Завет

***

      «Сила твоя не ведает границ. Чудеса твои – есть чудеса самого Создателя. Волосы твои черны, как смоль, а кожа бела, как первый, самый чистый снег…», - Маль высморкался. С посещения Фарисея минуло двое суток и здоровье мужчины шло на поправку. Ноги больше не мёрзли, словно на дворе не конец августа, а самая лютая зима, а желудок не сводило рвотными позывами. Из всех неудобств остался один насморк, делавший его речь гундосой и хлюпающей. Очередное письмо Бонт отложил, не стал дочитывать. Достаточно с него «испанского стыда», как говаривала Девушка С Именем. Это, конечно, Зигза расстарался. Пустил по Эдемскому лагерю слушок, дескать, впору писать прошения на имя верховного лидера, авось прочитает. Ну Мальбонте и сел за пришедшую почту. Поначалу даже вдохновляло – и все-то его любят, и все-то от него млеют. Но чем больше проглатывал строчку за строчкой, тем больше замечал лизоблюдского однообразия. В первых абзацах всегда подобострастие: красочные эпитеты и десятки комплиментов. Затем какая-то простенькая вводная в духе «Мощь ваша несоизмерима, но знавал я одного вола, чья сила богатырская на не паханном поле так же не ведала границ. А звали моего вола Юзóй. Мы его с младенчества растили в тепле и в хлеву, да только не выдержал Юзá дальнего перехода, когда мы с семьёй явились к вам с окраин Адских Пустошей…». Дальше совсем уж понятный, всем наперёд известный финал – слёзно просят вернуть им утраченное хозяйство в лице скота, потому что уже присмотрели неплохой полевой участочек прямо тут, возле Метатрона. Восторг сменился недоумением. За тем явилась злость. Они – не коммуна, не летний лагерь ремесленников, не ярмарка крестьянских профессий. Под свои знамёна он призывает народ сражаться с несправедливостью нынешней системы, а не засеивать земли. И не так уж черны его волосы, если на то пошло! С каждым проглоченным прошением Бонт всё острее осознавал, ему очень нужно, чтобы люди, его люди, примкнувшие к нему Бессмертные, знали, за что они борются. И за кого.       – Не помешаю, ваше превосходительство? – Áйша похожа на трель колокольчиков. Маленькая, угольно-красивая, с совершенно волшебными глазами – голубовато-белесыми на чёрном лице. Свою любовницу – хотя Саферий и рекомендовал называть девчонку «фавориткой», убеждая, что это подчеркнёт его властный статус, - мужчина не видел уже больше недели. Сначала Áйша была на задании в Горах Основателей, а потом случилось то, что случилось, и даже хорошо, что она не являлась без приглашения. Или её к нему не пускали… всё одно – тоже к лучшему.       – Привет. – Зелье пилигрима творит чудеса. Бонт не думает про Викторию Уокер с первого приёма снадобья. На вкус, как коровьи лепёшки, и потом минут пять голова трещит, но оно того стóит. – Не помешаешь, заходи. Я соскучиться успел. Он улыбается – бесхитростно и простодушно. Áйша либо и впрямь в него влюблена, либо такая толковая актрисуля с адских земель, что у него полное право есть истосковаться по чужой, хорошей игре.       – Сидишь, как бобр в своей норе, превосходительство! – Её «чертячьи» руки взлетают вверх, ощупывают края пледа, которым он укрылся в своём кресле, сметают одело, добираются до полов халата. – Тысячи одёжек и все без застёжек. Так не хорошо, - качает макушкой, ахает словно чья-то маменька, - так только хуже.       – Почему хуже? Греюсь я, озноб, все дела…       – Нельзя озноб! – Áйша не понимает некоторых слов, слишком они земные и современные для неё – для простой девчонки с дальних оконечностей Инферно, - вот и склоняет, как Шепфа на душу положит. – Болеть будешь дольше, мой господин. Потеешь ты, поту нужно выходить и испаряться. Сквозняк дует – кожа сохнет. А ты замотан по самый нос, окна законопачены, да и пахнет тут… - она повела своим крошечным африканским носом пуговкой, - …плохо, в общем, пахнет! И бросилась раскрывать единственную скрипучую створку. Вышло лишь со второй попытки, но уверенности у демоницы – хоть отбавляй. Со всей непоколебимостью Áйша тут же тянется через стол к Малю и норовит забраться под одеяние.       – Не сегодня, ладно? – Он соскучился, он рад её видеть и непривычно восторгается женской суете, однако сил на нечто большее сейчас не сыскать. – Но ты посиди со мной, не уходи. Расскажи, о чём судачат в лагере. Демоница улыбается и кивает. Потом пристраивается в шаге от его ног, залезает в нишу стола, крепко-крепко прижимает к себе короткие пухлые колени, стискивает те ручонками, сверху пристраивает подбородок. Живописная до жути: чёрный, гладкошёрстный котёнок, который никогда не превратится в гибкую пантеру – ростом не вышла.       – О тебе говорят. О девице той, что замуж вышла. – Сама Áйша малограмотна, но в ополчении хватает образованных мужей и женщин, а те, в свою очередь, добывают прессу. Что-то где-то услышат, что-то где-то перехватят, вот и сплетни. – Посмотрела я картинки с ней… ну те, что на листках с буквами печатают… ни кожи, ни рожи и жопа с кулачок. Жердь, а не девчонка! – Под столом лазурным огнём сверкнули радужки. Приятно согрели ревностью. Мальбонте аж приосанился. – Кожа у девушек должна быть чёрная, чтобы солнца и труда не боялись, бёдра – крупными и большими, чтоб споро рожать сыновей, а ножки коротенькими… это чтобы на земле стоять крепко! – Áйша заговорила чужим зазубренным текстом. Может, это её в детстве мать науськивала или бабка или вообще повитуха какая деревенская… не так уж и важно.       – Ну, выходит, нашёл я себе идеальную девушку, - он усмехается в её подстольный «плен».       – Выходит, да, мастер, - она быстро выдёргивает ладошку вперёд и касается пальцев его ноги, щекочет. – Я тебе много-много сыновей подарю, ещё больше, чем ты, гибридов. Это она про крылья, соображает Бонт: он не уследил в одну из ночей с Áйшей, случайно смахивая амулет. Так привык к цацке, что окрашивало одно крыло демоническим красным, что перестал чувствовать вес цепочки. Иллюзионист фигов. Уездный фокусник с дырявым цилиндром, из которого давно сбежали кролики.       – Про крылья тс-с-с! – Для наглядности мужчина приложил палец к губам. Саферий и Ко, естественно, знают, что к чему, но в лагере и «на потеху толпе» образ должен оставаться неизменным.       – Помню-помню, - отмахнулась девица, - но в конуре твоей только ты и я. И я, Áйша из Пустошей, знаю, что крылышки твои, мой господин, ангельские, потому что от одного из родителей ты унаследовал больше ангельского. «Или больше физиологии», - это ему Фарисей так сказал. Ещё один трюкач, «дутый» слепой. Нет, с глазами всё по честному, пилигрим и впрямь ничегошечки не видит, но как-то быстро смекнул, какое у Маля истинное оперение.       – Завязывай! – Одёргивает шатен.       – Не впадай в ярость, превосходительство, - теперь она гладила ему стопы и смотрела огромными глазами-блюдцами. Под столом не осталось ничего, кроме этих светлых глаз. – Всего лишь говорю, что я – урождённая демоница. Значит сыновья наши будут ой как крепки!       – Адский коктейльчик, угу, - почему-то стало смешно. Мальбонте живо представил ситуацию со стороны: на нём даже трусов нет, сидит в одном, провонявшем болезнью и настойками халате, в древней, заброшенной столице, которую даже птицы по окружности облетают, готовый спалить этот мир за собственные идеалы, а идеалов – кот наплакал. Но от него хотят рожать сыновей.       – Эй, чертёнок, вылезай из-под стола, - он встаёт, скрипя коленями – залежался и засиделся, когда планировал «умирать», - детей не обещаю, но я соскучился по тебе больше, чем мне казалось, - и сбрасывает халат. Идеалов не существует, он понял это несколько дней назад. Поэтому работать Мальбонте будет с тем, что имеет. И прямо сейчас гибрид планирует иметь Áйшу – маленькую, угольно-красивую, с совершенно волшебными глазами – почти что серыми на чёрном лице.

