами, сидя на острых коленках у самых ног, она смотрит подобострастно и влюблённо. Причмокивает, водит языком, знает, что делает, и не опускает взора. Обычно Бонт концентрируется на её радужках, пытается перекрасить те в идеальный серый, но сбивается, прикрывает ресницы и наслаждается той, другой, кто пляшет под его веками. Думая, что глубоко болен.       – Вики Уокер, я закончил, - мальчик в башне сияет, отрываясь от стола и свитков. – Клянусь, это эссе – всем эссе эссе!       – М-м-м… - она, оказывается, уснула в его постели и мычит это, взмахивая ладонью, мол, уйди-замолчи-не мешай. Юноша не может сдержать порыва, не хочет. Тихо вскакивает из-за парты, подходит, приседает, оказывается так близко, что чувствует чужое дыхание. Её губы приоткрыты, на щеках едва заметный румянец, а от тела пахнет свечным воском и чистотой. Такая невинная сейчас, когда спит, что исчезло даже хищное выражение её лица, к которому он почти привык за минувшие недели. На Виктории водолазка под горло и короткая, тёплая и уютная юбка в клеточку. В клеточку, как те тетрадки, которые она приносит в своём бауле – Бонт раньше таких не видел. Он привык писать в свитках, здесь все так пишут.       – Это что? – Паренёк поражён разлиновке её блокнота.       – Что «что»? – Уокер только раскинулась на кровати, схватилась за очередной журнал на тумбочке и теперь бесится, что её отвлекают.       – Это… это такие письменные принадлежности? – Он поднял вверх конспект с Дауни-младшим в образе Железного человека. Ярко-красное пятно в одноцветности мезонина.       – Ну да, обычная тетрадка. – В ответ лишь плечами пожали. – А, погоди, ты же не бывал на Земле. У нас пишут в таких «свитках».       – Ты уверена… - юноша зачарованно листает тетрадь, будто перед ним божественные скрижали, - …уверена, что профессор Фенцио примет работу на таких листах?       – Нет, чувак, Посох-мэн не примет работу на листочке в клетку, поэтому я захватила пергамент. Но в тетрадке мои записи с лекций. Целых полторы страницы мучений и с десяток замесов в морской бой с Мими в конце конспекта. Внезапно Бонт открывает именно там.       – Какие-то схемы? Никогда таких не видел…       – Ага, схемы! – Девушка с Именем прыснула – глухо и зловеще. – Схемы потопления вражеских кораблей!       – Это игра? – Что ж, он быстро соображает, она вынуждена признать. – Научишь меня, Вики Уокер?       – Если получу «отлично» у Фенцио, - ей почти удаётся скрыть снисходительность в своём голосе, - то научу. Она не обманула, научила спустя три дня после памятного вечера, хоть и разнесла в «Морской бой» вчистýю. Но он всё равно бережёт эти крохи воспоминаний: они что-то делали вместе и она была возбуждённой, азартной, невероятно живой, а не просто его использовала.       – Я хочу как можно больше таких воспоминаний… - склонившись над спящей девушкой, его одолевают грёзы, если закрыть глаза, она проснётся и сама его поцелует. Потому что даже думать о том, чтобы коснуться её полнокровных губ, Бонту противно. Это как иконы облизывать или шедевры искусства пятнать. Выпачкать их слюнями, загадить микробами.       – Что?! – Резко сев, Уокер с оглушительной силой впечаталась лбом в лоб. – Ай, блин! Ты чего тут забыл, придурок?!       – Прости! – Сначала Бонт схватился за собственную голову, лишь позже замечая, как она трёт свою. – Больно? Дай посмотрю. До свадьбы точно заживёт! – На подкорке вспыхнул образ: белокурая женщина дует на его коленку и шепчет «Не плачь, малыш, до свадьбы точно заживёт», одаривая самой добродушной улыбкой. И он старается. Очень старается улыбнуться студентке так же.       – Ты закончил? Не вписал лишнего? – Наверное, для неё это ничего не стоило. Потому что Вики Уокер просто убирает свою ладонь, как бы адресуя своё «смотри и трогай, сколько влезет», и говорит исключительно по делу. – В прошлый раз этот седой огрызок спросил меня, откуда я знаю про спорадические вентральные образования, представляешь? – Изображают все: Виктория – тон Фенцио, Бонт – самое лéкарское выражение лица. С ним он щупает её лоб, словно способен диагностировать, вызреет ли там шишка. – Пли-из, не пиши того, чего не проходят на первом курсе. Мими спасла мою задницу, но мне не нужны лишние проблемы.       – Всё чё-тень-ко, - юноша повторяет её словечко, рассчитывая, что девчонка оценит, но она лишь хмыкает и вскакивает, намереваясь уходить. – Кстати, Вики, - сумеречно добавляет юноша, - если профессор ещё раз озвучит этот вопрос, - пока непризнанная накидывает пальто и сгребает свои бумажки в сумку, Бонт не сводит с неё взгляда и задумчиво жуёт губу, - ты можешь ответить, что про спорадические вентральные образования знают все. У выхода еле заметно подавили зевок:       – Почему все?       – Потому что все знают Короля Ада и его семейку. И свои рога Сатана ни от кого не унаследовал и отпрыску не передал. – Вместо ответа она так сверкнула глазищами в полумраке, что его должно было прикончить молнией. Но Бонт цел и невредим: он – Железный Человек, она сама над ним так шутила. В качестве награды его затапливает порочным теплом удовольствия. Прицелился, выстрелил и попал. Выяснил, что сарказм греет лучше камина.       Спустя пару часов толстое, беременное хмуростью небо разражается долгожданным дождём, и Маль идёт в здание напротив, где расположилась часть войск. Никаких лучников, копейщиков и мечников, там схоронены их ударные мозги. Строение только с виду разрушено былой войной, а подвалы уцелели. И Фарисей, которого он сам привёл в окружение, называет место важно, по-научному – лабораторией.       – Что ты делаешь, пилигрим? – Бонту не по вкусу чужое наименование. Он уверен, представляясь, слепой старик солгал. Поэтому гибрид дал демону прозвище, на которое тот прекрасно откликается.       – Записываю ингредиенты, которые понадобятся для Дурмана Тьмы, Мальбонте. – Словно в насмешку, Фарисей чеканит «имя» чудотворца. Подобное панибратство отныне сходит зельевару с рук, свою ценность он доказал перед самым Капитулом, заставляя здешних бесов и парочку химиков-недоучек из армейских рядов варить колдовской огонь под его чутким руководством. Да, у них были запасы. Но этих запасов оказалось недостаточно.       – Не глядя? – Глумливо парирует Маль.       – Я слеп, но не разучился писать.       – Что конкретно сделает Дурман Тьмы? – Полукровке становится интересно. Он уже не раз слышал об этой, заключённой в сосуды магии, но жаждал подробностей.       – Парализует вражеские войска, - Фарисей не отвлекается, неровным почерком продолжает строчить в свитке. И от чего-то Бонт уверен – он писал точно так же задолго до своего приобретённого недуга. – Но не буквально. Дурман никого не усыпит, он заставит солдат не видеть угрозы, окутает в приятные тенёта апатии, убаюкает фатализмом «Некуда спешить, всё предрешено, ты ничего не изменишь, ты ни на что не влияешь».       – И все склонят головы?       – Благословенные чудачества! – Старик прыскает, отрывает незрячую голову от пергамента, будто что-то там контролировал, смотрит прямо перед собой. – Мальчик, ты так юн, так не опытен, но уже мечтаешь стать властелином мира. Знавал я нескольких Бессмертных куда старше тебя, но даже они… - он пожамкал ртом, от чего шрам, пересекающий лицо, углубился и натянулся, - …смогли договориться и поделить это измерение.       – Моя неопытность и мой возраст – мне на пользу. – Малю не впервой отбрыкиваться от обвинений в адрес молодости. – По крайней мере я не бронзовею, не видя дальше своего носа.       – Что ж, возможно ты прав. В любом случае, Дурман Тьмы подействует только на простых ангелов и демонов. Высших такой бормотухой не проберёшь. Часть из них – Первородные, - Фарисей как-то странно крякает на этом слове, - другие – насквозь пропитаны родовой энергией крови.       – Ты много говоришь о семейной магии, пилигрим, - в лабораторию заглядывает паренёк из полубесов, но, завидев Мальбонте, беседующего с зельеваром, спешно ретируется обратно. Гибрида вполне устраивает – после того, что он сотворил в Капитуле с некоторыми из тех, кого допрашивал лично, его не только обожествляют, но и побаиваются. Нет, никто не умер, по крайней мере – от его собственных рук. Наказание, предназначавшееся любознательной серве, распространилось на большинство пленников. И если Торендо прав в своём доносе, и на утренней заре Небесное Войско войдёт в бывший курортный раёк, их ждёт дивная инсталляция на одной из площадей. – Что тебе о ней известно?       – Не больше, чем тебе. Из твоих умных книг.       – Тогда давай сверим показания. – Бонт ловко двигает один из стульев, заставляя Фарисея напрягаться от скрежета. А ещё вынимает скрученную трубочкой тетрадку, как самый прилежный ученик. Прилежный ученик и Железный Человек. Мальбонте смотрит на обложку чужого, забытого конспекта, «чтобы ты смог сыграть в «Морской бой» с кем-то ещё». Забытого так же, как, в сочельник, она забыла своё обещание явиться, данное ему в башне. «Я уже играю в «Морской бой», Вики Уокер. И на эдемском побережье теперь стоит моя собственная эскадра. Первая, но, поверь, не последняя», - стул гибрид подтаскивает к демону и усаживается, готовый слушать.       – Хорошо, расскажу. Раньше…

***

      От в потёмках мрачного вида спальни на Уокер накатывает поразительное ощущение – это её комната. Не кампус, не конура на постоялом дворе, не навсегда сгинувший бельэтаж в Капитуле – ужасающе красивый, но всё равно не родной. Странно, что именно здесь, в холодном, чужом доме матери, засвербило собственничеством. Дурная лепнина, богатые панели, изысканный вид на Гранд-канал – всё страшно далёкое, совсем не то, что девушке по вкусу. Но на спинке стула болтается рубашка, оставленная в прошлый приезд, а теперь постиранная и наглаженная, пахнущая франжипани, как вашингтонский дендрарий. Совершенно точно водружённая сюда Ребеккой. Ни один из слуг не повесит одежду на стул. И в этом жесте – до невозможности простом – удивительно много земного. Вики взглянула на часы – почти три ночи. Сна ни в одном глазу, а письмо Люциферу улетело около десяти вечера. Ей очень повезёт, если птица доберётся до Чертога хотя бы в следующие сутки. Окна и двери, ведущие на полукруглый балкон, распахнуты, но оттуда, с улицы, вползает разве что ночь. Пахнет застоявшейся водой, рыбой и булыжной мостовой. Городские звуки смолкли, лишь в самом отдалении, у Драконьей базилики ещё клубится какая-то жизнь, светляками огоньков скрипят-мигают кабацкие вывески. Среди тех она различает слово «жена». Знает, что такой вывески нет, но всё равно вчитывается. Это слово похоже на дешёвый неон. Но Уокер не оплатила счета за электричество. И надпись в голове быстро гаснет, мигнув на прощание. Так бывает, если слишком много думать об одном и том же. Но совсем не думать у Вики не получается. Вернее, больше не получается. Она полагает, как-то так к тебе крадётся взросление – самая большая уловка без единого шанса не попасться. Над письменным столом висит хорошо знакомое полотно. Архитекторы, может, и технари, но мировую художественную культуру изучают. На холсте распростёрлось всё скандальное величие Мане – завтрак на траве. Почти фотографический свет мазков, лишённых теней, оживляет троицу на переднем плане – два франта и обнажённая женщина: мужчины настолько увлечены беседой, что не замечают свою визави, девушка – бесстыдно смотрит на Вики. «Я всё про тебя знаю», – читается в глазах и улыбке.       – Даже я про себя всё не знаю, - Уокер смешно, что она произносит это вслух. Но звук собственного голоса наталкивает на идею. – Извините, месье Эдуар! – Перед тем, как взобраться на стол, Виктория адресует картине книксен, - но мне очень нужно разобраться с другим «французом», поэтому я подвину вас на вашей поляне! Весной Геральд впервые учил непризнанных создавать защитные сферы, и Уокер была не так уж плоха. Но с одним условием: создать купол выходило, лишь трансформируя чужие чары, направленные на себя. Огненный шар, посланный учителем, не удалось ни отбить, ни обуздать, но она хорошо справилась с импульсом, выпущенным из рук Палмер.       – Это всего лишь бытовая магия, тебе не требуется источник! – Пришлось потрясти пальцами прежде, чем приступить. Сфера ей не нужна, нужна защитная плёнка – тонкий слой на полотне, которое за мили разит подлинником. В Нью-Джерси она бы использовала полиэтилен, чтобы создать себе импровизированный кýльман. Но в мир, что населяют банши и Вендиго, целлофан не завезли. Едва прозрачная синяя дымка замерцала вдоль старины Мане, Уокер переместилась за стол и перетряхнула рюкзак. Куча разноцветных стикеров, рейсшина, леска, огрызок карандаша… и, будь у неё ватман, стартовая амуниция архитектора была бы полной. Но ничего, так справится.       «Тридцать первое августа 2020-го, утро». Выпускного у них не было. Принстон наравне со всем цивилизованным миром был прикрыт на карантин. Вручение дипломов, почётная линейка, не больше двух членов семьи в качестве гостей, обязательные сертификаты вакцинации. Все ходили в масках. Но только первые минут десять.       «Тридцать первое августа 2020-го, обед». Бóльшую часть вещей, накопленных и накупленных за четыре общежитских года, Вики сплавила на гаражной распродаже. Ещё одна принстонская традиция, которую они с соседкой Марой с радостью увáжили. К чему ей это барахло, когда, всего через месяц, она переедет в Нью-Йорк? Осталось внести депозит риелтору. Внести депозит и продать почку. А лучше – две. Впервые посмотрев цены на недвижимость в восточном сердце Америки, Виктория очень пожалела, что её организм не производит десятки лишних почек.       «Тридцать первое августа 2020-го, после обеда». Остатки вещей сложены в сумку и в весёлый, повидавший Европу и Азию, оранжевый чемодан. Торбы убраны в багажник, геральдическая мантия сдана, монументальная коленка Джонатана Эдвардса стёрта на удачу. На дорожку Уокер всплакнула, прощаясь с Марой. С лучшей Марой Фулман, терпевшей её соседство с первого курса. Конечно, это не навсегда. Конечно, они поклялись встречаться каждую последнюю субботу месяца. Но обеим понятно, у расстояний от восточного побережья до западного свои планы.       «Тридцать первое августа 2020-го, ранний вечер». Про ремонт основной трассы она вспоминает у сáмой развязки, ведущей к эстакаде, и резко перестраивается в сторону 287-ой вспомогательной магистрали. Она хорошо рулит – чётко, уверенно, «по-мужски», так семнадцатилетней ей говорила инструктор Дженнет Кирби в школе вождения. Дуа Липа разрывает колонки, пассажирское сиденье подмигивает новенькой, глянцево-чёрной рамкой диплома. Виктория не стала отдавать регалию отцу, тот торопился на строительный объект, но обещал компенсировать псевдо-выпускной домашним ужином и кое-каким подарком. Что-то подсказывало ей, батя готов инвестировать красивую сумму с пятью нулями в аренду жилплощади в Нью-Йорке.       «Тридцать первое августа 2020-го, всё ещё ранний вечер». Наверное она не сразу заметила слежку, на вспомогательной трассе были и другие машины – ленивые и ползущие на фоне её серебристого корыта, с нежностью прозванного «бэт-мобилем». Лишь оказавшись на участке, где магистраль входила в лесной массив, явно проигрывая битве с природой, девушка почуяла неладное. Чёрный минивен уверенно держал дистанцию, то сбрасывая на гравийной дороге, то набирая скорость вслед за Вики.       «Тридцать первое августа 2020-го, смерть». Её Уокер не помнит, помнит лишь удар в крыло. Открытое водительское окно сначала спасает – голова мотается в воздухе без увечий, но бок пронзает острая боль. Она орала? Наверное, да. Наверное, этот хруст – хруст её рёбер, смятых дверью. Ещё она помнит, как вскинула глаза и силилась рассмотреть преступника, впрочем, без толку – стёкла в минивене были наглухо затонированы. Последнее воспоминание – выкрученный руль в попытках избежать второго столкновения и огромный, массивный ствол сосны, который вдруг стал очень быстро увеличиваться в размерах. За ним явилась темень.       «Араб у кебабницы». Привычный каждому студенту Принстона продавец Раджаб слишком живо общался с незнакомым, пожилым мужчиной, вот Вики и решила, тот – его родственник. Характéрная внешность: чалма, борода… одним словом – приметный. Многим позже она узнает лицо на портрете в Иране – лицо давно усопшего религиозного деятеля. Но в тот день, подходя к фургончику, Вики оплачивает своё «как обычно» и вслушивается в чужую беседу в ожидании. В основном они говорят на английском, но, иногда, там проскальзывает чужое, незнакомое, певучее наречие – сирийский. Уокер известно, что владелец трейлера родом из Сирии – беженец времён войны. Значит, его знакомый тоже оттуда.       – Стоп! – Замерев с бумажкой в руках, Виктория елозит по столу, на который снова взгромоздилась. Бессмертные понимают все языки и говорят на любом диалекте. Всеязыкая пелена этого мира впитана ими с рождения. Этакая волшебная таблетка или, лучше сказать, полный чудес воздух, которым местные дышат. Но есть ещё кое-что.       – Долить тебе чаю, птичка? – Мирта на редкость словоохотлива. Своими скудными чарами она нагревает пузатый чайник прямо на столе и хочет упоить Уокер вкусным, травянистым отваром.       – Спасибо большое, но мне хватит. – После бессонной ночи девушку и без того разморило, а ведь она до сих пор на территории академии. Ну хорошо, может не совсем в Школе, а под ней, на большой земле, но ей ещё идти и идти. – У нас говорят, семь чашек чая – взбодрят, а девять – усыпят. Давайте я остановлюсь на восьмой, Мирта.       – Что ты сказала, птичка? – Чернокожая богатырша вскинула удивлённое лицо. – Ни слова не поняла я сейчас.       – Ой, я наверное на английском это ляпнула. – Непризнанная повторяет мысль, но уже на здешнем диалекте. – Погодите-ка, а разве вы не понимаете любой язык?       – Ну что ты, милая, я ж не учёная, - без грамма стеснения Мирта разводит могучие ладони в стороны, мол, спрос с меня не велик. – Твой людской язык – красивый, звонкий. Но откуда ж мне его знать, коли на Земле я не бывала и ни разу вашу речь не слыхала?       – Звучит… предельно логично. – Уокер пожевала губу, - в Школе рассказывали про всеязыкую пелену. Простите, Мирта, я думала, она для всех работает.       – Ну-у-у, - женщина хохотнула, формируя из газеты кулёк и складывая внутрь плюшки, - крылья у меня тоже есть, но, как видишь, проку от них мало.       – Знаете, - Вики стало неловко. Второй раз за их неспешный диалог она заставляет хозяйку мельницы что-то объяснять: сначала – про своё увечье, теперь – совсем уж прописные истины, которые, поди, всем известны, - обычно я не такая бестактная.       – Ха, птичка! Плюнь и разотри! – Мирта отмахивается, но не от неё, а от деланного этикета. – Ты – серокрылая, значит недавно у нас, не за что тебе оправдываться. Пусть высокие лбы извиняются, что не удосужились рассказать, какая Империя большая и как по-разному склёпана. Те, знатные, с которыми учишься, они либо умные очень, либо богатые, либо и то, и другое. А ещё поколений у них мало, близки к Первородным. Там и сила, и энергия мощная, и впитывают-секут хорошо – даже все-язы-кую пелену эту. И ты такой же станешь, но по-другому, по-доброму, потому что вижу я, что ты – не из тех, кто привык задирать нос. Мне, чтобы это понимать, птичка, другие языки не нужны.       Не дрогнувшей рукой Уокер влепила стикер в мерцающую синеву – точнёхенько на мужской цилиндр. Это был не просто Бессмертный, это был кто-то Высший – педагог, студент, горожанин, а то и адмирон или серафим, потому что, только что, память проделала свой кунштюк и позволила отсечь не меньше семидесяти процентов крестьянского населения.       – Отлично, Непризнанная, - девушка изобразила усмешку Люция, - осталось всего лишь триста тысяч подозреваемых.       «Амиди Лоран». Такого имени не существует, она знает. В последний раз спускаясь на Землю Вики вбивала словечко в Гугл, но нет, никаких вариантов. Похожее звукосочетание обнаружилось в Турции, правда писалось и читалось через «х».       – Это выдуманное имя. Такое, словно человек растерялся, не способный вспомнить людских имён. – Всё, что приходило в голову, она проговаривала тем особым образом, чтобы свидетелями и понятыми выступали стены и Эдуар Мане. – Будто его застали врасплох, и он ляпнул нечто фонетически похожее на имя. Может, слышал раньше «Амид» или «Тимоти», но не сумел вспомнить точное произношение. – Очередной стикер увяз в защитном барьере. Амиди – Амедиатека и амидины, которые из химии. Кто вообще назовётся Амиди и зачем? Она зацепилась за смутную мысль:       – Слишком простая фамилия. Французская, но расхожая. – В одной только телефонной книге Асбери Парк с пару сотен Лоранов. – Нет, тот, кто это был, отлично знал куча земных фамилий и имён. Тогда зачем ему это странное сочетание? – Режущее ухо «Амиди» и самое обычное «Лоран». – Если только… - Виктория быстро начиркала фразу на бумажке и налепила ту поверх предыдущей. – Если только это не подсказка. В сумраке, закопчённом парой подсвечников, было различимо выведено карандашом «Он хотел, чтобы это несовпадение заметили».       «Гостиница». Номер второсортного отеля нужен для аренды минивена, в этом Уокер уверена. В свою очередь другая часть Уокер уверена, номер в отеле требовался, чтобы Люцифер рассмотрел её задницу в мельчайших деталях. Поэтому, даже не окажись гостиницы в божьем замысле, ту требовалось бы придумать.       «Прокатная контора». То, что конура с арендованным тачками была мутной, Вики поняла в своё единственное посещение паркинга. Это не рекламирующиеся из каждого Тик-тока и утюга «Car Flex» и «Rent-a-car» - «Ваше незабываемое путешествие по Америке!», - это прокат тех машин, о путешествиях на которых мечтают забыть. Там арендуют тачки без документов, под залог сумм, в разы превышающих стоимость транспорта. На липовые права в подобных местах закрывают глаза, а неприметной вывеске на фасаде одноэтажного, покрытого дорожной пылью, как маскировкой, здания радуются, в основном, тёмные личности.       – Он представился Амиди Лораном. Выложил достаточно баксов. Указал место проживания. Блондинка представила, как зевающий менеджер гоняет муху, без лишних вопросов оформляя очередного подозрительного типа; как набирает номер отеля, уточняет имя постояльца и остаётся удовлетворённым; как лениво бренчит автомобильными ключами, сваленными на дно ящика, чтобы снова переключить всё своё внимание на муху. Муха гораздо интереснее. Муху следует поймать и оторвать ей крылышки. Она отрывает ещё один листок и шкрябает «Узнать время взятия фургона в аренду».       «Асбери-Парк». Там ничего не было. Билет, найденный в отеле, приводил на железнодорожную станцию, окружённую прибрежным, умытым заливом Лоуэр районом: муниципалитет, пожарная часть, опрятные домишки. Из достопримечательностей Paramount Theater, церковь Святой Троицы и сто миллионов крабс-бургеров, в которые веришь больше, чем в Голливуд. На самóй квитанции ни имени, ни места в вагоне. Значит эконом-класс, куда в холодное время года на ночёвку стекаются городские бомжи. Указаны лишь дата и время отправления из Асбери Парк в сторону Джерси. Но до гóрода «Амиди Лоран» не доехал, вышел раньше – на станции «Принстон». Снял номер, затем – вероятно! – машину, отправился на почётную линейку. Виктория подчёркивает строчки «Узнать время взятия фургона в аренду!!!», выделяет те восклицанием, кусает огрызок карандаша, тут же вспоминает, почему тот стал огрызком, и резко отдёргивает руку. Убийца пришёл в Файн-холл к сáмому началу торжественного вручения или позже? Он ждал завершения праздника в тени, на скамейке, или слушал её речь с трибуны, в финале которой магистерские шапки взлетели в воздух? Он знал, кто она такая и кем может стать, или её смерть была просто ради смерти?       «287-ая вспомогательная магистраль».       – Чёрт! – Вики порыскала в поисках стикеров вокруг себя, но тщетно – бумага закончилась. Тогда она перетряхнула баул. – «Серафим моего…»! О не-е-ет, дочь Мамона, я не стану дочитывать эту порнографию! – Зато пергамент с корешков страниц её полностью устроит. Распахнув фолиант примерно на середине, Уокер дёрнулась и чуть не свалилась со столешницы. Всунутая между страниц, на неё взирала полароидная карточка. С той – развязно поглядывал Принц Ада.       – Это же Чемпионат по Крылоборству… - книжка отодвинута в сторону, фотография зажата в руке. У Мими был фотоаппарат, у Мими вообще было то, что работало в данном измерении, всеми фибрами технического прогресса справляясь с нахрапом энергии. Виктория в тот день ушла раньше, едва Тёмные затащили кубок. Умчала в Школу, чтобы ждать Люцифера в главном зале, но туда явилась мать. Студентка не видела этого момента награждения, она и драку с Дино толком не застала, узнавая подробности от соседки, а теперь замерла и всматривалась в каждую чёрточку идеального лица. «Он выглядит, как тот, кто не должен был ограничиться твоим разбитым сердцем, он должен был его съесть», - подсказывал рассудок.       – Ты – до хрена похабный, надменный и слишком много раз слышал, как ты хорош! – Да, она дразнит снимок. Да, она показала снимку язык. Да, и что вы ей сделаете?!       – И ты повесишь меня главным подозреваемым, Непризнанная? На этот раз Вики ничего не способно удержать на столе. От неожиданности, испуга и смущения она рыпается, подскакивает, наворачивается и падает спиной назад. В удачно подставленные, пахнущие солью, жаром и распутным, южным ветром ладони.

