Завет

      – А что Морфей? – Девочка убаюкана мерным шёпотом, но ещё не спит. Чувствует, как гребень проходится по косам, как разглаживают каждый локон.       – Морфей хотел апельсин, а ему предлагали яблоки, пташка, - нянька вздыхает, думает о чём-то своём. Она – седая, почти полностью белая, и руки у неё пахнут стужей и гранатами.       – Я люблю яблоки, - с ненавистью представляя цитрусы, Ости сглатывает и морщится, как от кислоты на языке. Но желудок подводит, предательски урчит: вкусные сказки на ночь – плохая идея, сказала бы её мать.       – Ты – да, но Морфей… он – другой. И ему нужен апельсин.       – Почему все просто не могут любить то, что нравится мне? – Она широко, громко зевает.       – Потому что мир устроен иначе, пташка.       – Значит мне не по душе такой мир… - в ответ бессвязно бормочут: девчушка уже не в силах совладать с отяжелевшими веками, - дайтемнедругой…       Демоница проводила его взглядом в десятый раз за вечер и прикусила губу, тут же ненавидя себя за такую сопливую, романтичную мимику. Встречаться вот так, нос к носу, не в Школе, оказалось больнее, чем думалось. Он изменился за лето, возмужал, если можно так выразиться про и без того взрослого мужчину. Его черты лица заострились, становясь совершенными. Профиль и подбородок отныне рисовались высеченными из камня. Лишь мягкие ямочки на щеках выдавали что-то привычное, когда Люцифер благосклонно, добродушно улыбался. Плечи стали шире, рельеф рук – крупнее, бёдра – ещё ужé и сушé, а волосы заметно прибавили в длине. И теперь, каждый раз, когда ветер пытался поцеловать сына Сатаны, на лоб падала уже не пара прядей, а целый сонм.       – Святая Церцея, до чего он красив… - Наама, сопровождавшая её на Квазáр, совсем не помогала. – Ой. Извини! – Девушка тут же осеклась и начала молоть чушь, - я про Милорда. Как хорош в этом костюме. Какой кант… какая стать… какой… Ости?       – Я просто жду, когда ты замолчишь. Ей хочется, чтобы Люций подошёл к ней. Выделил. Однако демоница – не дура, самообманом заниматься: не как возлюбленный, не как любовник, но как товарищ. Пусть скажет что-то, что угодно, что снова позволит ей выстроить между ними мостки – натянуть тощую, верёвочную переправу, переболеть им окончательно и принять в новом статусе – дрýгом. Они ведь были неплохими корешами, если убрать лишнее. Теми, кто прикроет друг другу задницы.       – Я его убью! – Люцифер утирает разбитую губу и рычит на дверь, которой только что хлопнул. – Клянусь, однажды я его прикончу.       – Чем недоволен твой отец? – Ости ночевала в Чертоге в эту ночь. С удовольствием грела постель наследника, а утром заспалась и теперь в якобы спешных сборах. Это такой изысканный тип унижения в её адрес – требовать уходить на рассвете, но она приняла его, как правило, которое следует нарушать.       – Почему ты ещё тут? – Он переводит взгляд на девушку, гневно сверкает глазами и, наверняка, чувствует себя неловко: она опять стала свидетелем семейной «драмы» - как обычно. Драмы, где кое-кто не способен дать сдачи. Не физически, морально. Сатана пытается лепить из сына то, что хочет видеть, а сын – не глина, но заявить об этом прямо Люций просто не способен. И ей даже смешно от его избирательной инфантильности, в ней – её мстительное удовлетворение: «Я ломаюсь под тобой, а ты гнёшься в общении с батей».       – Давай вылечу, - мощная регенерация однокурсницы – её дар. Едва открыв его в себе, Ости устала выслушивать от учителей, что было бы неплохо рассмотреть карьеру целителя. Она – не та, кто жаждет спасать жизни и лечить болячки, но идеального пациента всё же обрела. Одного-разъединственного.       – Без тебя заживёт, - он зол и бычится, рыщет по огромному подоконнику в поисках вонючих, земных сигарет, а когда находит, с удовольствием затягивается, прикурив от пальца. – Тебе пора домой, Ости. В ответ кивают, но никуда не спешат:       – Помоги с платьем.       – Я курю.       – Тогда помоги, как докуришь.       – Используй чары.       – Я не буду тратить энергию на такую бытовую вещь.       – Тогда, блять, таскай сюда свою горничную, которая у тебя есть, или зови здешних серв. Я – не прислуга. Ты задолбала! Вы все задолбали! А ларчик просто открывался, мысленно усмехается Ости: Сатана в очередной раз указал своему наследию, что требуется сделать, и наследие сочится высокомерностью.       Она обожает это в нём – хрупкое, почти хрустальное тщеславие. С виду такое огромное, сияющее во мраке, словно гора или купол, который венчает острый, шинкующий в капусту шпиль, но расшатать тот несложно, если ты – один из тех, кто волнует сию махину. Если ты колышишь Люцифера. Он – идеальный сын своей нации. Гордец с улыбочкой, которая растворяет женское бельё, помпезный ублюдок, который знает, на что способен, какие чудеса творят его сила, ум, власть и деньги, не хороший, но и не плохой, совершенно особенный – мятежный, блудный, справедливый в своей особой манере.       – По-моему ты сам себя превзошёл… - она тяжело дышит в своей школьной спальне. Чувствует, как его голова приземляется на её бедро. Тянется к макушке ладонью, получает молчаливое, высочайшее соизволение трогать волосы, касаться кончиков чуть заострённых ушей – он же не отодвинулся. – Не знаю, зачем я это говорю, - Ости стало смешно до нелепости. – Кто вообще придумал, что нужно что-то говорить после классного секса?..       – Угу.       – Ты меня слушаешь?       – Не особо. – Люций жалеет, что раскинулся раньше, чем смахнул с тумбочки книгу. Но теперь ему не хочется разрушать момент: он с красивой, с по-настоящему красивой женщиной, которую буквально распирает от чувств к нему, хотя секунды назад он сам её распирал. И в этом до хрена много очарования.       – Отец прислал письмо, - она пытается стать хоть на каплю мрачнее, придать нужную окраску словам, но ничего не может поделать со своим счастьем – от макушки до пяток.       – Зепар научился писать? – Хмык и ответный рявк.       – Я доверилась тебе не для того, чтобы ты…       – Мы одни в этой спальне, демоница.       – Ладно, - он прав. И Ости плюёт на деланное возмущение, уплывает. Гребёт в чёртовом океане доброго предчувствия – топлёного, томлённого, созревшего на медленном огне – у их истории может быть продолжение. Может быть взаимность. – Думаю, за него писал сокамерник. Говорит, что всё отлично и что он, наконец-то, смог избавиться от нашей семейной крупности, потому что кормят в казематах тем, что не рискуешь пробовать.       – Ости.       – М-м?       – Мне всё нравится в твоей семейной «крупности», - в подтверждение слов он чуть щиплет её. – Я – не цербер, на кости не бросаюсь. Она вежливо, благодарно смеётся, подыгрывает. Ей говорили, деликатный смех – королевский смех, и девушка хочет верить. А ещё Ости очень хочет ляпнуть что-то глупое, в духе «Придёт серенький волчок и укусит за бочок», когда он перекатывается и тискает её до щекотки, но она такого не говорит – не с ним, не ему. Улыбается и думает – всё прекрасно, он прекрасен, она прекрасна и можно только диву даваться, насколько она влюблена.       