***

      Он часто проделывает этот трюк. В последнее десятилетие – чаще обычного. В ночи ярмарочная площадь напоминает походный лагерь. Лавки – палатки – они зачехлены, окурены дымом, в него и кутаются. Если добавить костры и сгорбленных людей, картинка оживёт его собственным прошлым – когда-то это место выглядело ровно так. Впрочем, небезопасное время суток стёрло с шахматного поля любых свидетелей: торговцев и покупателей, гуляк и пьяниц, гард и шлюх. И последние, наверняка, проводят время вместе, игнорируя служебный долг. Странным образом Сатану полностью устраивает положение вещей в этом мире. В его мире. В Нижнем мире. Следы чужой крови на руках спекаются первыми, потом наступает время кожных ожогов, боли в крыльях, поджаренных лёгких, ноздрей, забитых пеплом. Лишь спустя полчаса после того, как он оказывается на поверхности, регенерация исправляет несовершенства. Приводит к привычной элегантности. А остатки золы на глухом, чёрном бадлоне и темнеющие разводы на скулах он сохранит, как элемент маскарадной ночи, которую затеял в продолжение кровавого ужина.       – Ты почему в саже? – Это первое, что она произносит, замирая на пороге. Заранее известная роль, которую исполнят на бис. Ждала? Ну конечно ждала, хоть и давит театральный зевок. Ребекка из тех женщин, кто будет во всеоружии двадцать четыре часа в сутки, отрепетирует мириады диалогов и заготовит шпильки и иголки… ответственная, в общем, девочка. «Ответственная девочка» упирается взглядом в фигуру перед собой и упивается нелепостью образа. В некотором смысле она – его заложница, которой толком и не выйти, не прогуляться по столице, не сделать покупки в салонах, не поболтать с модисткой. Поэтому свои маленькие радости Уокер находит в чужих запачканных манжетах и с удовольствием морщится, недовольная всем сразу: визитом, гостем, запахом дыма – всё ей не по вкусу, всё не нравится. И это нравится.       – Будешь ругать меня, «мамуля»? – У Сатаны кривая, безумная улыбочка парнишки, который прыгал по лужам на зло. – Не делай вид, что я тебя разбудил. Я предупреждал.       – Не знала, что предварительно ты решишь подраться с собаками за еду. – Серафим в сорочке, да и время неприличное. Приличия – не для них. Сверху наброшен тяжёлый халат. На зелёной парче миллион оттенков золотого – тон в тон к волосам с крыльями. Сумрачная роскошь, выпяченная наружу наравне с грудью. Но сидит халат, как на корове – седло. Слишком большой для хрупкого тела. Пояс сковывает, стягивает, лишь сильнее подчёркивает разницу. Ей, должно быть, жарко. Не комфортно. И эта мысль приятно сосёт под ложечкой. Ребекка в упаковке – как сыр в просаленной бумаге, брошенный на солнцепёк, будет держаться до прозрачности, но в конце концов потечёт. – О, прошу простить меня, Ваше Величество. Может быть вам нужна ванна, Ваше Величество? Моя Лукреция как раз вышла из комы, в которую впала, завидев вас, Ваше Величество, и с радостью наполнит то корыт… Яд, увязающий на языке. Прерванный сарказм. На её белой, мраморной шее мурашки от рук: Сатана сгрёб белобрысый загривок и заткнул уокерские губы быстрее, чем эта хтонь разродилась иронией. Он чувствовал себя пьяным, пока летел – избыток кислорода, осязаемые толчки электричества, - и думает, что имеет право на подарок. Когда он появился на свет, вокруг был лёд и тёмный, зимний полдень. Гневное море билось о берег проклятьями. Песка отсыпали мало и тот тускло, вулканически блестел среди камней. Сплошные клыкастые скалы – побольше, поменьше, по-опаснее: вдоль фьорда те повсюду, куда ни плюнь, как щетина на подбородке. Суровая, хрустящая настом природа – скорее всего Мурсия. В его памяти сохранился отпечаток Тиморского шельфа и ощущение скользкой наготы. Он был первым созданным Бессмертным и не был младенцем. Ближе к отроку, а то и к подростку. Чудак-благодетель, что, позднее, представится Шепфой, восхищался до ребячества, пока Сатана не сказал ему «Мне холодно и мне это не нравится». Не те слова, которых отец ждёт от первенца, но пресловутый божок восклицал с обожанием: «Удивительно, как резво ты познал всё сущее и смысл речи!». У Ребекки кожа обманщицы. Она всегда лжёт, мерцая призрачной, ледяной белизной расстояния и закипая под пальцами. Здесь, сейчас эти пальцы заходят до ненужности далеко – грабят. Она отвечает на поцелуй, как женщина, которая хотела встретиться. И не существует ни единой причины оставлять её в халате, в сорочке, в одиночестве…       – Я пришёл не за этим. – Сатана отрывается так же быстро, как клеймил секунду назад.       – И потому мы сосёмся? – Её глаза презрительно закатываются к потолку. Но воображение живо рисует всё остальное – иное, с другой начинкой сумрака: поплывшие зрачки, влажные губы, мокрые, круглые бёдра, алеющие от его шлепков, кончик высунутого языка… «Как так получилось, что он до сих пор не раздвоился, Уокер?», - напряжённая, пульсирующая… сгусток энергии. И хочется утопиться в этой чужой жизни. Сожрать ещё одну, раз уж ночь такая выдалась.       – У тебя на лбу написано «Трахни меня». А как и куда именно, я уже в декольте дочитывал.       – Хах, - ей не смешно, - давай ещё задницу покажу, там как раз сообщается, что тебе следует пойти вон. Прочь из моего дома.       – Вечно норовишь раздеться наедине со мной, - он посылает наглую улыбку. – Но есть нюанс. Это мой дом.       – Ты пригласил меня и мою дочь. Ты гарантировал защиту и кров. Ты не можешь попрекать своим же гостеприимством. Я либо живу тут и тогда это мой дом, либо…       – Что «либо», Ребекка? Какие ещё есть варианты? – В гостиной Милорд рушится на диван и расставляет ноги так широко, как это делают уверенные в себе мужчины. До паскудства самоуверенные.       – Никаких. Доволен?       – Тогда примирись, что тут всё моё. Город, дом, даже ты здесь – моя. – Теперь Сатана не смотрит, изучает мыски своих ботинок, как нечто грандиозное, излучает снисходительное спокойствие.       – У меня нет других вариантов, мне негде скрыться. – Её голос отдалился. И он с удивлением сообразил, что серафим направляется в коридор. – Я потеряла место жительства, доверие и, скорее всего, работу. Но это не значит, что я потеряла себя. Проходит не меньше получаса прежде, чем её снова беспокоят. Беспокоит. Сатана вторгается в кабинет по-хозяйски. Вновь идеальный в своей опрятности, с влажными прядями волос, падающими на лоб, в водолазке и брюках, явно очищенных чарами. И Ребекке следует злиться, но всё, на что хватает, это представлять его общение с горничной, которая быстро построила здешнюю, нерасторопную дворню.       – Любезная… м-м, Лукреция, наберите-ка мне ванную.       – А вы, собственно, кто такой? И на каком основании?       Родись Лукреция на Земле, она стала бы агентом ФБР или бонзой мафиозной группировки. Когда женщина готовит своей хозяйке завтрак, она способна метнуть нож для масла точнёхонько в глаз – не глядя. Однажды Уокер пила с Лукрецией Глифт и, сама того не желая, размотала чужие воспоминания. Оказывается, ангел мечтала попасть в Небесное Войско, но скромная мещанская семья, слабые крылья и отсутствие члена между ног определило дальнейшую судьбу. Ещё одна амбициозная дама, чьи перспективы оказались погребены под слоями спермы и мужского величия.       В агентстве по подбору персонала Лукрецию Ребекке не представили. Она сама заприметила горничную в коридоре, убедительно и громко объясняющую сотовáрке, в чём та не права.       – А это что за шумная женщина?       – Извините за гомон, госпожа, есть у нас тут одна служанка с нóровом, к тому же – в летáх, - у встретившей Бекку работницы челюсть, натасканная на улыбку – профессиональная деформация от вечной неискренности. – Ангел Лукреция на плохом счету, два Дома уже отказались от её услуг, мы планируем отозвать её резюме из нашего агентства.       – То есть эта пенсионерка никого не устраивает? – Чем дольше серафим слышит спор в фойе, тем больше воодушевляется. – Мне подходит.       Такую, как Лукреция, можно напугать только беспорядком. А Бог и Дьявол для пожилой дамочки – статисты из анекдотов.       – Куда ты дела «вещь», которую должна была доставить с моей мантией? – Неловкая пауза прервана, хотя неловкости Уокер не почувствовала. Пока рассматривала его, представляла переговоры в ванной комнате. Он наверняка обаял Лукрецию? Сто процентов, что да. Сатана тонко улавливает менталитет того, с кем имеет дело. Тут и чтение памяти, и колоссальный жизненный опыт, а ещё харизма эта безумная, когда ты можешь трижды ненавидеть рогатого визави перед собой, но не в состоянии не сыграть с ним по его неписанным правилам. Ей снова смешно от понимания, что суть-то в Библии отражена верно, пусть и скрыта нелепым антуражем с вилами и сковородками. Сатана не прощает, не исцеляет, не дарует искупление, но он – твой самый заинтересованный собеседник с очередной, отличной сделкой-головоломкой в кармане узких брюк.       – Какую «вещь»? Она сыграет с ним в знакомую игру, в какую он играл на постоялом дворе. Известные неизвестные, запах дыма, горячая кожа. И, будь она помоложе и посопливее, она бы втрескалась: не в него, в обстоятельства.       – Вы спите с дьяволом, стараниями которого казнили вашего любовника? – Опра Уинфри поправляет петличку своего микрофона, сочувствующие ловит чужой взгляд, сжимает Уокерские ладони, чинно сложенные на коленках. Киношная сцена, жертва в студии – то ли изнасиловали, то ли убили. Только глаза у Бекки – глаза победительницы, урвавшей джек-пот.       – И вы бы спали. – Она сияет. Не нимб, нечто по-тяжелее. Возможно, характер. – Просто вас он не хочет.       Бекка думала об уместности – Сатана отныне какой-то там её родственник – но не долго: домотала до мысли, что умерла, что попала в измерение ангелов и демонов, что поимела половину провластных структур и совершенно незаконно заняла вакантное местечко серафима. В таком антураже трахаться с дьяволом – сущий пустяк. У неё есть картинка жизни и похуже: жизни, которой она боялась. С детства видела подобное в Алабаме и страшилась. Не мать с отцом, нет, там просто уныло. Соседи и привкус тлена в конце улицы: брошенка-наркоманка и дочь, которая ищет окурки на материнский отходняк. Но бывают такие зарисовки, которых не бывает. Их не представишь в самом лютом морфиновом трипе под капельницей. Не сгаллюцинируешь на краю забвения. Не напишешь в книжке, нюхая кокаин из пупков малолетних кубинок. А Ребекка – молодец, Ребекка справилась без граждан Кубы. Хватило смены, дороги, аварии. Пункт назначения – место, которого нет. Когда в рассуждения вторгается мысленный Сатана, он заходит бесцеремонно – обычная характеристика демонов. В чертогах разума высится буфет, в буфете Уокер замечает поворот головы: Винчесто перестал смотреть, благословляя на каждый из семи грехов. Во-первых, не в его правилах препятствовать святотатству. Во-вторых, он давал присягу своему Королю, и смерть – не повод нарушать слово. Иногда ей кажется, что моменты восторга адским отродьем – это подло. Что она предаёт нечто единственно настоящее, что у неё было. А потом уже не кажется, уже точно знает – предаёт. Хорошо предаёт – дерзко, элегантно. Адмирон бы оценил.       – А ты лихо подмахиваешь ему попкой! – Обычно она говорит с Винчесто в полный рост, но тогда была голова – гулкая посреди фарфора.       – У тебя в небытие ревность отросла?       – Тут темно, скучно, нет центрального освещения. Развлекаюсь, как умею, родная.       – Ну подрочи, глядя на нас. Ты же мечтал сдохнуть, как герой, и лишился головы. Не члена.       – Маленькая шлюха. И говоря «маленькая», я имею в виду твои узкие, мокрые дырки, Уокер. – За стеклом он улыбается – красивый и мёртвый. – Впрочем, говоря «шлюха» я имею в виду тоже самое. До чего ж удачно совпало!       – Клоун.       – Королева цирка.       – Ни что так не вдохновляет, как топтаться по твоим чувствам, давая тому, кто повинен в казни.       – Так это Сатана тебя ебёт или ты сама себя выебла?       