***

      Первая неделя августа пролетает в скитаниях, которые Самсон ненавидит. Но одной только ненавистью к полукочевой жизни, наполненной постоялыми домами и сухомяткой, архангел себя не ограничивает. Успевает ненавидеть многое: дневную жару, первые ночные заморозки и болота. О да, болота – особенно. Хотя ему, выросшему в Фи́ле, положено их любить. Вся провинция зиждется на топях, за счёт них и кормится. В былые времена бывшая Верховóдная получила свои преференции из-за Долины Смерти, а теперь молится, чтобы вечная влажность никуда не сгинула и не иссушила протоки могучего Плата. Самсон толком не мылся приличное время и под кольчугой неприятно саднит кожу. Хочется стащить ту и хорошенечко, до крови почесать места многочисленных комариных укусов, заодно сдирая ошмётки пота и грязи, но пока не до этого. Он – солдат, гонец, почти что Гермес, что должен доставить Эрагону вести. Но те ещё требуется раздобыть.       – Я вижу, ты вырос в Фи́ле, Самсон, - главный советник сидит за столом моложавым истуканом. Он неприлично юн, неприлично опрятен, неприлично идеален. Сплошные неприличия. И, если присмотреться к мантии Эрагона, на той не сыщется ни одного пятнышка. Стерильная чистота. – Значит тамошние места хорошо знаешь. – Отправляйся туда и поспрашивай, не было ли за ближайший год подозрительных посетителей в Долине Смерти.       – Насколько подозрительных? – Браваду, с которой Самсон приземлялся на стул, пришлось поумéрить. Ну что ж, это не проблема, он давно научился вести дела с властьимущими. Сильно раньше, чем заполучил нынешний чин. – Простите, что уточняю, но подозрительных типов в Верховóдной хватает. Туда приходят безутешные горемыки, не способные справиться с горем потери, а ещё мародёры, много мародёров. Последние ищут, чем поживиться прямиком с тел усопших, чтобы выгоднее перепродать на чёрном рынке. Ещё мальчишкой он летал в те леса наравне с другими пацанами. Летом там особенно хорошо, если не бояться густого, жирного пара, восстающего из болот. А, может, и не из болот вовсе, а прямиком из трупов. Говорят, там всё время идёт химическая реакция – покойники гниют, их тела заполняются кислородными, скопившимися на дне топей пузырями и чёрными, жутковатыми пиявками, отсюда и туман. В детстве он ел в Долине землянику прямо с кустов. Ел и думал, что бояться мертвечину – не по-мужски. Тем более вот такую, похожую на набивных, дешёвых кукол.       – Мародёры?.. Мародёры – это интересно, - Эрагон крутит перо в пальцах и смотрит прямо на собеседника. Не в глаза, а в лоб, словно лезет в голову. Но вмешательства в память Самсон не чувствует, наоборот добреет и трепещет – от чужого взгляда под крыльями бежит приятная щекотка. Ощущение, что тебя благословляют на подвиги, громыхая торжественной музыкой. И от той хочется идти, вершить, действовать. – Думаю, нужна птица поважнее. Разузнай, не заходили ли демоны и что мéлют охочие языки. Сгодятся любые бабкины сплетни и россказни.       – Простите за интерес, Милорд, но мои сведения про серафима Ребекку, которые я вам донёс…       – …больше не твои печали, Самсон. Я приставлял тебя следить за ней, но теперь задание выполнено.       Никто ничего не видел и не слышал – это понятно. Его форма работала против него: входила в дома и таверны гораздо раньше, чем сам архангел перешагивал порог. После зимних событий у горожан напрочь пропало доверие к любым представителям власти. «Или иллюзия доверия, - думает Самсон, - потому что все они просто изображали пиетет, а теперь не считают нужным театральничать». Прошерстив не только окрестные поселения, но и Долину, вдоволь насмотревшись на мертвецов, скалящихся скелетированными улыбками из мутной воды, офицер решил предпринять последнюю попытку – отправился в деревню, где когда-то появился на свет.       – Добрый господин желает купить свет несущую настойку багульника или венки чертополоха, что препятствуют дурному глазу? – Пожилой мужчина за прилавком удивительно состарился, оставаясь узнаваемым.       – Привет, брат.       – О, Самсон! – Дарий выныривает, задевая объёмным, возрастным животом свой скарб, который мелко дребезжит по склянкам, будто тоже рад встрече. – Кхе, сколько лет, сколько зим!       – Много, - за ответом следуют неловкие объятия. – С похорон матери не виделись.       – По тебе не скажешь, что много! – Дарий выше и крупнее, гостя он трясёт в импровизированных тисках. – Мой старший брат выглядит, как младший. Да что у вас там за воздух такой, столичный, кхе, что ты сохраняешься не хуже нашей мертвечины на болотах… - И хохочет. Громко, а ещё нетрезво.       – Это энергия, сам же знаешь, - у одного она мощнее, у другого – слабенькая: несправедливый, семейный расклад, который существенно укоротит вечность Дария. Но сейчас офицеру плевать на брата и нестерпимо хочется отмыться от скитальческого смрада.       – Знаю-знаю, ты у нас – фартовый, отхапал себе всё, что мог. Сначала – в генетической лотерее, кхе, потом – в Небесном Войске. Ну как твои дела вообще? – Хозяин лавки лезет под стойку и достаёт початый Глифт. – За встречу сам Шепфа велел!       – А до моего прихода Шепфа тебя чем облагодетельствовал? – Ладно, Самсон не прочь пропустить стаканчик, ему нравится вспоминать детство с Дарием, где они не давали друг друга в обиду.       – Удачной сделкой облагодетельствовал. Ух, братец, этот год у меня выдался на «ура». Уж не знаю, каким Древним возносить молитвы, кхе! – Он чокается посудиной, наполненной до краёв, и с шумом глотает алкоголь. – Но лучше ты расскажи. Часом ли не на собственную свадьбу приглашать явился?       – Увы, Дарий, мы с тобой в вечных бобыля́х ходить будем.       – А такой гуляка был… - Дарий снова хохочет, являя миру синий язык. – Мари́шка долго страдала, когда ты перебрался на службу.       – Мари́шка? Дочь почтаря?       – Она самая. Допустим, Мари́шку он помнит. Мари́шка научила его красиво и быстро летать, имея большие, сильные крылья. Впрочем, на этом достоинства Мари́шки не заканчивались – большими были не только крылья.       – И как она сейчас?       – Так замуж вышла. Лет четыреста, как замужем. И деток у неё двое – две дочери. – Перед очередным глотком брат запнулся, - только её тут нет, кхе. Ни её, ни всей её семейки.       – Переехали в город? В Каледóн, поди?       – Ага, переехали, - Дарий странно хмыкает и допивает. – Как же! Ушли они! Всё распродáли и ушли, кхе!       – Куда ушли?       – За лучшей жизнью ушли, кхе! К Мальбонте на границах государств. Ну-у, вернее, искать того отправились… - брат повторно разливает по кубкам, но на этот раз Самсон не прикасается к Глифту, пойлá достаточно. Теперь он – сама внимательность. – Нашли или нет – не знаю. Они ж всей семьёй ушли. И, по секрету скажу, не только они.       – Кто-то приходил за ними? Ушедшие возвращались?       – Не-е-е, - не дождавшись тоста, Дарий салютует мирно стоящему фужеру и выпивает свой. – Не возвращался никто, а приходил – да, было такое. Сейчас, кхе… дай-ка вспомнить, это когда ж было… точно до весенних паводков, но после того усача…       – Какого усача?       – О, расскажу-расскажу! Меня сразу после усача фортуна и приласкала! – Пригладив длинные, точь-в-точь как у брата волосы, ангел заговорил. – Дело по осени было, ко мне в лавку усатый заглянул, из демонов. Сначала-то я не удивился, тут разный народец ходит. Может, кхе, купец залётный, а, может, путешественник. Но когда тот рот открыл, стало понятно – важный, из знати. Да не просто из знати, а прямо самый дворянский сок. Он меня всё про Долину расспрашивал, интересовался странным.       – Чем странным? – В кончиках пальцев у Самсона чесотка и приятный холодок – чувство, что нащупал нечто стоящее. Настолько важное, что уже и под доспехом зудит не так сильно. Всё в пальцы ушло.       – Да какую-то чушь, кхе, про которую обычно мародёры треплются. Как, говорит, можно достать что-то со дна топей если толком не знаешь, где оно покоится? А я своего шанса не упустил, посмеялся над ним, кхе, ты ж меня знаешь! Ответил, что такому приличному господину негоже мертвецов обносить, но усач сразу головой замотал, мертвецов ему, дескать, не надо, надо именно со дна морского. А там же, Самсон, ничего нет, на дне этом проклятущем. Тела – как в желе вколочены, что на них имеется, на них и остаётся.       – И он ушёл?       – Кхе-кхе! – Теперь братец по-настоящему закашлялся, прикрываясь рукавом. И щедро отхлебнул прямо из горла. – Прости, влажность эта. Погубит она Фи́лу, как есть – погубит! Не ушёл он никуда, всё донимал меня вопросами, ну я и выкатил ценник – четыре сотни ливров запросил прежде, чем про сирену рассказать. Это ж мы с тобой вместе видели! Считай, кхе, половина твоя, Самсон… Правда сейчас на руки не дам, бизнес – сам понимаешь!       – А этот усатый, он сирену отыскал? – Сирен использовали самые опытные расхитители могил. Тут мало русалку поймать и в болото кинуть. Надо какую-то более-менее разумную, которая бессмертную речь понимает, и крепкую ещё, чтоб не сдохла в трупных разложениях тот час.       – Не знаю, братец, не знаю, кхе! Он заплатил и ушёл, не видел я его больше. Но мальчишки-то в лесу шарились, в ноябре костры жгли, дикую беладонну обносили с первыми морозами, говорили всякое: и что чешую свежую, русалочью видели на камнях, и что хвост отброшенный кто-то домой прихватил. Да что я тебе рассказываю, ты ж сам в курсе наших при́сказок!       – Хорошо-хорошо, - Самсон почти не чувствует грязи, исполосовавшей тело за эти дни, и готов любить болота всем сердцем. – А кто про Мальбонте рассказывал? Кто приходил?       – Так глашатаи его, думаю. Ну, кхе, тайные зазывалы, что несли слово «божье»… - Дарий кивает на пространство за стойкой, где стоят два колченогих стула и такой же кривой стол. – Садись, кхе, расскажу всё, что вспомню! Пить будешь?       – Теперь буду. – Живо кивает офицер, чувствуя себя довольным и чистым. Настоящим святым.