Прошлый конец мая. Прошлая жизнь. Словно, едва начав книгу, автор разлюбил их тандем, зачеркнул там всё и выкинул в очаг. Знать бы в тот день, что осталось каких-то три месяца, когда эта татуированная нехристь окажется «врушкой», она бы не была такой ласковой, укрощённой. И на кости бросается. И способен смотреть, не мигая, целую пару кряду. И с непризнанными спит.       – Высочество, ты будешь это есть? – С нежностью взирая на телячьи щёчки в чужой тарелке, Голиаф перекрикивает гвалт в столовой.       – Что?.. – Он расковырял вилкой мясо, распотрошил его и теперь просто топил вчерашнюю корову в пюре. – Нет, не буду. На здоровье. – Пусть хавает. У Люцифера никакого аппетита и сложности с поворотом шеи, он не может отвести глаз от чужой, тонкой спины, увенчанной серыми крыльями, то и дело проматывая в мыслях события на парковке.       – Они орут, как на ярмарке! – Каин с шумом опускает свой поднос по соседству с Ости. – Что там происходит?       – Кафефтся, - прочавкал Голиаф, - Мимз объяфняет нофенькой дефочке прафила Чемфионата по Крыфобофству. В лифах! Словно в доказательство от «кормушки», где расположились первокурсники, раздался вопль, громко упал стул, а сама дочь Мамона взлетела вверх и изобразила, как сбивает крылом соперника.       – В «лифах» у них слишком мало объяснялки, - это был комплимент Ости. Каин даже головой мотнул в сторону декольте и одобрительно поднял большой палец. – Почему там внезапно сидят все? Он видит двух других непризнанных лузеров, цепляется за пару широких плеч – Астр и его темнокожий сокурсник, замечает стайку демониц – однокашниц Мими; даже Ади с его голубой, ангелоподобной лагуной – и тот там.       – Дочь Мамона склонна к театральности, - фыркает Ости. Она положила свою ладонь на спокойную, неподвижную руку Люцифера, и думает, что это очень по-собственнически, пока не поднимает взгляд. А когда поднимает, сталкивается с его профилем. Он не смотрит сюда, он и сам не здесь и, скорее всего, её касания Люций не почувствовал, весь поглощённый действом, что развернулось напротив. Вой нарастал, пока не превратился в коллективный гогот.       – Отдай! – Звонко визжит отпрыск ненавистной Ребекки Уокер, - рыжий, верни мне мои туфли, у меня и без того с ними проблемы!       – Непризнанная, это не туфли, а кубок по Крылоборству, и тебе ещё следует его заслужить! – Ади рвёт к выходу, дёргая Сэми, - даже если Содом в честь нас основали, это ещё не повод замирать соляным столбом!       – Просто я – командный игрок, - ускоряется ангел, - и прихватил сумку Мими. Грохот, гам, топот. Молодость, плюющая на обед. Девушки вскакивают и мчат следом, а дальше происходит то, что происходит. Маршрут к выходу проложен через их демонический стол, и Ости наблюдает собственными, до неприличия расширенными глазами, как Люцифер резко крутится на стуле и выставляет подножку под траекторию шумной Уокерской дочки. Но блондинка явно не планирует падать: замечает преграду, ловко ту перескакивая, сверкает пятками и оборачивается у самых дверей, чтобы показать ему язык. Ости готова клясться, она видела, как на короткое мгновение он приходит от этого в восторг. Ости готова биться об заклад, это начало конца.       Это многим позже она начнёт фиксировать всё остальное, вскрывая правду в ноябре, перед Чемпионатом. Это многим позже она станет свидетельницей их ебливых шепотков в стенах Школы.       – У тебя ширинка расстёгнута, - будто бы походя, словно не с разницей в пару минут из Оранжереи вышли.       – А у тебя соски́ под блузкой торчат, - случайное движение, неслучайное касание.       – Непризнанная, вижу, ты приоделась где-то кроме сэконд-хэнда, - он демонстративно громко кричит ей, идущей навстречу.       – Это не моя рубашка, сын Сатаны, - она пытается изобразить злость, отыгрывая в рамках роли, но актриска из Уокер – дерьмо. Потому что и сама мелочь – та ещё параша, - моя осталась где-то ночью.       – Опачки, - Наама тогда оживилась, стоило серым крыльям скрыться за поворотом, - и кто в этой академии позарился на смертную? Как тупо. Ости знала, кто позарился. Она знала, чья на непризнанной рубашка. Наблюдения сродни кубикам с картинками – если сложить в ряд, получится история. Но демоница раскидывает кубики по сторонам, парочку забрасывает далеко, в центр озера, другие – хоронит в тёмных углах памяти, третьи – просто скребёт, пока изображения не начнут тускнеть.       – Люц… - брюнетка осекается в темноте коридоров, видя, как незаметно он выскользнул со школьной кухни. Та граничит со столовой, но сейчас почти полночь, и делать там нечего. А ещё демоница знает, Люций – не тот, кто, проголодавшись, помчит за снедью. Еда для него – всего лишь топливо. Он мог есть и мог не есть, забыть про ужин, отодвинуть тарелку, толком ничего не распробовав, и с одинаковым выражением лица поглощать как изысканные блюда на балу, так и песочную коврижку десятилетней давности, поданную в академии в качестве комбикорма. Она прикусывает язык, не желая привлекать внимания и, одновременно, страшно на это рассчитывая. А потом совершает роковую ошибку – медленно, притаившись, волочится следом, - ненавидит себя, презирает, но всё равно следит. В зáмке тихо, младшие курсы спят, а старшекурсники пируют в поезде: демоны обмывают кубок по Крылоборству, ангелы топят поражение в Глифте. Ости и сама там была, но сидела тихо и горько, словно капитанская вдова на берегу моря, которое уже не вернёт любимого. Но на обратном пути «море» дало ей шанс. Молиться она не умеет. Ни Скифе с Церцеей, которых поминают все Бессмертные, ни Сатане, ни, тем более, Шепфе, но сейчас только это и делает. Сначала Ости очень сильно просит тех, бесконечно Древних и всё слышащих, чтобы Люцифер пролетел второй этаж без оглядки, направляясь к себе, выше. Потом, когда королевич свернул с лестничного пролёта точно на втором, чтобы прошёл мимо той самой двери, которая, как Ости знала, скрывает спальню Мими и ещё кое-кого. Наконец, когда сокурсник толкнул эту проклятую створку плечом и крылом, демоница молит о совсем уж постыдном: «Пусть кто угодно! Пусть сама дочь Мамона! Кто угодно, только не она. Только не та!».       – Это что, доставка счастья для голодающих студентов? – «Та» звонко хохочет, разевает рот и ни чуть не скрывается. Распахивает дверь шире собственных ног, стоит, закутанная в полотенце, и выглядит глянцевой, блестящей, лицемерно чистенькой. – Я буду звать тебя DoorDash , - Уокер выхватывает свёрток и тут же суёт туда нос. – Бисквиты? Серьёзно?.. – В голосе сплошное разочарование. Она выставила коленку и тем самым преградила проход. – И никакой мексиканской кесадильи? Колбасок чоризо? Чипсов? Самое несущественное препятствие из всех, но Люций – её Люций – потакает этой дурной, пахнущей мылом и смертью гадине.       – Радуйся, что я нашёл печенье, Непризнанная. – Господи, да он почти смеётся… - С тебя пара тысяч ливров.       – Какие-то не рыночные у тебя цены, адский сын.       – Монополия на королевскую доставку.       – А купоны с «Предложением дня» ты принимаешь? – Она мерзко хихикает, когда её буквально вдвигают в спальню. – Потому что таких денег у меня нет, а, после сегодняшнего разговора с мамашей, уже и не будет. Возможно меня вычеркнут из завещания. Отрекутся от родства. Или сдадут в детд… ах! Ости не видно, что он сделал, но дверь ещё приоткрыта и в тишине коридоров голоса звучат так отчётливо, словно эти двое тут, с ней, парой ступенек ниже.       – Придётся тебе отработать таксу альтернативным методом. Теперь он не смеётся. Говорит это тем хриплым, щекочущим наждачкой голосом, который сводит с ума. И не просто говорит, флиртует. «Он ей нравиться хочет!», - с вящим ужасом понимает Ости. Люцифер не просто заигрывает, не просто мурлычет, вплетая в беседу свой искусительный дар, он жаждет произвести на неё впечатление.       – Нет, мистер, я не такая, - и эта мелкая, белесая, лабораторная крыса ему не уступает, флиртует в ответ. Ости слышно, как шебуршит ткань, как что-то большое и мягкое – полотенце! – оседает на пол, как раздаётся чуть придушенный женский всхлип – он ведь сгрёб её и целует. – А, может, и такая… - несколько секунд спустя её тембр звучит поплывшим.       – Что у тебя на боку, Уокер?       – Где?       – На твоей охочей до проблем заднице. Сбоку.       – А-а, это шрам. Села на болт в детств… ай, мне щекотно, прекрати, большой и страшный серый волк!       – И не подумаю, - теперь она слышит визг, какое-то движение, словно через плечо перебросили, и снова его голос, - пора сводить дебет с кредитом.       – Ой! Ты меня укусил!       – Я тебя ещё и съем.       – Придёт серенький волчок и укусит за бочок?! – Уокер смеётся – живо, открыто, громко – как та, кто уверен, всем в этом мире нравится то же самое, что и ей. С тяжёлым, грозным звуком дверь захлопывается: может, он толкнул ногой, а, может, она, трепыхавшаяся в мужских руках, дотянулась. В общем и целом, Ости неважно, кто из них опустил занавес. Она трясётся от злости и стирает такие же злые, чёрные от туши дорожки слёз. Потому что это был её волчок. Это был её бочок. Просто вслух не сказала.       Понимать, что Ости добил именно этот фрагмент уродливой, противоестественной в её представлении мозаики чувств, что именно тогда она вылетела в сад через открытое окно, что именно там – тёплую, прокричавшуюся, чарами растирающую в пыль пару-тройку камней, - девушку заметил Фома, странно. Она ведь уже знала, что они спят, всё считала без слов, но на «волчке» посыпалась.       – Эй, - Наама теребит за плечо, - нас приглашают спуститься в Мрачный Дол. Всё и вправду готово. Обширный, неуютный, как сам герцог, двор, слуги и гости, порядочно захмелевшие под вечер, напоминают улей, что ещё недавно впадал в летнюю спячку, а теперь внезапно оживился и суетится. Знать зовут разойтись по паланки́нам, которые доставят до входа в Инферно, и девушки прыгают в один из таких.       – Я ни разу не была на Квазáре, - у подруги горят глаза. – В прошлом и позапрошлом тысячелетиях родители посчитали меня слишком маленькой, чтобы брать с собой. Что там обычно происходит?       – Кого-то сожгут, кого-то съедят, - Ости чуть сдвинула занавеску и внимательно вглядывалась в процессию. – Те, кто выживут, станут новыми драконоборцами. – Ни Принцами, ни Королями не пахло. Должно быть, эта семейка спустилась вниз раньше, как и сам Вельзевул.       – Съедят? – У Наамы изумлённые глаза. – Сожгут? По-настоящему что ли?!       – Это такой жутковатый билет в красивую жизнь для низших демонов. Получится объездить дракона, считай, ты в золоте. Не получится – в ладье.       – Кровавенько.       – Учредитель – любитель.       – Учредитель – не любитель, - Наама раздувает щёки, точно как герцог, - учредитель – профессионал.

***

      В своей семейной ложе Мими искрутилась многим раньше, чем начались поединки. И этим окончательно вывела из себя мать.       – Да что с тобой сегодня такое? – В полумраке, подсвеченном огромными факелами, Прозерпину почти не отличить от дочери. Обе – маленькие, юркие, черноволосые. И одеты масть в масть – огнеупорная одежда из драконьей кожи. Вечная, элегантная классика с прикрытой сексуальностью. Но это, скорее, про родительницу. Потому что ставка младшей сделана на сексуальность, которую нет нужды прикрывать. – Ты как на иголках.       – Они сидушки перебили, - девушка демонстративно вдавливает ноготь в подушку на своём кресле, - ужасно неудобно. У меня уже задница устала, ма!       – Сатаны ради, иди сходи куда-нибудь, найди своего отца, поной ему, если хочешь, - женщина схватилась за бинокль, - потому что мне нужно отсмотреть всех драконоборцев. Мы заберём трёх из тех, кто выживет, в копи на юге Мармóра.       – Ну и пойду, - крысится наследница. Начало Квазара обычно скучнее некуда. Драконов пускают самых спокойных, почти что ручных, а в центр колизея выходят парни, больше похожие на пастухов, чем на драконоборцев. И ни тебе погони, ни сражения с неистовой тварью, ни достойной смерти. Отца она искать не собиралась – и так понятно, Мамон в царской ложе, а её туда не звали, - поэтому Мими поднимается к самой вершине арены, схороненной в недрах Кругов, и вынимает фляжку, наполненную Глифтом. Мать, конечно, ничего ей не скажет, глотни она пойла прямо при ней, но посмотрит так, что лучше б заругала. Иногда Мими кажется, что даже татуировка в центре собственного лба «Всеките мне пожалуйста!» останется незамеченной. Родители, максимум, посмеются, отечески хлопнут по крылу и спросят, сколько подарков она хочет под Рождество – тридцать шесть или ровно сорок. Иногда Мими кажется, что ей не кажется. Здесь, на верхотуре, колизей смотрится рисунком из страшной, давно забытой сказки. Во-первых, они в горах, но в горах внутренних, утопленных в Первом Круге. Во-вторых, амфитеатр огромен, и даже отсюда брюнетке не хватает взора, чтобы видеть каждую его оконечность. В-третьих, никакого «потолка» – всё монструозно протяжённое, теряющееся во тьме и, от того, манящее. Единственный свет – костры, бликующие в тысяче биноклей. Их факелы не похожи на факелы, они – возбуждённые эрекцией обелиски с вечным, не потухающим огнём.       – Люций, куда мы идём? – Дочь Мамона совсем мелкая, земных лет девять, и она ужасно трусит плестись с мальчишками в темноту, но с недавних пор те, с кем она дружила всё детство, резко выросли и смотрят на других, старших девочек в Школе такими взглядами, которые она не замечала в свой адрес. Поэтому, когда Балтазар пролез в их семейную ложу и шепнул «Пойдёшь с нами?», она тут же согласилась.       – Не ссы, малышка Мими, - Принц Ада сформировал огненный шар, который следует за процессией импровизированным фонариком, - поднимемся вон к тому костерищу, покажу череп Калипсо.       – Кто такой Калипсо?       – Не такой, а такая. Они оказываются на одной из многочисленных лестниц, прорубленных в скале, которые вьются-закручиваются с сáмого Мрачного Дола, и натыкаются на пеших гостей и паланки́ны, запряжённые слугами.       – Ваше Высочество! – Перед троицей возникает ряженная мымра – не декольте, а бездна, плюс портки, что готовы треснуть на бёдрах. – Какая приятная встреча! Девушка расшаркивается реверансом, но давит улыбку, которая дочери Мамона не знакома. А дальше происходит нечто удивительное: Люцифер, минуту назад напоминавший ей того сосредоточенного и серьёзного мальчишку, ведущего их свору к очередному завоевательскому трофею, каким она помнила его с горшка, становится кем-то совершенно иным – широкие плечи, внушительный рост, первая щетина на подбородке и шаг вперёд, заставляющий старшекурсницу вжаться и упереться рукой ему в плечо.       – Как дела, Иранон? – Чёрт побери, у него даже голос изменился, а на лицах обоих таинственное выражение – хитрое, но это не хитрость, там что-то другое, непривычное. Наследник склоняется к уху дамочки и, как бы дочь Мамона не старалась настроить локаторы, говорит слишком тихо. Поэтому маленькая демоница не столько слушает, сколько смотрит: вот ладонь Люция, он сотни раз кидал той снежки, а, однажды, до синяка залупил навозом, но теперь эта ладонь – чужак, скользящий по женской талии, спускающийся ниже, сжимающий с такой силой, что девица издаёт протяжное «Ох!». «Правильное, выбей из неё весь дух! – Брюнетка злорадствует, вспоминает огромные, воздухоплавательные шары и сама хочет ткнуть грымзу иголкой или чем по-острее, - она всё равно старуха!». Впрочем, «старуха» девятнадцати земных лет не думает лопаться. И от гордости её грудь раздувает больше прежнего.       – Ты что, и её..? – Едва они остаются втроём, Балтазар прилипает к Люциферу.       – Ага, - на устах королевича необычайное самодовольство, - только ш-ш-ш! – Он прикладывает палец к губам и слегка кивает в сторону Мими.       – Что вы там обсуждаете?! – Демоница догоняет мальчишек и вдруг соображает, никакие они не мальчишки отныне. Каждый из них выше её минимум в полтора раза, и дочь Мамона считает, дело именно в этом. – Когда я стану с вами одного роста, вы обязаны мне всё рассказывать! – Она выставляет пальцы и тычет ими в Люция и Балтазара, понимая, что под рубахами парней давно уже не «кожа да кости», как любит бросать мамаша Ади, там твёрдые плоскости в клеточку, и Мими невдомёк, когда они изменились. – Поклянитесь!       – Клянёмся, малышка Мими, - юноши гогочут это хором и подталкивают её наверх.       – Так кто такая – эта ваша Калипсо?       – Самая большая самка дракона, которую ты увидишь.       – И она тут?!       – Частично, - Люций хмыкает, ускоряясь. – Она давно умерла, в Многовековую войну. Но её череп тут.       – А зачем на Квазаре нужен её череп?       – Чтобы огни не тухли.       – Все эти огни? – Оборачиваясь, дочь Мамона окидывает взглядом бесконечную арену, усеянную кострами.       – Да, все эти огни. Каждый зажжённый факел – драконья черепушка… Бу! – Он подтрунивает над ней, помогая перебраться с одной лестницы на другую. Летать на Квазáре запрещено всем кроме драконоборцев. – Боишься?       – Я ничего не боюсь! – Гордо заявляют окончательно дрогнувшим голоском. – А почему Калипсо самая большая?       – Не знаю, - он бросает это отстранёно, - уродилась такой. И, возможно, ровно поэтому на Калипсо летала его мать.       Выходить дальше, за пределы колизея и проложенных в скалах путей, рискованно, если, конечно, ты не Первородный. Поэтому в плутающем коридоре Мими ищет стрельню, ещё сохранившую занавеску. Она не только Глифт прихватила, она и сигареты взяла, к которым пристрастилась за лето. Дешёвое американское дерьмо с Земли. Но, дьявол, даже оно не рушит её светлый образ в глазах зефира!       – Ты что, куришь? – Дино выходит из ванны и принюхивается к воздуху собственной спальни. Вот и отлично, вот и славно, она даже окно закрыла, лишь бы эта вонь не выветрилась.       – И что с того?!       – Кури на улице, - он жмёт плечами – такой до оскомины беленький, что у Мими появляется желание затолкать ему всю пачку «Malboro» в глотку.       – То есть мне можно?!       – Мне… не нравится, - он неуверенно мотает мокрой головой, - но ты – взрослая девочка, демоница, и запретить я тебе не могу. Вот и отлично, вот и славно, вот и какого Лешего?!       Негромкое «Пс-с!» сбивает с мыслей, когда она петляет в поисках уединения. Дочь Мамона покрутила головой, но никого не обнаружила.       – Мими. – Из темноты. – Привет.       – Ты?! – Гнев при виде знакомого лица смешался с неявной радостью: будет интересно и она в эпицентре события. – Это тебе за сам знаешь что! – Подскочив в два прыжка, демоница прописывает мужчине пощёчину.       – Допустим, я заслужил. – Он улыбается, щурится: и без того узкие глаза визави становятся лукавыми.       – А это – за предательство короны! – Теперь девушка бьёт по второй щеке.       – Попустило? – Улыбка никуда не исчезла.       – Я ещё не решила! – Она шумно, драматично дышит. Замирает разъярённой Офелией, передумавшей топиться.       – Тогда поговорим, - Саферий буквально втягивает студентку за грудки в стрельчатый проём и дёргает портьеру, скрываясь от случайных свидетелей. Ему и так стоило пары седых волос пробраться на Квазáр в обход герцога. – Мне нужна твоя помощь.       – Я не помогаю предателям, - потому что помогать предателям Мими совершенно не нравится. Но вот стоять, прижатой к стене, гордо вскинув голову, ей, увы, по вкусу. – Радуйся, что не зову гард!       – Тогда… - он чуть склоняется, ведя носом по женскому лбу, и лишь сильнее зажимает в углу, - …помоги бывшему любовнику.       – Мне и вечности не хватит, всем любовникам помогать.       – А если не всем, но первому? – Он точно знает, он был первым. В свидетелях простыни, как бы Мими не старалась скрыть за энтузиазмом свою неопытность.       – Чего тебе надо, Саферий?       – Передашь моему отцу письмо? – От неё пахнет вишнями. До сих пор.       – Твой папаша гниёт в темнице, а Дом лишился имени. Как ты себе представляешь наше с ним свиданьице? – Демоница вцепилась в воротник. Кажется, раньше там были офицерские шевроны, но их сорвали и теперь под пальцами дырки былых заслуг. Бублик без бублика. Поэтому, исключительно удобства ради, она смещает ладонь на его шею – смуглую, желтоватую, обветренную. Такая кожа бывает у моряков, но в эту секунду и сам Саферий удивительно похож на того, кто попал с корабля на бал.       – Не знаю, Мими, - теперь, когда она ухватилась за него, он слегка подкидывает девчонку, отрывая от пола, - я не знаю. Но ты же везде пролезешь, для тебя не существует слова «нет» и закрытых дверей не существует. – Губы обоих дрогнули в понимании.       – Что в письме? – Возможно, это темнота играет злую шутку или воздуха здесь и впрямь маловато, но у неё приятно кружится голова.       – Хочу перед ним извиниться и попрощаться.       – Я его вскрою и прочитаю.       – Вскрывай и читай.       – Давай сюда.       – Послание?       – Нет, блин, присягу Адскому Легиону!       – Передашь? – Он пропускает шпильку мимо ушей, слишком занятый тем, чтобы скользить носом по её щеке.       – Постар…ах! Где-то на периферии сознания пролетает «ай-я-яй, как неправильно», но дочь Мамона ужасно занята, чтобы обращать на мысль внимание. Она яростно, с животной жадностью отвечает на поцелуй, буквально чувствуя – над головой зажглись тысячи софитов. И свет прожекторов ярче пламени Калипсо.