***

      Послеполуденный Брон мерцал синевой неба – родного и какого-то безопасного. Но это всё равно не небо Верхнего мира, пусть непризнанный град её не обманывает. Здесь много ангелов, но демонов ещё больше, из тех – кто предпочёл жить в каком-никаком, но мираже свободы, как в любом из поселений на Рубеже.       – Мадам желает посетить купальни? – Синяя ламия за стойкой. Удивительно, что грамотная, раз не трудится торговкой в лабазе.       – Я бы хотела снять кабинет. Ребекка добиралась до Брона на драконе, телепортироваться туда, где ни разу не бывал, невозможно, вот и не рассчитала время, прилетев раньше. А теперь пыльная, в чужом, по бумагам относящимся к Аду городе, мечтала только об одном, хорошенько помыться.       – У нас есть салоны для женщин, рассчитанные на двух и трёх персон, и индивидуальные комнаты, - из-под мраморной стойки – надо признать, термы оказались богато декорированы, - приветливо мелькает синюшный кончик хвоста.       – Приватные апартаменты полностью устроят, - она положила десять ливров на стол и отказалась от мелкой, чеканной, чернеющей серебром сдачи в гéнтах, мигом располагая к себе хостес.       – Если мадам изволит, у нас есть дополнительные услуги. Наше заведение готово предложить сытный обед, мыльный или масляный массаж и прочие… - на этом слове ламия сделала заметный акцент и подмигнула, - …интересные развлечения. Если мадам будет ждать посетителя или посетителей, то…       – Посетитель будет, - перебила Уокер-старшая, - но не раньше, чем через пару часов. Массаж делают Бессмертные или иные существа?       – У нас есть и те, и те, мадам. В зависимости от того, чего вы желаете.       – Просто массаж. Ангел или демон – значения не имеет. Пригласите массажиста через полчаса в мой кабинет. Внутри оказалось влажно и по-первобытному роскошно. В носу тут же засвербило от многочисленных запахов – тут и мыло, и маслá, и лосьоны, и цветущие бутоны лотосов, преющие в мокрой духоте. Полукруглая зала, выполненная из жёлтого песчаника и выложенная бело-золотистой плиткой, смотрелась коренастой и пузатой. Сводчатый потолок, подпираемый колоннами, хоть и был высоким, нависал грозно, как в пещере, и Бекка вспомнила все те гроты в национальных парках, которые доводилось видеть. Сталактиты, растущие вниз, и сталагмиты, растущие вверх – вот на что походили колонны. По центру – утопленная в подиуме купель с гладким, скользким бортиком. Лейки – выполнены в форме драконьих голов, вместе с кипятком из тех периодически изрыгаются клубы пара. Рядом стоит каменный стол с дыркой-подголовником – такой же гладкий, как глазурированные стены. Венчает столешницу белоснежная ткань. От тяжёлого, густого, стекающего со всех поверхностей воздуха сразу захотелось избавиться от одежды, что она и сделала.       «Достопочтенная серафим Ребекка, встреча состоится в непризнанном городе Броне в термах «Святая чистота» во вторник, десятого августа, в четыре вечера по местному времени. Советник Р.», - женщина зло хохотала в голос, когда поняла, что Сатана назначил переговоры в бане. Скрытого смысла – хоть ложкой черпай. Купальни испокон веков – место мужских сделок. И Бекке смешно, что традиция утекла с пеной даже на её Землю. Оставалось выяснить, постановка затеяна, чтобы дать ей понять, что она – ровня, с которой можно вести диалог, как мужик с мужиком, или она – шлюха, которую в термах «распивают» на несколько человек, как бутылку Глифта. Впрочем, как бы самодовольно не звучало, свои невидимые яйца серафим сегодня не просто чувствует, она их тщательно моет, наперёд зная, эта партия уже осталась за ней. Она и дремлет с этой мыслью, ложась на массажный стол, сморенная паром, а когда просыпается, чувствует холодок по пяткам: массажист открыл и закрыл двери кабинета, оглашая своды эхом.       – Крылья не трогай. Услуги в здешних местах плюс-минус одинаковы. Прейскурантов всегда два. Первый на виду – прост и ясен – помыться, побриться, навести красоту. Второй – являет себя миру из-под стойки администратора и разит борделем и оргиями. Чужие руки проходятся по щиколоткам, сжимают голени и кожу выше колен – достаточно сильно, чтобы понимать, массажист – мужчина. Но Уокер-старшую такое не смущает, она не просила выписать ей однополую компанию в обязательном порядке: мужик лучше промнёт, а стесняться не её прерогатива. Сверху бёдра укрыты полотенцем. Человек вне поле зрения, едва касаясь кромки оного, разминает поясницу. Щедро вылитое масло капает с талии на поверхность стола и превращается в тёплую лужу, собираясь под животом. Но мысли женщины слишком далеко, чтобы выказать недовольство. Её отлично тискают, а стать недовольной для Ребекки Уокер – вопрос пары секунд. Впрочем, прямо сейчас она занята – суммирует, вычитает, считает. Серафим завершила все необходимые приготовления прежде, чем их с Сатаной договор перейдёт в активную фазу. Изъяла из ячейки хранилища столько ливров, сколько смогла, чтобы не вызвать подозрений, упаковала украшения в походные сундуки, туда же отправила не меньше пятидесяти нарядов, а ещё выдала распоряжения слугам, собираясь отбыть в Нижний мир в компании дочери, горничной и Матвея сразу после сватовства.       – Больше не встречайся с ним. – Это первое утро, когда Люцифер покинул её дом. – Больше не встречайся с ним до официальной части. – Бекке отвратительна мысль, что собственное дитя смеет грешить в этих стенах. Что сыну Сатаны плевать на хозяйские порядки. Что вся их семейка способна презреть любые правила, но упорно требует соблюдения тех от других участников. – Ты хотя бы предохраняешься? – Ужасный разговор, она же старалась, чтобы того не было. Даже умерла, когда пиратке стукнуло пять.       – А ты? – Младшая с вызовом опускает ложку в кашу и делает милые глазки. – Кто знает, может Люцию следует ждать сестричку или братика!       – Роды – это карусель, на которую я больше никогда не полезу. Мне хватило одного весёлого раза, когда ты порвала мою промежность.       – И тебе приятного аппетита, мама! – Девушка перестала ковыряться в тарелке и вздохнула. – Не хочу этого знать и не хочу это обсуждать, но я пью противозачаточное зелье.       – Тебе что, десять лет, Вики? Хватит миндальничать! Ты трахаешься с мужчиной, который, очевидно, любит секс с тобой во всех его проявлениях. Он и в прошлый раз явился в этот дом, лишь бы с тобой переспать.       – Вообще-то спасти! И время показало… - в столовой висит большое зеркало в золочённой раме, и дочь впаивает туда взгляд, - …что спасать было от кого!       – И как? Спас? Расколдовал зачарованную царевну волшебным членом?       – Ой, отстань, тебя не было в тот период моей жизни, когда эти слова имели ценность. А, зная, как живёшь и действуешь ты, я сомневаюсь, любезная матушка, - из уст засочилась злая ирония, - что секс для тебя хоть сколько-то табу… Или как там говорят? Тайна тайн, в которую посвящены двое!       – Дурочка. – Ребекка пожала плечами, намазывая масло на пышный, подрумяненный хлеб. – Секс – всего лишь секс. Однако острый ум сделает из него рычаг управления. Обстоятельства привели нас в точку, где мы не выбираем, но я хочу, чтобы ты не забывала, у тебя есть всё, чтобы быть кем-то без приставки «невеста» или «жена». Ты не сильна энергией, но твоё женское обаяние будет расти и крепнуть. Обретай влияние, как Виктория Уокер, а не как наматрасник. Пользуйся тем, что дала тебе природа.       – Как раз планирую вакханалию с адмиронами, чтобы лоббировать свои интересы и импорт чипсов из Джерси!       – О Шепфа, прямолинейность двадцатидвухлеток – уморительное зрелище. Замечу, это скоро пройдёт, двадцать с хвостиком лет не повторятся.       – Ну а как ещё я должна понимать слова матери, которая с первой встречи говорит, что продавать себя следует дорого?       – Не так по-идиотски буквально! Я бы не желала тебе своего пути, даже не будь я твоей матерью. Но прелесть женских чар в том, что на месте, на котором ты скоро окажешься, их можно распускать, не обещая взамен абсолютно ничего. Едва про сватовство станет известно, с тобой захотят познакомиться все, кто поумнее и посмелее. Все, кто поддерживает сатанинскую семейку по умолчанию или с пониманием, для чего короне нужен ваш с Люцифером союз. Обрастай поклонниками и верными людьми, пользуйся привилегией быть царской невестой, это и близко не Школа. Быть сáмой красивой, сáмой талантливой или сáмой начитанной в настоящем мире всегда мáло.       – Жаль, что ты погибла раньше, чем вышла «Игра престолов», - хмыкает дочь, но на лбу печать задумчивости – хитрая, толковая морщинка, залёгшая между бровей, которая импонирует Ребекке. – Там точно есть героини, которые тебе понравятся. Тишина, разукрашенная шумом столовых приборов, опускается быстро. Словно и не было никакого разговора, сплошь завтрак с фруктовыми нотками.       – Ладно, как проходит сватовство и почему оно должно проходить в твоём доме?       – Потому что ты – моя дочь. Чтобы соблюсти регламент, сватать тебя должны здесь.       – Но мы так и так нарушаем Закон Неприкосновения.       – Именно поэтому всё остальное нам следует соблюсти до буквоедства. Показать сторонникам традиционализма – смотрите, пара смешанная, но она чтит дух времён и действует по регламенту.       – А если их заметят? Ну, Люция и…       – И его компанию? Плевать, если заметят. Цитадель – столица, а с Нижним миром у нас мировое соглашение. Невозможно запретить демонам посещать здешние, вольные города и наоборот. К тому же, нрав наследника известен далеко за пределами Ада. Поначалу никто не поймёт, что происходит. Лишь когда новости выйдут в прессе, они разлетятся. Но и мы с тобой к тому времени будем в Чертоге.       – Пофяфала, - прочавкали в ответ и вдруг с шумом сглотнули. – Ма-а-ам…       – Что?       – Ты боишься?       – Ужасно. – Уокер-старшая не долго думала. – Ужасно боюсь. Боюсь того, что мы делаем. Но войны и всего, что за ней последует, я боюсь ещё больше.       Серафим не сразу чувствует перемену. Расслабленная цепкими, сильными пальцами, поплывшая от точечных касаний по позвонкам, утопающая в чистоплюйских ароматах, которые в кабинете источал каждый угол, Ребекка слишком погружена в себя, когда чужие руки доходят до копчика, скользят ниже, отбрасывают полотенце и огревают ягодицу звонким шлепком.       – Не расплатишься же, Уокер, - под её яростное «Дьявол!» дьявол присаживается на корточки, оказываясь на уровне лица. – Тихо. Не кудахчи! – Его ладонь до сих пор на филейной части – упругой и скользкой от маслянистых потёков, - ты так славно спала… ну какой из меня джентельмен, пройди я мимо?.. Он ухмыляется в нескольких сантиметрах от её яростно поджатых губ.       – Мы договорились встретиться в четыре вечера.       – Но ты прилетела раньше. Я бы не посмел заставлять даму ждать. – Всё ещё ухмылка. Ухмылочка. Острые, бритвенные края которой годятся для шинковки. Её визави одет просто – светлые брюки, светлая, слегка влажная из-за пáра рубашка, облепившая торс. Сатана взлохмачен так, как бывает на голове у густоволосых мужчин, не потрудившихся уложиться перед выходом. А ещё он почти хохочет, наблюдая попытки Бекки сдвинуться. Его рука впаяла женское тело в стол, явно получая удовольствие от брыканий.       – Где мой настоящий массажист? – Блондинка перестаёт дёргаться.       – Считай, он выжил, Ребекка. – Дьявол встаёт и заставляет погрузить лицо в нишу, сдвинув её локоть. Неоднозначные чувства. Но Уокер-старшая решает просто – она будет думать, что это плаха или колода; все, кто пересекаются с этим не-человеком, рано или поздно теряют голову. – Прекрасно выглядишь. Лучше, чем мне бы того хотелось. – Левая ладонь мнёт шею – это болезненно-приятно. Тем же занята правая, но гораздо ниже, и всё внимание достаётся заднице.       – Твоё наследие в гости заглядывало. Естественно без приглашения. Где-то ты провафли́лся с воспитанием, Милорд. – Ей хотелось бы видеть его физиономию при слове «провафли́лся», хотя контекст очевиден.       – Ходят слухи, что у вас и без приглашений гостеприимно, серафим, - пальцы всего на секунду задерживаются между бёдер, с хирургической точностью давя на нужное местечко, скрытое плотью, и снова упархивают выше.       – Сообщи, когда закончишь играть в свою игру, и мы сможем перейти к делу. – Там, за тяжёлой глазурью стола, она изображает зевок.       – Это скучно, Ребекка Уокер. Мне нравятся игры, - он склоняется к её распаренному, розовому ýшку, слегка сжимая шею и замечая булавку в волосах – крест Винчесто, ну конечно, - и ты мне нравишься. Уладила свои рабочие вопросы?       – Настолько, насколько это возможно, - теперь её голос приобретает хрипотцу. Глупо учить обольстительности дочь и не пользоваться этим правом самóй. От касаний кожа горит, но мужская рука не переходит границ дозволенного – всё очень целомудренно, если такое слово сейчас уместно. Сатана словно подслушал, о чём она думает: всего секунду назад ладони мяли тело, как глину, а теперь исчезают.       – Они прибудут свататься через несколько дней, тринадцатого августа, - садясь на своём «жертвенном» столе и прикрываясь простынёй, Бекка наблюдает, как он отворачивается и стаскивает рубашку. Под лопатками тут же ходуном ходят мышцы. И, будь она сильнее, эта жилистая, состоящая из литых моноблоков адская гончая ни за что бы не стояла к ней спиной. В мыльном, щиплющем нос свете хорошо видно, какое огромное количество шрамов на его крыльях. Некоторые – твёрдые, загрубевшие, давно ставшие рубцами, другие – похожи на потёртости, которые не исчезли. Под одной из перепонок чернота. Она не затянулась свежей, розовой кожей, и серафим уверена, это след ожога. А ещё знает, она заворожена мужчиной и зрелищем. Ребекка прощает себе минутную слабость и странное благоговение – она никогда не видела бога, поэтому её трудно винить за восхищённый взгляд в адрес дьявола. Они всё ещё не герои одного романа и даже не на одной стороне, но от звона пряжки его ремня серафим чувствует себя той самой целкой с заднего сиденья Доджа, которую вот-вот поимеют.       – Теперь любая наша встреча будет начинаться с этого? – Томная и ядовитая. Сатана с удовольствием фиксирует тембр и избавляется от брюк.       – С чего, серафим Уокер?       – С твоей голой задницы и секса.       – Не знаю, о чём ты помышляешь, грешница, - он усмехается, не оборачивается, направляется к купели, утопающей в пене, - но я пришёл в термы, а в термах моются голыми. Пришлось сжать крахмальную простынь так, что пальцы побелели. Удержать лицо и не вызвериться. Она не знает, что её злит. И, тем более, не знает, что из этого перечня «злит» – заводит. Уокер прикрывает глаза, запрокидывает голову, словно подставляет ту солнцу, вдыхает горячий воздух и вспоминает Алабаму, почему-то её. Летом там так же сыро и жарко, не хватит никакого пота. Весь пот вытек ещё в июне, а на десерт, к августу, осталась только раскалённая до прозрачности кровь. Она в грузовике папы Фреда и ей, наверное, лет семь, только-только в школу пойдёт, вот отец и расщедрился на подарок. Сказал, так и быть, прокачу на соседнем пассажирском, но матери ни словечка. Иначе Вивиан сначала её высечет, потом разделает мужа топором, а остатки пустит на клубничный джем – зимой весь квартал будет есть и нахваливать, включая здешних копов. Никто ничего не заподозрит. Грузовик не разгоняется, спокойно едет по пыльному шоссе с редкими соседями в седанах. В основном те загружены детьми, яблоками и большими надеждами. С Чатахучи всегда уезжают, полные ожиданий, потому что интереснее, чем здесь, вообще где угодно. Когда, внезапно, отец ругается неприличным словом и резко тормозит, Бекка чуть ли не кричит от восторга – она уже знает это слово и чувствует, что случилось нечто интересное. Заяц – долбанный заяц. Багровое месиво, накрученное на колесо, и кишки на несколько футов. На сладковатый, трупный запах мгновенно слетаются мухи. Папа Фред кругли́т глаза, сам себе удивляясь – ему не следовало выпускать Ребекку из кабины, и, то ли от смущения, то ли от расстерянности, он пытается превратить гибель зверька в урок жизни: «Смотри, ведьмочка, что бывает, если нарушать правила дорожного движения. Зайчик перебегал в неположенном месте, был вне зоны моей видимости, и… ну ты поняла?». Конечно поняла. Поняла главное. Урождённая Ребекка Саммерс не хочет быть травоядным зайчиком.       – Я привезла герб, привезла договорённость с Геральдом и привезла себя. – Когда она заходит в воду, она напоминает античную статую. Белая кожа, белая простынь, белые волосы. – Даже мантию твою не забыла, чтоб в должницах не остаться. – Хорошо, что простынка рушится на верхней ступеньке, он не упускает возможности рассмотреть женщину. Она приняла правила игры и флиртует с ним: когда вы оба в союзниках, мысль подстёгивает. И сводит с ума, когда вы – соперники. – Но всё это я могла отправить и с Матвеем. Тогда зачем ты меня пригласил, Король Ада?       – Серафим Уокер, - купель большая и они сидят в равноудалённых углах, скрытые водой. Почти светский раут, в дресс-коде которого заявлена нагота. – Мне нужно, чтобы ты кое-что мне дала. – Малоподвижные губы лишь слегка улыбаются, обозначив двоякий смысл.       – Разве у меня осталось что-то невзятое? – Она вспоминает его собственные слова и тут же ими парирует. Ответа лучше всё равно нет, но Ребекку приводит в ярость не это. Она не понимает, как себя преподносить. Основным блюдом? Гарниром? Гостьей за трапезой? Её обаяние, её тело – вопрос стоимости. Далеко не всегда та обозначена ливрами. Это и сделки, и Клятвы Крови, и долги, которые будут взысканы позднее. Но как поступить сейчас, когда чужая, властная прямолинейность не учитывает в ценообразовании плоть? О нет, он с лёгкостью её натянет и растянет, если захочет, подчёркивая каждым движением – это приятно, занимательно, а ещё ни черта не стóит. Шепнёт «ты – красивая женщина, серафим Ребекка, а трахать красоту всегда дорого обходится, но я могу себе позволить». Она вспоминает брошюру для «чайников», распространившуюся в Принстон Плейнсборо после того случая с врачами в заложниках: единственный способ справиться с психопатом – самому стать психопатом. Наконец, взвесив всё, «красивая женщина серафим Ребекка» улыбается своим мыслям. Может, видится ему примирившейся, но плевать. Сегодня её счастливый день и час, сегодня она уйдет от Короля Ада полностью удовлетворённой, просто он ещё не знает об этом. Мужская, врýченная ей на постоялом дворе мантия покоится на крючке. Но с той произошла неуловимая метаморфоза.       – Я хочу залезть в твою голову, Уокер. – У Сатаны искусительный голос. Надо же, иногда он вынужден мурлыкать, даже уговаривать. Впрочем, положение вещей не мешает кидать двусмысленность за двусмысленностью. – Ладно, хватит этой вожделеющей херни. Мне нужно одно лицо. Ты его знаешь, я – нет.       – Откуда такая уверенность? – От крутого кипятка её по-мертвецки белёная кожа, обычно глянцевая, как рыбья чешуя, розовеет.       – Он либо ангел, либо архангел, мелкая сошка, - массивные плечи сдвинулись. Сатана распростёр руки по бортику и запрокинул голову, жадно ловя ртом пар, мигом превращающийся в воду. – И должен быть вхож если не в Конклав, то в Цитадель.       – Обряд крещения мной на входе отменили ещё пять лет назад.       – Значит, - он до сих пор не смотрит, почивая на лаврах в разморенной позе, - ты совершенно бесполезна. «Минуточку!..», - ужасно по-девчачьи проносится в рассудке Бекки. Она ненавидит это в себе: плебейскость, деревенскость, лезущую вперёд в любую, хорошо спланированную мизансцену. Никогда не была отличницей, но где-то ж отхватила свой «синдром отличника» и неуёмное желание всем всё доказать.       – Зачем тебе этот человек?       – Где ваши бумаги, серафим Уокер? – Сатана собирался встать, но, внезапно, Ребекка метнулась и выставила ладони по сторонам. Недостаточно близко, чтобы прижаться всем телом, но очень смешно. – Утопить меня собралась? Она не ведает, что творит, эта женщина. И заставляет улыбнуться.       – А сработает? – Ребекка бы попробовала. Ей невыносимо жарко, но уже не от воды. Картинка сложилась, присутствующие вдруг поняли, оба они – мокрые и голые, как новорожденные, - и расстояние никакое. – Так зачем он тебе нужен?       – Хочу… - теперь в фокусе только губы – змеиные, шелестящие, - они гнутся, оказываются ближе, - …убить его при случае.       – И какой мне прок сдавать своего потенциального коллегу? Ты уже должен мне одно своё «да», Сатана.       – Даже я совершаю ошибки. – Быстрое движение под водой, и теперь она на нём верхóм, чувствуя, как её рады видеть. – Но иногда ошибки этого стóят.       – Что я получу взамен? – С широко разведёнными ногами, сидя там, где находятся его пресс, пах и солидный аргумент не сдержать гортанного выдоха, Бекка прикидывает, продать ли ей память подороже или ни за какие блага не снимать амулет Винчесто.       – Зависит от того, чего ты хочешь. – Носом он проводит линию по длинной, тонкой шее и с удовольствием её нюхает.       – Я хочу знать, - решение она принимает. – Знать, зачем тебе требуется кого-то убить. И знать я это хочу прежде, чем соглашусь. Считай это возвратом долга за постоялый двор.       – Думал, - теперь его рот оказывается близко-близко, - рассказать это просто так, в подарок, но раз ты настаиваешь…       – Уверена, это такая же ложь, как и…       – Молчать. – Её прибили ладонями. Прижали и размазали вдоль себя, врезаясь в холку пальцами и заставляя смотреть глаза в глаза. – Мне нет нужды лгать просто так, без смысла. Я не упущу возможности облапать тебя, блядская Ребекка Уокер, потому что у меня от тебя зуд и желание выпить, вот такая ты – женщина, серафим. Я хочу тебя с того момента, как сюда зашёл. Тебя устраивает? Её устраивает. Она рыскала в поисках ответа, что не так с мужчиной, который повинен в смерти её Главного Мужчины, и решила, что ответа не существует: Сатана чертовски привлекателен, вот и вся причина.       – Я согласовала венчание с Геральдом, - серафим озвучивает мысль повторно, буквально плавясь в чужих руках. – И у меня его договор.       – Великолепно. – Он сбрасывает её с коленок, покидая купель вздведённым и возбуждённым. – Гони бумагу, Уокер, и слушай внимательно, я возвращаю долг постоялого двора: в памяти одного из офицеров, убитых мной в библиотеке, был человек из ваших, - невзрачная внешность и острые, крысьи зубы, вот что он помнит, - этого лица не мелькало в прессе, значит он занимает мелкий чин. На пороге смерти мы всегда вспоминаем причину, которая привела нас к гибели. Поэтому я уверен, что человек имеет отношение к покушению, и хочу знать имя, которое, наверняка, есть в твоей голове.       – Зачем ты это делаешь? – Пока Ребекка думает, она перемещается за тощий, взирающий недобитком стол, опускается в соседнее кресло и достаёт из сумки бумажку Геральда, присланную письмом.       – Делаю что?       – Вот это всё, - рукой женщина показывает на антураж кабинета. – Разводишь свои кошки-мышки: термы, секс без секса, нагота, выставленная нормой – от крайности к крайности чёртовым маятником.       – Потому что ты способна быть моим партнёром, а подобная привилегия есть не у каждого. Считай это проверкой.       – Меня всегда укачивало на качелях. Выбери кого-то ещё.       – Не могу, - в ответ лишь хмыкают. – Я выбрал тебя.       – Но я держу себя в руках.       – Я уже держал себя в руках. Утром. Было не так интересно. Ребекка уверена, треск её закатившихся глаз слышен в Цитадели:       – Стенд-ап королевского уровня. – Она фыркает кошкой. Драной кошатиной, которая стала желанной резко и внезапно, без всяких закономерностей. – Подпиши бумаги и я покажу память, Сатана, чтобы, позднее, взыскать и этот должок.       – Знаешь, откуда доставлен шёлк для твоего платья? – Никто не смотрит на её острые соски́. Он откидывается в кресле, забрасывает ногу на ногу, скользит взором по вешалке с одеждой и начинает раскачиваться – мерно, гипнотизирующе, маятником. – Полотно красное, но не крашенное. Такой шелкопряд обитает только в одном месте – в моих владениях. Провинция называется Сили́сия. С одной стороны её подпирают скалы, с другой – Пустоши. Нигде, ни в каком другом месте гусеницы не плетут свою кровавую нить.       – И вы его экспортируете. Мужчина не замечает реплики, продолжает:       – Эту ткань сложно порвать, а твой наряд сделан без единого шва – пошит в лучших мастерских Цитадели, где отдают предпочтение чарам. Нет ни замкóв, ни шнурков, ни крохотных, напудренных, как ты сама, пуговок. Только квадратный, слишком глубокий для деловых переговоров вырез декольте, перетянувший твою грудь на зависть девицам помоложе, и полное презрение к белью. Когда ты пришла, под твоей юбкой не было никакого корсажа, панталонов, ваших земных, похожих на тряпи́цы трусóв. – Ребекка готова ставить на кон зубы, она сегодня выиграла, а у Милорда нет ничего общего с инкубами, но тон зачаровывает. – Ты напоминаешь своё собственное платье. Оно – вызывающе роскошное. Ты украсила его золотом и рубинами, а крест своего покойного любовника скрыла в волосах – он слишком грубый, слишком брутальный, слишком неженственный. Это не то, что тебе нужно. Но сама цацка страсть как необходима, вот и крутишься. Ты хочешь презентовать себя дамой, настоящей леди – местами излишне, наигранно жеманной, ледяной, мраморной. Но настоящая ты – вне этого наряда. Голая и горячая. Перехитрившая меня или верящая, что перехитрила. Так неужели ты полагаешь… - Сатана подтягивает к себе бумагу и ставит подпись, - …я этого не почувствую? Купальни выбраны неслучайно. Пусть «разденется» полностью. К чёрту артефакты Фидеро и прочих мертвецов. Ему нужно залезть в её голову.

***

      Среда десятого августа, показавшаяся Изольде бесконечной и муторной, покидала пост, как молодая, предприимчивая потаскуха дом удовольствий, чем ужасно злила. Ни своей юностью, ни солидным заработком потрёпанная веками жрица любви более похвастать не могла и с неудовольствием уворачивалась от щипков трактирщика. У них с Бáзелем договорённость: она отстёгивает ему тридцать процентов ежедневно, а он позволяет трудиться в его кабаке. Всё менялось, если улов выдавался никаким. Тогда, после закрытия, даме, которая отродясь не была дамой, приходилось чехлить натурой. И ладно бы, самому хозяину. Тот хоть и бородат и смахивает на медведя, но вполне опрятен. Увы, поникшие прелести Изольды не манили Бáзеля, поэтому обслуживать приходилось его немощного папашу, сутками сидевшего в наспех сколоченном, удивительном кресле, увенчанном колёсиками, под сенью дуба в сáмом центре постоялого двора, олицетворяя монумент, который мочится под себя хоть в зной, хоть в снегопад. У деда не работало ничего: давно уже отказали крылья, ноги, руки, даже рот, напоминающий дупло в лесном массиве, зато причина её печалей стояла, как буй на берегах Гневного моря, настойчиво требуя разрядки. Иногда – совершенно не к месту, пугая случайных путников. Ну кому, скажите на милость, понравится седой, заросший бородой по пояс дедушка с затуманенным взором, который встречает вас неприличным стояком на постоялом дворе?       – От это дыра! – Скрежет дверных петель вернул из размышлений. В кабацкую ввалились трое молодых людей, по виду – то ли офицеры, то ли старшекурсники. Но это было не главным. Главное, что выглядели они богато. Даже слишком богато для мещанской «Запазухи», гниющей поодаль от широких трактов. – Зуб даю, тут нас и отравят.       – Но я всё равно поем! – Здоровяк, высящийся на добрую голову над остальными, с интересом осмотрелся и даже принюхался. – Лéнсом пахнет!       – Кто о чём, а Голиаф – о жрачке.       – У меня режим, - упирался крепыш, заставляя Изольду умилиться, - его нарушать нельзя. Женщине всегда нравились такие массивные ребята с кобыляцкими глазками. Они мысленно возвращали её в собственную деревеньку, затерянную среди Гор Основателей, где единственной проблемой были пресная вода и мука: и того, и другого вечно не хватало. Зато осиных талий и поджарых крылышек – на любой вкус. Там, в месте, отсутствующем на имперских картах, у неё имелся свой защитник и крепыш. Маленький конечно, ну так и она ещё девчонкой ходила.       – Мама! Мама! – Рыжеволосая, конопатая, самая коротконогая из вереницы братьев и сестёр, Изольда вбегает в хибару и трясёт каменным цветком. – Смотри, что мне Нур подарил!       – Лучше бы он тебе хлеба подарил, - женщина у печи усталая, как и всё их жилище. Она измучена бытом: родами, сделавшими её толстой не от хорошей жизни, необразованностью, серым, бесконечным Сегодня и, особенно, неотвратимым голодом. Нет, даже не голодом, недоеданием, а это – Изольда в курсе! – гораздо хуже. Мать варит капусту на всю ораву. Капусты мало, а их слишком много, ведь Шепфа так и не удосужился прибрать хоть кого-то во младенчестве. Вкус этой похлёбки тошнотный, но сейчас зима и выбирать не приходится. У них во дворе вырыт холодни́к, куда с приходом осени они складируют овощи, массу овощей. Но сегодня опять эта тучная, как хозяйка дома, капуста и мелко нашинкованный лук.       – Мы что, снова будем есть похлёбку?! – Девчушка недовольно пристукивает пухлой ножкой, затянутой в зимние чулки. Это не её чулки, достались от средней сестры, чтобы добру не пропадать. «Всего две дырки, я попробую подлатать чарами, а ты донашивай», - так сказала ей мать.       – Да.       – Но почему?! У нас были тыквы. И кабачки с монстéрами. И лéнс! Много лéнса!       – Холодни́к потёк, овощи сгнили. – На лбу женщины выступил пот. Но жар варева не причём, в последнее время у неё мёрзнет всё – от конечностей до лица. Она заглядывала к местной знахарке и вышла со слезами: бабка даже смотреть не стала, покачала головой, рыкнула «Болезнь Хладных Ног» и выставила за дверь.       Стулья сдвинуты с шумом, а шум лучше других демонстрирует статус – мальчишки не просто богаты, они – из знати. Прежде, чем отец Изольды утоп – сначала в дешёвом Глифте, потом – в болотной заводи, - а мать окончательно слегла, они им кое-что рассказывали. И про то, что за горами есть города – большие и многоэтажные, просторные и изящные, светлые и тёмные; и про Высших – настоящих ангелов и демонов с мощными крыльями, которые несут тех по небу высоко-высоко; и про вечность говорили – что это только у таких, как они, да у низших вечность короткá, а старость явится, чихнуть не успеешь, пока другие – знатные – живут себе припеваючи десятками тысячелетий. Поколений у них мало, тела не изгажены наследием. Нет плебейских веснушек, родимые пятна редки́ и раны регенерируют мгновенно. Но это всё она слышала, пока родители были живы и как-то тянули лямку. Оставшись одна, без мужа, мать стала гулять с тем, у кого не существует соперников – с болезнью. От мертвецки ледяных ног спасалась сначала драконьим жиром, но недолго, мазь быстро перестала работать. Неудивительно, что, когда явилась боль, рассудок покинул Изольдину мамашу окончательно. Именно так, спустя сотни лет, куртизанка объясняет себе материнское решение. Решение продать младшую из дочерей. Продать Изольду. Этот заезжий господин – господин Торендо, как он сам представился, - пришёл на закате осени, принося в нищий дом запахи снеди, смешанные с химическим, уксусным привкусом. Это сильно позже Изольда поймёт, уксусом разило от его выбеленных, уложенных, как саван волос, а тогда просто восхищалась и статью, и внешностью, не в пример другим, кого она знала. Неспособная разогнуться в пояснице, укутанная в грязную шерсть, мать долго шушукалась с невиданным экземпляром в углу, а потом велела дочкам выстроиться шеренгой. Мужчина сразу пошёл в конец импровизированной линейки – туда, где стояла сама Изольда. Выбирал между ней и Ефандой – сестрёнкой постарше, - просил покрутиться и по-животному облизывал странно белесым языком свой рот. Когда, спустя неделю, она оказалась в доме Торендо, он дал ей имя: отныне Изольду будут звать Беатриче и Беатриче надлежит ждать его этой ночью. С закатом явились оба – хозяин дома и адская боль в заднем проходе. Ему что-то не понравилось, когда девчонка разделась – то ли увесистая грудь, то ли лобковые волосы, пробившиеся раньше срока, - и он заставил повернуться. В конце она плакала от ужаса и умоляла больше не делать с ней такого. На утро Торендо принёс орехи в белой глазури, заодно требуя наклониться и показать, как она регенировала. Засовывал туда свой длинный, тонкий палец и щупал с видом знатока, пока она сгорала со стыда и очень хотела хотя бы лизнуть глазурь. Под вечер, уже зная, что её ждёт, она придумала, как не сойти с ума. На внутренней стороне руки, ближе к подмышке, девчушка принялась корябать своё имя, не давая ране зажить. Имя – то немногое, что она умела писать. Стоило коже стянуться, «экзекуция» повторялась. Раз за разом, месяц за месяцем, все два с хвостиком года, что она провела в чужом особняке. Даже сейчас, спустя столетия, зарубцевавшиеся буквы всё ещё бледнеют на женском теле, а никакой Беатриче никогда не было. Потому что её зовут Изольда. И она не забыла.       – Не хотят ли знатные джентельмены хорошо провести время? – Проститутка подсаживается за столик к мальчишкам с привычной формулировкой.       – Мадам, - крепыш смущён и неловко разводит похожие на лопаты ладони, поглядывает на те, как на незнакомцев: мол, Шепфа, помилуй, но я не знаю, куда вас деть! – Мы тут не за этим.       – А зачем? – Изольду так просто со счетов не списать. Может, ребятки явились достать опиума или тех занятных грибов, что в достатке растут в Озёрном крае, а она знакома с диллером. Неплохой ангел, хоть и мужеложец. Живёт по соседству, недалеко. Слетать за ним – вопрос получаса.       – Голиаф, что ты цацкаешься, гони шмару! – Надменный блондин отвернулся, стараясь не смотреть в сторону голой, Изольдовой груди. Ах, какая краля, но и не такие её кишечник долбили, знаете ли!       – Простите, сударыня, - малодушничает кабанчик с крупной шеей, - но мы просто хотим побыть наедине, у нас тут, оказывается, свадьба – пропади, та пропадом, - паренёк ещё больше оробел, - и нам надо выяснить, где в этих палестинах торгуют лучшими цесарками…       – Значит свадьба? – «Сударыня» складывает жирно накрашенный рот утиной гузкой и скалится неполным рядом зубов. – Тогда вы точно по адресу, господа. Ну какой союз и без мальчишника?!       – Если мы притащим такое чучело на «мальчишник» королевича, крюки под рёбра на третьем круге Ада покажутся меньшим из зол, - в разговор вступил кудрявый парень с простоватым, но благородным лицом. – Пожалуйста, иди и поработай с другими клиентами. – Это он адресует ей лично.       – Церемоний, как на светском рауте! – Каин кривится, будто от лимона – лимона, который он не просил. Требовал апельсин для фреша, пока ему подсовывали мерзкий, жёлтый корнеплод. – Пошла вон!       – Тебя не спрашиваю, - мигом оскалилась Изольда, - ты редко платишь, по глазам видно. Какая вам нужна курица, парни? – Она убедилась, приключений они не ищут и заглянули не ради плотских утех, вот и сменила тон на дружеский. – Я тут всё и всех знаю. Небольшая плата – и подскажу.       – Мы сами разбе…       – Погоди, Каин. – Кудряш нахмурился, становясь умнее и интереснее. – Она ведь права, чего мы будем мыкаться? Уже телепортировались к Школе, но забыли про птицу. Скажи… - он споткнулся на имени.       – Изольда. Меня зовут Изольда.       – Скажи, Изольда, в здешних местах есть крупные фермеры или заводчики? С хозяйством, достойным… таких, как мы.       – Я поняла, какой вы масти, джентельмены. – На минуточку сообразила, едва те вошли. – Думаю, таких курéй можно сыскать у Мирты. Живёт близ академии, о которой шёл толк. Мельница у неё, а сама – чёрная и огромная, как прибрежный валун, намытый морем. Точно ни с кем не спутаете!       – Знаю, где это, - белобрысый продолжал игнорировать её присутствие. – В километре под Школой, всего-ничего. Кудрявый, похожий на херувима демон кивнул и полез в карман, отсыпая столько звонких монет, сколько Изольда привыкла зарабатывать за выходные.       – Спасибо, а теперь оставь нас.       – Ваша щедрость не знает границ! – Она, было, потянулась облобызать ладонь, но ту отдёрнули – не столько в презрении, сколько в смущении. – Если господа ещё чего-то захотят… ой, я его видела! На столе газета, с которой таращится лицо в обрамлении слов. Некоторые буквы выглядят понятными, другие – неведомым шифром, зато карточка по центру – узнаваемая. Женщине хватает секунд, чтобы различить за длинной чёлкой, падающей на лоб, коротко бритого мальчишку из этих мест, обласканного по зиме.       – Кого это ты видела? – Внезапное внимание блондинчика льстит. – Его? Вот этого?! – Палец угождает в самый нос фотографии, мажет чернилами.       – Его-его, касатика этого.       – Уверена? – А это уже кучеряшка.       – Клянусь былой невинностью!       – Будто она у неё когда-то была… - тот, кого назвали Каином, фыркнул.       – Господа не желают лезть в мои панталоны, - серьёзности ради шлюха дёрнула декольте вверх, прикрывая грудь. – Но за разумную плату они могут влезть в мои воспоминания. Я точно знаю, кого я видела, и отлично помню, что я с ним делала. Потому что её зовут Изольда. И она не забыла.