***

      Она смотрит на пергамент и не понимает, как начать. «Привет, Люцифер, в Цитадели стоит отличная погода, я попробовала септентирский мармелад и всё больше тебя понимаю. Кстати, слышал, мы женимся?» достаточно полно? Или письмо следует приправить парочкой проклятий и десятком матюков? У Виктории дёрнулся глаз. В очередной раз за минувший вечер.       – Это что?! – Уокер-младшая настигает Уокер-старшую в её комнате. Ребекка вышла из кабинета в гробовом молчании, переступив свиток, и выглядела той, кто знает – никакое пальцезагибательство не удержит дочь от просмотра брачного договора.       – Дело государственной важности, - женщина отстегнула тяжёлые серьги и бросила их в ларчик на столе. Затем отвлеклась на косметику, начала стирать макияж с лица и преумножила и без того затянувшуюся паузу.       – Обрати на меня внимание.       – Извини, но тогда мне будет сложно тебя игнорировать.       – Если убрать весь неуместный пафос про дело государственной важности, то что это, мама?!       – Если ты снова повысишь голос в моём доме… - серафим развернулась на пуфике – один глаз лишён туши и глубоких теней и делает из женщины кого-то моложе, зато второй всё ещё смотрится хищником, - …если ты снова повысишь голос в моём доме, я тебе всеку и выставлю вон. Сможешь потратить вечность на поиск другой, более подходящей под твои стандарты родительницы.       – Ты поэтому оказалась в Чертоге? – Студентка трясёт бумажкой, игнорирует выпад, но сбавляет и громкость, и тон. У неё нет желания ругаться и нет никаких сил корчить из себя ту, кому мать и задаром не сдалась. Она прилично наговорила ей в кабинете, и теперь немного стыдится.       – Не все спускаются в Ад, чтобы прыгать по членам.       – Рада, что одно другому не помешало. – Ладно, ей стыдно, но не слишком, не переусердствовала. В колеснице до Школы Люций намекнул ей прямым текстом – фактом от своей усатой сплетницы, от Рондента, - что её мамаша крутит шашни с его отцом. И к концу уикенда мысль допекла Уокер-младшую. В ответ мать поднимается и рассматривает дочь, как инсталляцию в галерее сумасбродных искусств. Что ж, экспонат можно переводить рангом выше: с пиратки слетела спесь чудачества, которая всегда заставляла действовать вопреки и на зло, хотя сама Вики изменений ещё не замечает. По привычке запрягает сани, поставленные на знакомые полозья, и пытается ехать, но градус «нехочушничества» уже не тот. Дочь выглядит деловитой, она одета в приличную, модную – из тех, что здесь в чести – одежду, заполнившую гардероб гостевой комнаты, и от девчонки, которая была только рада стыдить мать, бегая то в нелепом халате, то в форме прислуги, мало что осталось. Ничего, кроме норова.       – Знаешь, в чём наше отличие? – На каблуках Ребекка повыше дочери. Она оказывается сзади, откидывает длинные – надо бы их подстричь! – волосы, закрутившие свои кудрявые, летние, влажные романы, на плечо и обвивает чадо руками. – Даже по членам я прыгаю целеустремлённо, а ты себя лишь разок продала. Повезло, что удачно.       – Иногда я думаю, - собственное дитя каменеет в хватке, - будь твоя воля, ты бы торговала мной, как шлюхой.       – В нашей семье достаточно шлюх. – Спиной Виктория чувствует, мать улыбается. Деланно и холодно, но улыбается. – Попробуем слепить из тебя принцессу. Ей, конечно, всё разжевали. И про Капитул с подробностями, и про влияние «Вестника» и про её, Вики Уокер, образ в пользу массовых симпатий к Бонту. Нет, даже не так – самопровозглашённого Мальбонте.       – Поэтому порадуйся, - саркастично припечатала серафим, - что мальчишка в башне видел только тебя, в тебя и втрескался. А то жениться сатанинскому отпрыску на какой-нибудь Дженнифер.       – Радоваться? – На щеках Виктории сияет лихорадочный румянец. – Чему радоваться? Это же просто катастрофа, мама…       – Почему?       – Потому что я этого не хотела! Ребекка лишь плечами пожала, отходя в сторону, скидывая по пути платье и совершенно не стесняясь своей наготы в присутствии дочери:       – Согласись, неплохой урок, чтобы знать, чего ты хочешь. – Она выудила шёлковый, подбитый кружевом халат и закуталась в тот. – По крайней мере теперь ты понимаешь, что любое действие имеет последствия.       – А бомбардировка Капитула – это точно..?       – Точно Бонт?       – Ага.       – Несколько Бессмертных, уцелевших после допроса, добрались до городов в Верхнем и Нижнем мирах и подтвердили, что видели мальчишку лично. – К слову, Эрагон только после этих свидетельских показаний и подмахнул Указ, направлявший Небесное Войско в оккупированный град.       – Зачем им курорт? Там же ничего нет.       – Так ли ничего? Вики закусывает губу, хмурится, прикидывает:       – Торговля опиумом? Нет, слишком мелко. Может какая-то контрабанда на кораблях? Тоже не подходит. – Она припоминает, что основные торговые пути нелегального товара проходят через Эгзул. Она и сама видела эти суда без опознавательных знаков – галеоны со специей, рабовладельческие шхуны, бригантины фальшивомонетчиков с Зелёного Мыса… - Стоп! – Пониманием как накрыло. – Никакого товара… Им нужны сами корабли!       – Умная девочка. – Ребекка подошла к дочери и подцепила кулон в форме ключика, блеснувший на шее. – Ровно поэтому Небесное Войско, которое сегодня отправилось в Капитул, никого там не обнаружит. Они уже забрали то, за чем приходили. Чьё это? – Вопрос адресован цацке на шее.       – Ты про украшение? Отец. Его повесил отец, когда я была в коме. – Уокер-младшая в этом уверена.       – Милая, Пол, конечно, грандиозно разбирается в металлах, инженер всё-таки, - усмехается мать, - но на Земле нет мифрила, а твоя бирюлька сделана из него.       – Да нет же! Это серебро или, может, белое золото… - Виктория равнодушна к драгоценностям, но точно знает, платина папе не по карману. Однако мать манит дочь к туалетному столику и раскрывает до краёв полный сундук, как свидетельство роскоши. Ребекке такое не чуждо, и сейчас Вики отчётливо понимает, почему. Богатство придаёт уверенности, а, в случае мамаши, небывалой самоуверенности.       – Уверяю тебя, это мифрил. Смотри, вот моё обручальное кольцо. – Ожидаемо на самом дне, навсегда снятое в тот день, когда в её жизнь и в неё саму вошёл Винчесто. – Видишь разницу? – Кольцо было дешёвым – явное свидетельство неудачного брака. Но, по непонятной причине, оно дорого Бекке, раз до сих пор цело. Она и фамилию оставила, хотя сто раз могла соврать, что никакая она не Уокер, а урождённая Саммерс.       – Не вижу, - Вики честно присмотрелась, но принципиальных отличий не нашла. – Кольцо тусклее, но ты его не носишь и не чистишь. Разве не так? – В голосе соль и перец. Мать специально отвлекает её глупым трёпом?       – А Пол носит?       – Не снимая.       – Что ж, он всегда был слишком хорошим парнем. – Ребекка сама себе кивает, будто и не ждала другого ответа. – Сожми кольцо и попробуй сжать свою бирюльку.       – Всё одинако…ой! – Дочь чувствует разницу: от напора золото становится мягким, плавким, готовым согнутся, зато про ключ, венчающий шею, сказать такого нельзя.       – И кто же из Бессмертных спускался к тебе кроме меня?       Это не Мими. Соседка пару раз видела цацку в декольте Уокер и ни словом не обмолвилась, что это её рук дело. Дочери Мамона такое несвойственно. Скорее уж, та сделает баннер два метра на сорок метров, где в красках расскажет, как дарила свой подарок Спящей Красавице. Ади и Сэми? Сомнительно. Вот притащить и положить среди презентов огромный, розовый дилдак - «жаль, ты его не рассмотрела, мы хотели сравнить сатанинский размер, про который ходят легенды, у сведущего человечка!» - это да, это в их стиле. Дино? Он не был у неё, и это правильно. Оставался Люций, который, Виктория уверена, не врал, когда говорил, что не спускался. Да и сам ключ – слишком уж земная форма украшения, тут, в Империи, всё больше отдают предпочтение монументальности – геральдические лилии, драгоценные драконы, усыпанные камнями, серьги-люстры вроде тех, что носит мать. А ключик?.. Какой в нём толк?       – Твой ключ? – От живописной ситуации, порождённой фантазиями, истерически смешно.       – Какой ключ?       – Вот этот, на моей шее.       – И зачем я бы стал дарить тебе ключ? Для ключа нужен замóк.       – А вдруг это ключ от твоего сердечка, Люцифер!       – Непризнанная, если я что-то повешу на твою шею, - он гримасничает и умудряется оставаться сексуальным, - то это будет колокольчик, как для козы.       Кончик пера давно обкусан, но Уокер снова макает то в чернила и чертыхается, под рукой расцветает тучная клякса. Отправить ему только её и восклицательный знак, пусть первым напишет свои мысли? Сатана, вероятно, сделал то же самое, что и мать, - изложил положение вещей и то, как они намерены влиять на события. Читать содержание брачного договора, там, в кабинете, казалось чем-то ненастоящим, словно не ты, не про тебя. Случайный зритель, пришедший со стороны, что вникает в сюжетный поворот чужой истории. В буквах учёт всех тонкостей – традиции двух государств, из которых постарались слепить нечто цельное. Надо же, за неё отдают выкуп, какие-то земли и сумму в ливрах, которая Виктории и не снилась. В свою очередь мать, как законный и единственный представитель, гарантирует, что обряд пройдёт в Нижнем мире и по его правилам. А ещё это «не порченный товар», от которого хотелось зло, мстительно рассмеяться и раздвинуть ноги – вы поздновато опомнились, маменька, не следовало скоропостижно помирать в Нью-Джерси, дабы соблюсти мой целибат. И бумага под рукой слишком шершавая. И свет в спальне чересчур яркий. И чернила, разъедающие пальцы, дурацкие. Сползая по стулу, Уокер яростно, тяжело дышит, а потом мотает головой, словно не соглашаясь с кем-то внутри себя. Она уже с полчаса за письмом, в котором ни строчки – значит время на «пострадать от несправедливости» закончено, настало время действовать. Ребекка кинула спасательный плот: куцый, с дыркой в боковине, но до берега Виктория догребёт. На самом пороге мать настигла её своим «Заставлять я тебя не могу, не хочу и не буду. Ты знаешь всё, что знаю я. Решение за тобой». И улыбнулась, хорошо улыбнулась. Словно забыла спрятать собственные слабости, а любить чадо, по умолчанию, как раз одна из них.

***

      Очередной седой демон закашлялся на ступеньках, буркнул стариковское «Ну и накурили» и быстренько прошмыгнул к трибунам. Хотя – и Каин в этом уверен! – именно курильщики во всех трёх мирах всегда самые целеустремлённые ребята. Вы вообще видели, чтобы человек, желающий затянуться, встречал на своём пути препятствия? Да он в Тиморском шельфе прорубит брешь, если ему сказать, что отныне все курят с той, другой, ледяной стороны, и сделает это на сверхзвуковой, потому что курить-то хочется.       – Привет, Каин. – В перерыве между турнирами она его и настигла. – Как дела, Каин? – Курить расхотелось. Прямо раз и навсегда расхотелось. В принципе он только что достиг просветления и всё про себя понял: в глубине души Каин всегда был за здоровый образ жизни, который предписывал ему сидеть в родительской ложе и никуда не выходить. Блондин закрыл глаза, открыл глаза, воззвал к чуду, чуда не случилось, видение в лице Адель – дочери Вельзевула не исчезло.       – Ты видел, куда улетела его нога?! – Голиаф до сих пор под впечатлением, как последнего из драконоборцев растрепало на весь амфитеатр.       – Это ещё цветочки, - с видом знатока бросает Балтазар, - самая интересная часть турнира будет после антракта.       – А поговорите пожалуйста со мной, парни, - Каин вжался в скалу за спиной, делая несколько шагов прочь. – Очень надо.       – Это твоя война, братан, - качок хмыкает на ухо и отвешивает девушке кивок. – Привет, Адель.       – Оставим вас, - грязно давит улыбочку Балтазар и тащит Голиафа следом.       – Ты так спешно… - в хищном, факельном свете приближение Адель кажется чем-то неумолимым, - …покинул меня в то утро, - великолепно, здорово, десять из десяти: пигалица прижала его к стене и ещё две свои ладошки по сторонам упёрла. Упорная. Упоротая. – Я уже начала подозревать всякое.       – Какое? – Вышло сиплым свистом. Да так позорно, что Каин даже повторять вынужден, - какое всякое?       – Почудилось, что ты – трус, который боится моего папашу. – Удивительно, но то же самое, кровавое освещение теперь вершило иное колдовство: она вдруг показалась такой красивой, что ему стало чуточку неловко, что он сиганул в окно. Ну, подумаешь, убили бы его? Убили бы, запытали бы в Вельзевуловых казематах – не велика цена за столь напористую бабу. – Но потом… - ладонь Адель приподнимает и сметает его белобрысую чёлку со лба, - …я решила, что у тебя просто были дела, и ты не хотел опоздать.       – Нет. В смысле, да. То есть, дела были, и нет, не боюсь. – Что с его речью, бля? Он вообще из тех, кто сложноподчинённые предложения освоил раньше, чем пошёл, а сейчас не может связать и пары слов.       – Проводишь меня?       – Куда? – И зачем? Там уже стоит её отец, да? Наглаживает щипцы для вырывания языков или серпом в зубах ковыряется? Таинственно мерцает глянцевой лысиной и ласково щебечет своё «ась-вась»?       – Хочу подняться к верхнему костру. К Калипсо.       – Ладно, - словно в насмешку над мыслями молодого человека лысина Вельзевула сверкнула далеко внизу, в царской ложе. – Провожу. Он хватает Адель за запястье и тянет по ступенькам в многозначительной тишине. Это так глупо – ситуация в целом и его поведение в частности, - что Каин перестаёт ненавидеть любых преопасных родоков и переключается на себя. На фига он с ней связался? Ещё тогда, с таверны на Журском тракте. Красивых – пруд пруди, да и не её он масти. Дом Каина богат, но не так, что бы очень, знатен, но не чересчур. Они из тех, кого зовут середнячками. Низшая ступенька Высшей касты.       – Нам направо, - на каменном плато, сразу после лестницы, Адель берёт управление в свои руки. Перехватывает ладонь, сцепляет пальцы.       – Ты на месте. – Спустя ещё пару минут скитаний в полутьме, оба выходят в импровизированный зал, вырубленный в скале в форме балкона. В самой его глубине белизной костей сияет череп Калипсо.       – Вау! – Наверное, она здесь ни разу не была… впрочем, как и он. – Говорят, если подойти ближе, можно заживо спечься… - у пигалицы заворожённый голос, а свет гигантского пламени сделал её медные кудри бликующими, пышущими жаром, шевелящимися змеями.       – Угу. – Если совсем честно, то ему пиздец, как горячо. И про себя Каин на чём свет чехвостит штаны из драконьей кожи, что уже прилипли намертво. Пот, злость и ужас – лучше любой тренировки.       – Я читала, что на Калипсо в Многовековую войну летала Лилит. – Девушка выглядит восхищённой, а ещё той, кому нигде ничего не жмёт, не трёт и вообще нормально. – Дракониху доставили с Утёса Бесприданицы, и та никого к себе не подпускала, не давала приручить, но королева смогла. Перед тем, как погибнуть, Калипсо отложила кладку – всего два яйца, но высидеть их так и не усп…       – Стоп. – Её нагло перебили.       – Да, Каин?       – Ты меня на лекцию Истории Империи позвала, пигалица?       – Нет, Каин, - она развернулась, заслоняя обзор на костерище, и теперь вся, с головы до пят, была обрисована жутковатым свечением, - позвала тебя, чтобы кое-что сказать.       – Говори. – И он сбежит. Точно сбежит. Столько дел, столько дел, он не может задерживаться. Там и адрес надо менять, и внешность, и со стояком разобраться походя.       – Моя старшая сестра, - она покусала свои прехорошенькие губки бантиком, - очень любит решать вопросы с помощью отца. – Так, ладно, насчёт стояка это он поторопился. При упоминании Вельзевула желание как ветром сдуло. Надо бы запомнить этот годный лайфхак на случай важных переговоров.       – Я наслышан.       – Но я – не Елизаздра, - живо улыбнулась Адель, - и я устала от того, что со мной боятся водить шашни.       – Благоразумно опасаются.       – Хватит! – Она даже ногой притопнула. – Я просто хочу спать с парнями. С парнем. С тобой. Я по тебе сохла со времён младшей Школы, а когда заполучила, даже не насладилась трофеем как следует!       – Что?! – Пришлось ущипнуть себя, а то вдруг он просто бредит, сморенный болевым шоком, потому что Вельзевул уже вгоняет иглы под его ногти. Но нет, никаких лысых, огромных нелюдей на горизонте. Только эта не-папкина дочка, что споро расшнуровывает кожаный корсет.       – Каин – сын Клавдия, - верх своего наряда, больше не стянутый шнурком, она просто дёрнула к талии, - если ты сейчас же не трахнешь меня, я впервые нарушу свою заповедь «Никогда не плакаться отцу» и нажалуюсь на твою персону. «Специалист по пререканиям и дешёвому шантажу!», - уважительно ухнуло в голове другого специалиста по пререканиям и дешёвому шантажу. Ухнуло-то оно, конечно, ухнуло, но не отрезвило. И пока мозг блондина пребывал в чёртовом смятении, руки решили действовать. Стена? Отлично. Прекрасно. Великолепная стена. И эта её грудь аккуратными, вздёрнутыми холмиками – он же не Люцифер и не Балтазар, чтобы западать на молочные фермы, у него как-никак вкус, врождённое чувство элегантности, идеальные манеры…       – Бля-я-ять… - обладатель идеальных манер простонал это, входя сзади. Адель, прижатая к камням, с задранной юбкой – такой чёрной и такой кожаной, что кажется, драконью шкуру освежевали пару часов назад, была до похабности гостеприимной, - ты что, трусов не носишь?..       – Сняла их в нашей ложе, - она шипит это в собственный локоть, потому что крикливая и стонет так, что бордели позавидуют, - стоило бате отвернуться.       – Вот ты сейчас вообще не в кассу, пигалица…       – А ты заткнись и еби, - с изяществом высочайшей знати бормочет её распалённый рот.

***

      От первого погибшего на арене осталась лишь горстка пепла, убирать которую бросились черти. Маленькие, чёрные, с копытами и хвостами – забавно, что именно их земная культура воспроизвела максимально точно. Этакая насмешка над Высшими в пользу низших.       – Э-э-эх, - у Вельвезула даже «эх» громче нужного, - а начал-то как хорошо!       – Не льсти ему, герцог. Плохо начал – плохо кончил. – Сатана равнодушно пожимает плечами, рассматривая в бинокль драконоборцев под зрительскими трибунами. Демоны в импровизированном загоне защищены едва заметной полусферой, драконам туда не прорваться, зато вид им, потенциальным победителям, но, скорее, будущим трупам, открывается роскошный.       – Моя старшенькая, - когда распорядитель Квазáра говорит, двигается не только рот – ходуном ходит всё, что есть на лице, щедро украшенном жиром, - как-то помладше, в прошлые игры, втрескалась в одного драконоборца. Всё смотрела на него, смотрела, глаз не отводила. Но паренёк с гнильцой оказался, - Вельзевул улыбается заточенными акульими зубами. – В Квазáре выжил, в моём Доме – нет.       – С дочерьми всегда сложно. – Король жалеет, что Мамон уже ушёл, но изображает понимание, глумливо косясь на сына: мол, не возгордись, кровопийца. – Мальчишка что? Ушёл утром, вернулся вечером живой, уже молодец. А у девушек вечная куча «потому что» и все – под настроение. Сегодня она в прекрасном расположении духа, потому что влюбилась. Но завтра – в ужасном, причём ровно по той же причине.       – К слову о сыновьях. – Ногти Вельзевула заточены так же остро, как зубы. И пару раз, ещё в детстве, Люцифер видел, как герцог доставал огромную, кривую пилку, увенчанную гербом своего рода, и проходился по маникюру. Лишь многим позже сообразив, не пилка это, а серп, это им он всё затачивает. – Молодой лорд ещё не думал о выгодной партии? – Он обращается к Сатане, но зыркает на королевича. – Остался последний год и, ась-вась, прощай Школа, да, Люций?       – Всё так, герцог, - в принципе понятно, куда этот жирдяй клонит, но подыгрывать ему Люцифер не собирается. – Потом планирую экспедицию к Тимору, – не меньше десяти галеонов до самых льдов, трюмы – полны Виктории Уокер, дочери серафима Ребекки. – Вряд ли котировки моих акций снизятся за следующие двадцать тысяч лет.       – Твоя ценность, молодой лорд, только вырастет. А бабий срок покороче будет.       – Что ж, возьмёт в невесты кого помоложе, - отец странно хмыкает, но тут же кивает в центр колизея, - начинается. Словно в подтверждение горн возвещает о начале нового боя и на арену выходит мальчишка, чьи щёки ещё не тронуты щетиной.       – Он точно совершеннолетний?       – Уверяю тебя, молодой лорд, ему за полторы тысячи вёсен. Маленький, щупленький, парень похож на лёгкую добычу не то что для дракона, для любого из гард. Но раз поставлен во вторую часть Квазара, значит что-то умеет. В бинокль Люцию хорошо видно, у драконоборца сосредоточенное лицо не из пугливых и к своему Толстобрюхому Рогачу он правильно заходит слева. Демон и сам бы выбрал такой маршрут, потому что видел, как тварь вытащили на арену. У дракона заплыл глаз, возможно запёкся от пламени другого хищника, значит с левой стороны слепая зона. Когда мальчишка добирается до поводьев, вольно лежащих на боку, амфитеатр замирает. Это тот момент, когда ты либо в «дамках», либо в банке – той самой, куда сгребует прах и пепел, чтобы передать семье.       – Э-э-эх, - и снова это «эх», - не видать нам сегодня шоу! Рогач не реагирует на чужие прикосновения, ведёт себя, как объезженный, и паренёк легко взлетает в наспех приделанные козлы и седлает дракона. Животное брыкается для галочки, нехотя, будто со всадником они давно условились о договорняке. Шатаясь, зверь клонится в одну сторону, перебирает коротковатыми для своей туши лапами в другую, сильно забирает к трибунам, и вдруг… Это «вдруг» Люцифер не столько видит, сколько чувствует. Сначала раздаётся женский крик – одинокий и пронзительный. Какое-то слово, которое тонет в общем шуме, но его приносит многократно усиленное горами эхо: «Сфера!». Вдоль одной из трибун, где расположились знатные ложи и ряды для гостей попроще, отсутствует защитный купол. Мальчишка поднимает тварь, взмывает им в сторону оголившегося участка, направляется со смыслом – в пасти дракона коптит-чадит пламя, готовое разорваться оранжево-синим, пока, внезапно, животное не шарахается обратно, напуганное страшным грохотом. Грохот Люций слышит уже в полёте, он сорвался с места, едва дракон замер и обмяк в воздухе. Инстинкты сработали быстро – нужно убить всадника и перехватить поводья, иначе одна шестая колизея вернётся домой в спичечных коробкáх. Ища источник шума, демон крутит головой и тут же натыкается на отца. Встав в ложе, Сатана складывает замысловатую фигуру из пальцев, явно используя чары. В эту же минуту звук, с которым где-то на полюсах снежные шапки сходят с вершин, усиливается и злополучную трибуну накрывает каменной крошкой. Точно перед зрительскими рядами падает преграда – массивный кусок скалы сверху. Наследник фиксирует, как бегут-взлетают гарды, слышит детский, перепуганный плач, ахи-вопли и снова утыкается в папашу взором. Сатана страшно величественный сейчас, в эту секунду, и ещё он смотрит в ответ и едва заметно, с молчаливым благословением, кивает. Гард Люциферу не опередить, их королевская ложа расположена высоко, но офицеры тратят время, соображая, как приблизиться к парящему, ставшему неуправляемым дракону, а демон уже видит решение. Спускаясь к кромке арены, он выхватывает одно из копий, щедро натыканных вместо ограждения, и метает твари в глаз. В слепой. В левый. В цель.

***

      – Ты планируешь молчать?       – А мне нужно тебя похвалить? – В коридорах Чертога, в заповедной темноте, появляются две фигуры, которые легко спутать. – Молодец, что умеешь кидать копья. Это одна из тех наук, которым тебя научили благодаря мне и моему положению.       – Кто этот ублюдок, оседлавший Рогача? – От иронии Люций отмахивается, а то это затянется надолго. Они оба хороши в пикировках, поэтому проще игнорировать. Квазáр продолжился, несмотря на происшествие. Усиленным чарами голосом Сатана объявил о драконьем недуге, пока охрана уводила всадника. Среди гостей ни одного пострадавшего, да и отцовский бас подействовал успокаивающе. – Он целенаправленно вёл тварь на зрителей. Опять же, сфера… разве это не одна из приоритетных задач герцога?       – Зайди, - родитель кивнул на дверь кабинета, - поговорим.       – Итак. – Наследник опускается в кресло, закидывает ногу на ногу и только потом замечает, за своим столом отец раскинулся так же.       – Сфера – приоритетная задача герцога, ты прав, Люцифер. И в его застенках уже пытают мальчишку, который вздумал выкрикивать лозунги, прикрываясь именем Мальбонте.       – Заговорщик?! – У него двинулись желваки. Парня увели быстрее быстрого, но отец и Вельзевул заглядывали к тому по завершении турнира.       – Скорее, любитель-одиночка.       – Почему ты так спокоен? – Сатана и правда само умиротворение. Он расслаблен, даже добродушен.       – У меня нет причин беспокоиться. Мальчишка полагал, что исполняет волю своего кумира, но выполнял мой приказ.       – Что?..       – Как ты мог заметить, герцог стал очень частым гостем в нашем доме со всем своим рассадником наструганных дочерей. Мне требуется объяснять, что это напрямую связано с твоей персоной?       – Не требуется, он хочет женить меня на старшей.       – Думаю, мысль тебе не симпатична. – Отец улыбается, замечая, как Люций закатывает взор. – Ровно поэтому требовалось дискредитировать Вельзевула, но не порочить его имя. Не объявлять во всеуслышание, что распорядитель игр не уследил за сферой. Заодно презентуя какого-то там, никому неизвестного Мальбонте вполне осязаемой угрозой. Капитул – это далеко и не имеет к нам отношения, о нём сегодня поговорят, а завтра забудут, скажут «Пусть ангелы сами разбираются, по бумагам непризнанный город принадлежит им» и окажутся правы. Теперь опасность пришла сама, у неё есть имя, есть вполне человеческое лицо и несколько тысяч горожан сегодня его увидели.       – Ты угробил с десяток слуг и низших, схороненных под завалом, чтобы легализовать грязнокровку в Аду?       – Я никогда не недооцениваю соперников. Нам нужно, чтобы мальчишку опасались, чтобы из мифического, потенциального врага он стал врагом государства. И герцога тоже требовалось поставить на место, сейчас Вельзевул будет сама кротость и покладистость, будет благодарным, а, значит, поддержит любые решения дворца.       – У меня чувство, что мы дошли до сути. – Что-то внутри страшно напрягается. – Какое решение дворец собирается принять?       – Ты женишься. От удивления сын подавился вдохом и шумно выкашлял:       – Нет.       – Подожди.       – Сразу нет. Никаких вариантов. – С кресла он поднимается, чтобы уйти. Возможно даже из замка убраться, потому что его папаша, очевидно, душевно болен.       – Сядь на место, щенок, и послушай меня. Приказываю, как Король.       – Я не женюсь. Нет, нет и нет. Не существует вариантов, где я скажу да. Тебе придётся отрубить мне ноги, чтобы доставить к алтарю, вырвать крылья, чтобы я не улетел, и отпилить руки, чтобы не уполз.       – Считаешь, Виктория Уокер будет верной женой такому калеке? Теперь сын даже не закашлялся, просто выпучил глаза и тряхнул головой в изумлении:       – Виктория… что?!       – Серафим Уокер была на капитульском тракте, потому что мы обговаривали брачный договор.       – Я думал, ты её трахаешь. – Он списывает эти слова на шок, потому что за такую прямолинейность в былые годы папаша мог и пальцы переломать.       – Я её трахаю, но это не мешает мне заниматься делами. Так что тебе есть, чему поучиться, Люций. Спустя час, когда сын покидает родительский кабинет, ноги сами выносят во двор. Сон для слабаков, полагает королевич, летя на площадь, с которой можно телепортироваться. Он знает из короткой пятничной записки Уокер, она в Цитадели. И очень надеется, что за время пути к нему вернётся дар речи.