***

      Сегодня Вики засыпала в Школе. От того и проснулась с той ноги. Для убедительности даже пятку пощупала – да, несомненно та, ошибки исключены. От матери она улетела пару дней назад под самым благовидным предлогом – ей нужны её вещи, а они – в кампусе. Очевидно Ребекка решила, что дочь не наделает никаких глупостей, потому и отпустила в благодушном настрое, подчеркнув, что через три дня ждёт чадо обратно. В академии было пустовато. Исчез даже Дино, с которым можно было бы фехтовать. К своему удивлению, не обнаружила Уокер и Фенцио. Когда-то вечно недовольный, а теперь просто сдавший и молчаливый, профессор тоже не был встречен за минувшие пару суток, а его кабинет стоял запертым. Лучше всяких слов об этом свидетельствовала дрожащая вдоль двери пелена магии. Из замеченных во дворе был разве что Энди, которого она не сразу узнала. Непривычно короткая стрижка и огромные, белые крылья, успевшие отрасти за лето, сделали Маджески кем-то другим.       – Ангел, спустившийся с небес! – Вики шутовски возводит руки к небу, пока одношканик снижается.       – Покайся, блудная дочь, или ждёт тебя Геена Огненная! – Подыгравает юноша, тут же хохоча, - ладно, кота сметаной я не напугаю. В Школе все вымерли, если ты вдруг не заметила, так что я радуюсь твоему явлению, Уокер.       – Злая колдунья удерживала меня в плену…       – Да-да, я наслышан, что ты гостила у мамаши. Она плюхнулась на лавку, скинула сандалии и подтянула ноги к себе, садясь по-турецки:       – Не хочу прослыть той, кто сдвинут на размерах, но ты офигеть как раскачал крылья.       – Раскачал… отрастил… всё равно делать тут нечего. – Энди уселся рядом. – Когда тебя ждёт очередная, крылатая экзекуция?       – Точно неизвестно. Геральд говорит, что к середине сентября они повторят ритуал. И если моя «сущность» по-прежнему не определится, куда её клонит, вызовут какого-то столичного выборщика с волшебным жезлом. Имей в виду, шутки, куда мне запихнут жезл, я расцениваю, как вызов на дуэль!       – Погоди-погоди, я читал про этот артефакт. Его ни разу не обкатывали на непризнанных, ты же в курсе?       – Да. – Вики в курсе, что вновь отличилась. Она в курсе, что подобных прецедентов на Инициации раньше не было. Она в курсе своей ненужной уникальности. – Думаю, он должен работать, как Распределительная Шляпа.       – Будешь громко кричать «Только не Слизерин! Только не Слизерин!»? Хотя, погодите-ка… - оба засмеялись. – Мне не нравится идея выступать подопытным кроликом. Вдруг жезл работает как-то хитрó или вовсе не работает? Рандомно красит перья, а тебе потом с этим вечность ходить и мучаться, раздираемой противоречиями? Нет, Уокер, забудь про жезл, чаще думай, что ты не хочешь вписываться в этот краш-тест необъезженной «тачки», и тогда вторая Инициация пройдёт, как надо.       – А где, собственно, все, Энди? – Она решает сменить тему. – Может я чего-то не знаю и на летних каникулах ты крошишь студентов в требуху, а потом прикапываешь в саду? Смотри, Мисселинены клубни агар-агара как раз закрутились, и цветочки белые, будто Лорина чёлка! – Она точно видела такое кино.       – Хер знает, где они все! – Привычным жестом он потянулся, чтобы взлохматить волосы. Но пышной гривы больше не было, пришлось погладить аккуратный ёжик на макушке и успокоиться на этом. – Сэми заглядывал, рыскал в библиотеке, спрашивал о тебе, но это ещё с недели две назад. Дино дня четыре, как нет, и бати его тоже. Думаю, они в Цитадели, там какие-то свои мутки… - Энди изобразил полный скорби взгляд, - финансовые.       – А Лора? – Не то чтобы Маджески и Палмер подписали мировую, но «привет» и «пока» друг другу они говорили.       – Лора-шлора! Попросила у Геральда разрешение посетить Пáниш на пару дней. Это здесь, в Озёрном крае.       – Одна? – Виктория удивилась. Формально бывших непризнанных выпускали только в сопровождении или к встречающему лицу. А неформальщиной только она и отметилась.       – Ха-ха, - мрачно долетело в ответ. – С Астром. Свято место пусто не бывает, да? Из вежливости Вики не стала востороженно прыгать от свежих сплетен, но себе призналась – хотела очень. Мутная бывшая, что уходит с непоследним парнем этого ранчо, оставляя некогда охмурённого чёрной магией экс-бойфренда – это ж лучше «Утреннего шоу».       – Мне кажется, или я слышу нотки ревности?       – Это не ревность, - голос звучит глухо и уверенно. – Я… Драконье дерьмо! Я не знаю, как описать, Вик! Вроде как она кругом виноватая… ну или не кругом, но её доля вины огромна. И потому, что молчала, и потому, что кретинкой была, и потому, что меня лично коснулось… но, как итог, это я сижу летом в почти пустой академии, словно только я один и объебался, а Палмер теперь даже ненавидеть не модно! Явлённые мощи из осиновой рощи, да она уже снова рукопожатная и нашла себе нового мужика! Из тех, у кого, видать, не стои́т, если бабёнка не из другой фракции! Прямо как у Мон… блин, прости! – Он осекается, видя, что непризнанная бледнеет. – Зря я вспомнил, извини!       – Нет, Энди, не зря. – Уокер замолкает, но быстро повторяет с завидным упорством. – Не зря. Это хорошо, что мы их помним. Что мы шутим про них и над ними, как будто Донни с Моникой всё ещё учатся с нами в Школе. Потому что во всём том, что случилось, должен быть хоть какой-то смысл… В смерти должен быть смысл, понимаешь? И если мы говорим о ребятах, значит для нас он есть. И они… ну, они тоже есть, они… - она всхлипнула и стала очень маленькой, - …живы что ли, пока мы вспоминаем.       – Иди-ка сюда, - Маджески приобнял однокашницу за плечи, - обещаю, адскому королевичу о наших обнимашках ни слова. Я и сам своего рода заинтересованное лицо: я уже умирал, больше не хочу.       – Как это было?       – Смерть? Я же расска…       – Нет, ритуал крови. Что ты чувствовал, когда Лора стала тебя ворожить? Парень задумывается, покусывая губу, сам себе кивает и выдаёт:       – Я чувствовал, что перестаю быть собой. Да. Так правильнее всего. – Ещё один кивок, адресованный мыслям. – Я же влюблялся раньше, на Земле, и девчонок у меня было достаточно. Не таких, как ты или Мими, или какая-нибудь расфуфыренная Ости, такие всегда витали в ореоле недоступности, а кто-то вроде Палмер – мой уровень, и это не хорошо и не плохо, это просто есть. Высоким – высокие, низким – низкие, средним – средние, исключения лишь подтвердят правила. И я помнил, как я себя вёл. Всегда заставлял моих середня́чек за мной побегать. А с ней, как в сломанном объективе, картинка перевернулась. Лора – красивая девушка, но она обычная, по крайней мере казалась такой. Сейчас, - Энди хмыкает, - уже неуверен. Но всё прошлое лето мы с ней так и протусили в режиме – я её трахаю по ночам, а днём мы всего лишь приятели. И вдруг, по осени, ситуация меняется, меня тянет к ней, как магнитом, а когда она не рядом, физически мутит. Я… блять, я ведь дважды плакал там, в больничном крыле, когда сидел у её коматозной постельки! – Он весь сжался, задеревенел, Уокер чувствует это крыльями. – Чары на мне уже ни чем не подпитывались, но их было так много, что когда Фенцио сказал, что тут пахнет чёрной магией и что ещё неизвестно, выживет она или нет, я захотел взвыть. Я захотел сделать что угодно, понимаешь?.. Всё, что угодно, лишь бы она жила! С удивительной отчётливостью Виктория понимает, о чём он говорит.       – Знакомое чувство.       – Но есть разница, Вики, про таких, как я и Лора, не напишут ни одной книжки, наш максимум – комик-шоу на ночном канале с рейтингом ниже плинтуса.       – Слава Мерлину, мы – американцы!       – И-и-и?..       – И-и-и большинство других наций уверены: мы не умеем читать!       Безмятежное лето течёт по венам. Когда август заглядывал в Джерси, Уокер всегда радовалась внезапному дождю или грозе, дарующей шанс продышаться. От влаги с Атлантики майка прилипала к спине через пять минут прогулки, ещё через десять ты становился красным, похожим на лобстера, а спустя полчаса завидовал тем же самым лобстерам, но не кипящим под крышками кастрюль, а в Гудзонском заливе. Поэтому себе она не изменяет – радуется заморосившей, похожей на бисер воде с неба также сильно, как и тому, что сумела телепортироваться. Буквально намедни мать объясняла принципы телепортации, которую непризнанные осваивают на втором курсе, и Вики вздумала рискнуть. Выбралась за ворота Школы и хорошенько представила виденный ранее Кеттель-Белль. Ярмарка, лавки, гроздья деревянных домов, многочисленный фахверк на ставнях… Неведомая сила тут же дёрнула за пупок и, ослеплённая вспышкой, Виктория на секунду почувствовала движение водоворота, а когда проморгалась, стояла ровно там, в ремесленном городке.       «И откуда же ты подсосала энергию, Непризнанная?», - это был не её внутренний голос. От и до он принадлежал Люциферу.       – Просто я умею сосать, - она ухмыльнулась, брякая это вслух.       – Что? – Рядом проскочила ангельская девица её лет во вполне современной одежде. – Всё в порядке?       – Да-да, спасибо. – Виктория крутит головой, рассматривая площадь. От весенней ярмарки ни следа, а лавочников в будни совсем немного, но те есть и сияют улыбками. Три неспешных покупателя ходят мимо с корзинами-котомками и важным видом – сейчас им принадлежит всё внимание. – Подождите пожалуйста. Вы случайно не знаете, где тут находится постоялый двор «Лукавый каретник»? Девушка, намеревавшаяся взлететь, притормозила:       – Это вниз по Беншáну, ближе к лесу. – Она махнула в сторону главной улицы. – Сразу увидишь, мимо не пройти. Большая махина в три корпуса. Поблагодарив ещё раз, Уокер расправила крылья и взмыла выше крыш, двигаясь в нужном направлении. Письмо Вóлака настигло её вчера. Конверт смиренно ждал в голубятне. И, судя по числу помёта, ждал не первый день.       «Очаровательная Вики Уокер! Вы просили меня об одолжении, и я не смог устоять. Теперь у меня есть ответ на Ваш вопрос, но я всё-таки демон, по сему буду настаивать на одном горячем «спасибо». Горячее, первое, второе и весь комплексный обед ждут Вас в Кеттель-Белль (этот город находится недалеко от Школы), где я пробуду вплоть до двенадцатого августа. Вы легко сможете отыскать меня на постоялом дворе «Лукавый каретник». Тут я оставил место для комплимента самой изощрённой витиеватости, потому что Вас таким не пронять. Со всем почтением, верный друг Вóлак, сын Азазеля».       Дочитывая записку, Виктория улыбается. Ни одного лишнего слова и никаких намёков, но послание адресовано женщине, которая произвела впечатление. А, может, не столько ей, сколько ставке, которую на неё делают, но даже это тешит самолюбие. Год назад она гоняла по кабинетам строительной компании «Muzio Construction» в качестве летней практикантки на самых птичьих правах – подай, принеси и два латте на соевом, - и даже помыслить не могла, что жизнь сделает столь лихой поворот. Поворот не туда. Поворот в кювет. Чтобы оказаться в этой точке.       – Здравствуйте, - за стойкой пустой в дневной час таверны на постоялом дворе дама из тех, кого называют бой-бабами. – Я ищу вашего постояльца. Вóлака. Мистера Вóлака.       – Ну раз мистера… - у хозяйки пышная рыжая грива, делающая её похожей на львицу. Глядя на серые крылья, она давит смешок. – Вóлак, сын Азазеля, остановился в одиннадцатом номере. И, насколько мне известно, сегодня он ещё не спускался. У Вики что-то щёлкает в голове. Та, другая Уокер из Джерси не знает ни одной причины, почему не может подняться и постучаться в дверь. Но нынешняя понимает – так здесь не принято. Трактирщица явно образована, возможно даже Викторию узнала, «спасибо» папарацци из «Вестника», а сам Вóлак – взрослый мужчина и демон. Идти самóй – подписываться под сплетнями.       – Вы можете сообщить ему, что его ожидает посетительница из Школы? – Девушка кивает на стол в неприметном углу. – Я буду там.       – Могу, почему не могу, - плечи и крылья недовольно поджаты: эта городская хищница явно рассчитывала на зрелище попикантнее. – У нас сегодня отличная грибная похлёбка, рекомендую попробовать, госпожа. Рыжуха гонит дворню наверх, отдавая указание, и сама вручает начирканное от руки меню. Бегая глазами по неровным строчкам, Вики ухватывается за мысль, которую чуть раньше, в Капитуле, озвучил Люций – она начала привыкать. Крылья за спиной тяготят всё меньше, хотя в первые месяцы девушка ворочалась по несколько часов, подыскивая удобную позу. Сон всегда побеждал, слишком она молода, чтоб выиграть в этой битве, но мешали они тогда страшно. Та же участь постигла странности: волшебные клавесины в кабаках, способные играть сами по себе, мерцающие тенёта растянутых то там, то здесь чар, или диковатое сочетание чего-то привычного, современного, вроде кранов, из которых течёт вода, и факелы вместо ламп – странное всё ещё оставалось странными, но чуть менее странным, чем обычно. Наверное, ей повезло: в её земной жизни было слишком мало религии и философствований, а инженерная логика, насаждаемая Принстоном, ещё не успела выветриться. Поэтому Уокер старалась, искала закономерности в новых вещах и явлениях, а если не находила, просто мирилась с тем, что видела, как мирятся, например, с жарой или непогодой. Всё так, как есть.       – Вы не перестаёте меня удивлять, - голос Вóлака раздался с лестницы раньше, чем появился капитан. Свежевыбритый и слегка заспанный, словно ночь выдалась весёлой, в простой – «человеческой!», - подметила Вики, - майке-поло и лёгких льняных брюках. – Не скрою, обеда с вами я ждал, но ещё больше ждал ответного послания с датой встречи. Здравствуйте, очаровательная Виктория.       – Здравствуйте, Вóлак. – Она протянула руку в ответ на его выставленную пятерню, точно зная – не будет никакого рукопожатия, ей поцелуют ладонь. – Я гостила у матери, письмо прочитала вчера. Вот и решила, раз вы тут ненадолго, проще добраться самóй.       – Верное решение. – Он сел напротив, с интересом поглядывая в меню и хмыкая, - обидно, конечно, что мои новости вызывают у вас больше интереса, чем моя персона, но что делать, красивые девушки имеют право диктовать условия.       – На самом деле, - Уокер переходит на заговорщицкий шёпот, не просто улавливая правила игры, а назначая их, - всё из-за ланча. Я же студентка, а студентки вечно ходят голодными… ну как тут устоять?!       – Я говорил, что вы мне нравитесь?       – В ближайшие пять минут точно нет.       – Давайте зафиксируем. Вы мне нравитесь. – Сбоку возник молоденький официант – запыхавшийся, с редкими усами. – Мне то же самое, что и даме.       – Вы же не видели, что я заказала, Вóлак. Вдруг там кабанья голова весом в центнер или утиные зародыши, фаршированные кровью парижских оборотней?       – Значит вы будете знать, что я вам доверяю, Вики Уокер.       – Вы здесь по работе? – Она меняет тему. Как-то чувствует, говорить о Кроули сходу, с порога – неправильно. Он выполнил услугу, услуга должна быть «оплачена». Время с ней – такса Вóлака.       – Так точно, очаровательная леди. Из-за событий в Капитуле возникли… - он внимательно посмотрел на Викторию и скомкал свой ответ, - …возникли определённые сложности.       – Вы говорите про угнанные корабли? – По лицу её визави разливается удивление.       – Я уверен, в «Священном Писании» не было ни строчки о похищенной эскадре.       – Лето выдалось долгим, я много читала, изучала судоходные пути, слышала про залив святой Роберты и…       – …были там.       – Когда? – Щёки у Виктории вспыхнули и сама она зарделась.       – Раз спрашиваете, когда, значит были в Капитуле не раз. – Гостья сидит в простом голубом платьем – рукава-фонарики, подол до середины бедра, - и капитан отдаёт себе отчёт, с каким удовольствием он стащил бы наряд с девчонки, распиная ту на постели этажом выше. Потому что её платье – обёртка, в которую упаковано пламя. – У меня миллион вопросов, Вики Уокер, и ни одного ответа.       – А вы хотите ответов?       – Честно говоря, я хочу вас, - он подаётся навстречу, слегка склоняясь к блондинке, - но даже если на долю секунды моё обаяние обгонит конкурента в этом заезде и заставит вас подставить свои алые губки для поцелуя, вы будете сожалеть о содеянном и ненавидеть меня, а я – переживать за собственную жизнь. Значит можете быть спокойны, я гарантирую вам безопасность в моём обществе. С огромным желанием раздевал бы вас в номере, но это далеко не первый раз за минувшие месяцы, когда я думаю, какая вы без одежды. В некотором роде мы с этой фантазией уже сдружились, поэтому не отвечайте на мои вопросы про Капитул, оставьте мне мою фантазию. Вики очень старалась не краснеть, поэтому покраснело всё – даже кончик носа.       – Я поняла, вы участвовали в конкурсе, как вогнать меня в краску. – Она вжалась в стул, когда принесли еду. – И победили.       – Мне нравитесь вы и нравится быть с вами откровенным. Немного грустно, что я не встретил вас раньше, чем вы встретили… в общем! Я бы заполучил вас, Вики Уокер, потому что вы чертовски живая и похожи на награду. Вас хочется узнавать, касаться, щупать… и много чего ещё. Но, помнится, мы уже определились с моей ролью, леди Гвиневра.       – А если наступит день, когда моё сердце будет свободно? – Она вспоминает мать, кусает губу, мысленно посылая свои извинения Люциферу, и наклоняется ответным движением. Вóлак тут же его копирует:       – На то и расчёт. Я намерен находиться поблизости и не упустить своего шанса.       – Куда же делись все эти демонические «не ем объедки с чужих столов»?       – Вы слышали подобное от окружающих вас мужчин? Простите им их молодость и максимализм. После первых пяти тысяч лет их ждёт невероятное открытие: женщины – не еда, от них не откусить по кусочку.       – Тогда кто мы?       – Награда. Как я и сказал. Из тех медалей и шеврóнов, что сами принимают решения, на чьей груди засиять.       – Вóлак.       – Да?       – Вы слишком долго смотрите на меня. Он коротко улыбнулся, садясь ровно и прямо:       – Вы правы. Если не прекращу, поцелую, а это никак не вяжется с обещанной вам безопасностью, сказочная Дороти.       – О не-ет, вы и про ураган в Канзасе в курсе?       – Я годами в море и плох в матросских попойках, так что читаю всё, что попадётся. Книжки, газеты, личные переписки… - Вóлак смешно возводит глаза наверх, - …своего отца с Кроули.       – И что же пообещал волшебник страны Оз наместнику Манчкинов, чтобы тот убрал купол?       – Не обещал. Шантажировал. Не явно, между строк. Эрагон намекнул директору, что ему известно о судьбе некой «вазы», в стародавние времена изготовленной Фидеро специально для Его Величества Сатаны. И кто помог Милорду вынести ту из Эдема, ему тоже известно. Потому и предложил замять внутришкольный конфликт с отрядом и снять сферу.       – Ваза? Я сотни раз слышала про Кубок Крови, его изучают в академии, но ваза…       – Есть много магических ёмкостей. Фонтан Истины, Всевидящее Око, Чаша Терпения… Виктория, ну не хохочите вы так, а то я тоже начну, - мужчина широко, открыто скалится белющими зубами, - смилуйтесь над стариками, они давали названия этим предметам, когда в вашем мире ещё на мамонтов охотились.       – С Фонтаном Истины я знакома, такой стоит в кабинете Мисселины.       – Всегда знал, что вы – нарушительница порядков, и вас на нём проверяли.       – Всё куда хуже, Вóлак. Я спутала его с питьевым фонтанчиком.       – Не буду напоминать, что вы мне нравитесь, но галочку поставьте. – Мысль, что любого Тёмного легко впечатлить земной выходкой, кажется нелепой, но странно логичной. Уокер решает, у них вживлён подкожный радар идиотизма: сами себе позволить не могут, вот и радуются чужой глупости. – Всевидящее Око – это почти что ваш планшет или телефон с камерой, можно связаться с другим обладателем «гаджета» и поговорить с глазу на глаз.       – Дайте угадаю! Выглядит, как расписная тарелочка, только наливного яблочка не хватает?!       – Вы делаете успехи, - собеседник изобразил аплодисменты, - а Чаша Терпения – просто кружка. Испив из той, можно успокоить свои нервы и попробовать никого не прибить.       – Понятно, чашка-антистресс. – Вики готова ручаться, в Чертоге такая в наличии. Из неё свой кофе Сатана и хлещет.       – Но всё это – мелкие артефакты, Фидеро не имеет к ним отношения, а авторства принадлежат иным, менее известным заклинателям. Узнавать у своего отца, о какой «вазе» речь, я не могу по очевидным причинам. Я и их доверительную переписку с Кроули не должен был увидеть.       – Но раз ваш отец не уточнял у директора, что за «ваза», значит Азазель в курсе, - она, не мигая, уставилась на Вóлака, пока в глазах не защипало.       – Скорее всего. Мой родитель стоял у истоков возникновения Нижнего мира и становления монархии, поэтому… а-ах вы лисица, Виктория Уокер, вы же ждёте моей готовности выяснить эту информацию!       – Всего лишь подумала, - теперь её взгляд становится чистым и наивным, как у ребёнка, - что вам необязательно тревожить своего отца напрямую, раз есть доступ к его документам.       – Хорошо, что я только слышал о вашей матери, а то сравнения были бы неизбежны.       – Нет, - сухо отрезает Вики, - я – не она, хватит. Мы не учимся с вами вместе, не ходим дружной компанией в пятничные бары, вы никогда не прикрывали мою задницу за прогул у Фенцио, а я не утешала вашу девушку, перепившую Глифта после ссоры. – Она раздухарилась, становясь возмутительной нарушительницей покоя. Его покоя. – Вы хотите общения со мной… ай, к чёрту, ты хочешь меня, Вóлак, но я тебя не знаю! Все вокруг только и твердят, что полезными связями в Империи обрастают таким образом: пас – бросок – голевой момент, ты играешь, тебе подыгрывают или наоборот. Лёгкий кивок, кокетливое подмигивание, незаметно посланная улыбка… нужно бегать по кругу, напоминая хоровод, но я так не умею! Может, пока не умею, а, может, никогда не научусь. Между нами семь с гаком тысяч лет разницы, ты видел, как египтяне возводили пирамиды, как шумеры шумели, как финикийцы… о, Скифа и Церцея, да что они там делали?! Он подсказал восторженным шёпотом:       – Выращивали финики.       – Отлично! Пусть финики! Плевать на финики! Я не знаю, как мне действовать, когда мужчина, с которым я однажды потанцевала, говорит в лоб «Я доверяю вам и я вас хочу, но союзницей вы привлекательней, чем любовницей, потому что своя голова дороже, да и ваше сердце занято, но я готов быть покорным слугой, поэтому давайте поторгуемся с участием флирта на грани фола»! Доверяете мне и хотите того же?! – В своём запале Виктория скачет с «вы» на «ты», сама того не замечая. – Супер! Тогда заслужите моё доверие, сделав скидку на то, что выросла я не при дворе Людовига XIV, а в Америке! И в изящных пируэтах вокруг да около откровенно слаба! – Девушка хотела добавить что-то ещё, но лишь с шумом схлопнула рот: «Хватит! Достаточно обосралась, Уокер!».       – Ты.       – Что?!       – Давай на «ты», Вики Уокер из Голливуда, когда мы находимся не на публике. – У Вóлака появилась проблема – такой прямолинейности он ещё не встречал. – Я выполню твою просьбу, если это будет мне по силам и никак не дисскредитирует мой Дом. А так как я прежде всего капитан купеческих судов – считай, бизнесмен! – то есть и цена: при встречах с глазу на глаз мы будем говорить друг другу «ты». «Взять её в оборот было очень паршивой идеей, отец». Он потрясающе себя чувствует. Он ужасно себя чувствует. Он на грани того, чтобы влюбиться до беспамятства.

***