Он вылезает из буфета. Всегда вылезает. Сначала черноволосая грива, за ней – хищный нос. Научился уже обрастать и плотью, и мясом, и телом, и гримасой наподобие улыбки, лишь бы самозабвенно её сношать. Наказать Глифтом, вливаемым в глотку, и плевками в горло. Звенящими пощёчинами и ударами ремнём по бёдрам. Пряжка тяжёлая, она рассечёт кожу, до чего ж удачно совпало… пока Уокер не просыпается. Неделям ранее, размазанная информацией про ворота в библиотеке, Бекка быстро сообразила, от чего столько благородства со стороны рогатого спутника. Зачем ей вручают мантию. Почему пудрят мозги авансами. И на кой хрен заговаривают зубы. В складках одежды скрыто нечто, что она прихватит в Чертог. Нечто, что он сам не может забрать из Верхнего мира. Нечто, что должна доставить именно серафим. Она потратила не меньше суток, чтобы обыскать плащ. А итогом стал жалкий улов в пару запасных пуговиц, да по чистоплюйски белый платок и никакой магии. Ни одна из этих вещичек не была ни зачарована, ни очарована, ни околдована. Утилитаризм высшего разряда. Но, как это часто бывает с чужими тайнами, разгадала её Уокер случайно, от ярости. Так вызверилась на собственную дочь, оставляя Вики в кабинете наедине с брачным договором, что приложила импульсом в собственных покоях. Очень удачно заряд угодил именно в мантию. А дальше – о чудо Шепфы! – не оставил на той ни следа, ни проплешины. Паззл у Ребекки сложился. Сатана действительно вынес нечто из северного хранилища и спрятал в плаще. И не просто спрятал, а трансфигурировал в саму одежду. Мантия – и есть искомый предмет, чьи формы изменили с помощью энергии. Поэтому не льстить себе последние недели у блондинки не получается.       – Чем больше ты тянешь время, тем сильнее я злюсь, Ребекка Уокер. – В кресле напротив её стола он совсем не похож на разъярённого просителя. Серафим сканирует гостя – она умеет смотреть, не моргая. Так часто побеждала в гляделки, что иногда думает, что у неё, как у жабы или гадюки, есть вертикальные слизистые веки под другими, под обычными. Те незаметно схлопываются в нужный момент, но соперник упускает движение – слишком занятый её дорогим равнодушием. Нет, сколько не высматривай, на ярость ни намёка. Сатана – само благоденствие и куда рассудительнее, чем тридцать минут назад. А ещё он красив, Бекка это только сейчас понимает, хотя факт давно известен. У него нет никакой буйной внешности, на которую она падка, как школьница. Нет насыщенных, довлеющих над лицом черт, которые смеют вылезать вперёд, как у его сына. Ни огромных глаз, ни орлиного носа, ни сочных губ – не человек, а золотое сечение. Всего в меру, хоть сейчас лепи античные скульптуры с этого профиля.       – Твоей «вещи» нет в этом доме.       – Если ты оставила её в Цитадели… - до безобразия сладок, - …жизнь счастливых молодожёнов начнётся с подозрительного исчезновения матери невесты.       – Я не оставила её в Цитадели, но твоё пустомельство меня не пугает. Больше не пугает. Это мило, если учитывать, что он явился к ней после тройного убийства.       – Где же я так запятнал свою репутацию? – В кресле он откидывается, потягивается сытым, довольным людоедом. Каждая реплика диалога уменьшает между ними дистанцию, даже если оба неподвижны.       – Ты не убьёшь меня. Ни сегодня, ни, скорее всего, завтра. – Женщина снимает очки и становится кем-то на тысячи лет младше собеседника. – Вероятно, ты даже спасёшь мою шкуру, грози мне опасность. И это твоя форма заботы – щелчок по носу, но только после того, как беда миновала.       – И почему я это делаю? – Улыбка разрезает безжизненно деловой рот. Но в этом жесте больше добродушия, чем во всём совете серафимов.       – А разве не очевидно? – Она поводит плечами, убирает бумаги в стол, это всё её проекты – часть из них так и не были прочитаны Конклавом, другая – уже забракована, но всё ещё идеальна, лишь малая доля – реализована. Оставить эти документы Уокер не могла. В отличии от своего кабинета в родном палаццо, за которым присмотрят идеально мёртвые глаза идеально мёртвого адмирона Винчесто, это то, что она считает неотъемлемой частью себя. – Я тебе нравлюсь. Просто нравлюсь. Как женщина, как собеседник, как союзник, даже как противник, и никаких подводных камней и скрытых течений. Он улыбается. Усугубляет паузу после того, как дамочка закрывает рот. Доводит тишину до значительной, звенящей. И спокойно выдыхает:       – Да.       – Отлично, что мы закрыл…       – Да, ты мне нравишься. А мне мало кто нравится. Девять лет назад я сформировал о тебе мнение, которое ты разрушила этим последним годом. Приятная разочарованность собственными выводами. Я думал о тебе куда проще, чем стоило бы. – Тембр меняется мгновенно. – Ты же это хочешь услышать, влюбляющаяся дура?       – Уб-бирайся вон! – Она рявкнула, спотыкаясь на первых буквах.       – Ничего не изменилось, Ребекка Уокер. Ты – всё ещё унылая, среднестатическая, земная бабёнка, которая даже лекарем не решалась стать, довольствуясь горшками пациентов. Отложенное бытие? Как оригинально! – Её фигура взвилась над столом, и он передразнил жест, облокачиваясь точно напротив. – Твоя лапша на уши хороша в Цитадели. Но не здесь, не у меня; тебе здесь никто не поверит. Демонов слишком часто пичкали дерьмом, чтобы теперь я баюкал тебя комплиментами, «интересная женщина». И не спасут ни румяна, ни пудра, ни цацки с шелками, непризнанная, ты всё равно никто, всё равно слабачка, так что прибереги ряженую шелуху для кого-то молодого и глупого, ещё не все адмиронские головы слетели с пле… Но она уже не слушала, не слышала, внутренне взрываясь до белизны. Клацнула зубами, прописывая пощёчину, увернулась от ответки и тут же почувствовала, как в макушку вогнали ладонь и дёрнули на себя.       – Ай! – Блондинка взвыла, влекомая за дверь, и отчаянно, хоть и бессмысленно вырывалась. – Дерьмо жрут только те, кто позволяет себя им кормить!       – Хочешь поговорить об этом, ворона белая?! Тогда я преподам тебе пару уроков рукопашного диалога, по широте душевной. А после можешь даже на коленках не благодарить. Сатана отлично осведомлён, где в доме фехтовальная зала. Без размаха, конечно, но сгодится и такая.       – А ты пришёл за своей «вещью» или убеждать кирпичи, что тебе не хочется меня лапать?!       – Я удивительно многозадачен, моя славная серафим. Да и ты вполне подходишь под определение «моя вещь». Хотя от вещей пользы больше. – Теперь всё прекрасно, идеально – так, как должно быть. Она больше не мерцает покойницким, селёдочным серебром. Наоборот: шумит, сопит, отбивается. Хочет жить. – Выбирай оружие, даю законную фору. – Впихнув женщину в помещение за космы, Сатана резко разжал ладонь, и Ребекке пришлось приложить усилия, чтобы не упасть. Не хватало только вновь очутиться у его ног. – И раз ты учла, что моё появление будет ночным, сука, - пальцы ухватили ворот халата и дёрнули вниз. Парча, пояс, бахрома – трещит всё. Звук неправдоподобно громкий, приходится крутить головой, чтоб убедиться, это не стены складываются с грохотом. – То оставайся в том, в чём мне предстояло тебя увидеть. – Сорочка непрозрачная, но так занятнее. Молочная река, молочная кожа. Тонкие лямки сползают по покатым плечам. Соски́ – оружейные наконечники. – Вот так гораздо лучше. Хватит прятать свои грудь и задницу. Не будь Эрагон вонючим импотентом, он бы драл тебя во всех мыслимых и немыслимых позах прямо на столе Совета.       – Потому что это то, чего хочешь ты?! – Ребекка выбрала оружие. Повернулась и прильнула, цепляясь пальцами за плечи – она и есть оружие.       – Потому что это всё, на что ты годишься. Она делает шаг назад, и ещё, и ещё, не сумев договориться с собственной гордостью. С ней никогда так не обращались: имели – да, но и она забирала в ответ всё, что могла, высасывала подчистую, оставляя пустые оболочки некогда полезных людей. А теперь смотрит на оружейную стену и снимает один из клинков. С мечами у неё полный провал, она предпочитает арбалет или хотя бы лук со стрелами, но выбирать не из чего.       – Так и будешь стоять? – Отстранённая и оскорблённая, лишь в центре зала блондинка замечает – Сатана всё ещё там, где минуту назад были оба. – Или ждать сентенции о правилах бессмертной дуэли?       – Кинь меч.       – Какой?       – Любой. Мне всё равно. Для тебя и железный прут сойдёт.       – Я слышала разные мнения о тебе. – Она бросает клинок. Только не ему, а в него. Уверенная, соперник перехватит оружие вовремя. – Одни восторгались твоим удивительным умением показать свою расположенность. Другие – тихо ненавидели за обман. Третьи? Они молчали, из небытия не докричишься. Теперь я-ай! – Женщина уворачивается от рубящего удара, но следующий рассекает кожу предплечья. – Теперь я в курсе, каждый по-своему прав! Сначала ты врёшь, потом ложь вскрывается, а там и до похорон недалеко. Ты – не монарх, ты – паразит, который использует людей, пока в этом есть смысл. Коронованная бактерия, делающая всё, чтобы выжить и нарастить мощь. Носитель твоей заразы уже неугоден? В Ахерон его и плевать на заслуги верности-ах! Переход на вопль внезапен. Поверх первой раны появляется ещё одна, г-образная. Кровавые дорожки складываются в букву «А» - алую букву. Смутно, периферией сознания, Уокер помнит, так клеймили гулящих девок в Средневековье. Жуткая страница истории, которая превратилась в жаркую шуточку современных Штатов: «Easy A» – не только легко добытая оценка отличницы, но и лёгкое поведение. Лёгкие достижения легки на передок. Окей, ей подходит.       – Ладно-ладно, - Сатана вскинул руку с эфесом, словно готов сдаться. – Защитила свою, якобы оскорблённую честь, горе луковое? В него она врезалась со всей силой, но выбить чужой клинок Бекке не удалось.       – Горе луковое? Погоди-погоди, нафталин в нос по…       – Ребекка Уокер. – Всё случается быстро. Ещё секунду назад она давила мечом на другой, схожий, а сейчас обездвижена, лишена оружия, развёрнута к сопернику спиной, прибита к стене. Бутерброд по цене жизни. – Чуть позднее я обязательно объясню, а пока… Сатана прерывается, щекоча её спину… и в это короткое мгновение серафиму всё становится ясно. Впрочем, осмыслить она не успевает – оглушённая собственным воем, съезжает на пол от невыносимой, режущей боли. С глухим звуком рядом падают крылья. Огромные, тяжёлые и отныне не её. Зеленоватые узоры глазури – плиточная роспись. Раз, два, восемь, сорок один – ровно столько тут квадратов, пляшущих стыками, если считать по западной стене. На двадцатом валяется меч. Это не похоже на осознанное решение, всего лишь рефлекс. Про такое в судах говорят «состояние аффекта» и сокрушительно разводят руками. Вчерашняя серафим притягивает клинок чарами – настолько быстро, насколько умеет. А потом, не глядя, на ощупь, мечет его в развороте.       – Сдохни!       – Пакостливая и мстительная, - уже второй раз клинок пролетает мимо, но близко до восхищения. – Выпустила пар? Говорить можешь?.. Ребекка! – Пар она не выпустила. Увидев, что маршрут был проделан вхолостую, тут же вскочила в попытке наброситься. – Да послушай ты меня! – Пришлось тряхнуть её как следует. Сработало с натяжкой. – Мне что, ещё раз сделать тебе больно? Выбьем клин клином?       – За что?! Удивительно, что это так важно.       – Затем, что тебя уже ищут, ангельская великомученица. – Из рук он её не выпустил и со смирением принимал тот факт, что манжеты пропитываются кровью. – Напомню, я тоже носил эти крылья. Считай, они – поисковый флажок. Тебя в «гриме» амулетов и плащей, может, и не узнают, а их почувствуют.       – Это были… они были золотые!..       – И вырастут золотыми, - глаза взлетели к потолку с видом «О, женщины!». – Никто не может лишить тебя сана, пока ты снова не окажешься у оракула, который его даровал. Но тебя всё ещё можно лишить самих крыльев. За время, что они станут расти, их след будет не таким приметным для опытной ищейки. – Он не хочет извиняться, но объяснить следует.       – Никогда о таком не слышала! Ты врё…       – Если я вру, то к себе прислушайся. Сама не чувствуешь, что цвет твоей магии поблек? Ты не стала слабее, но теперь твоя аура не такая выразительная. – Уже не гремучая алебастра среди стаи чёрных птиц. – Хотя про полёты на ближайшую неделю лучше забыть.       – Ты выдрал мне крылья! Не сказал, не предложил, а просто вырвал, Сатана!       – Каков я мерзавец… - Она удивительно близко – полуголая, яростная, отчаянная. И слишком хорошо пахнет тем, что должно случиться. Он заканчивает этот разговор, сгребая Ребекку Уокер. Сгребая рот Ребекки Уокер. Подхватывая женщину на руки. Она пискнула, но слабо. Возмущение, предвкушение, болезненная слабость – идеальный набор ингредиентов. Ни одной толковой поверхности фехтовального зала. Косая лавка – место для смены обуви. Нет ни стола, ни кресла, ни дивана для любопытных зрителей. И приходится нести эту лихорадку, кусающую его язык, дальше по коридорам. Толкать одну дверь, вторую… обнаружить жилую спальню за третьей. Удачно, потому что Ребекка успела разорвать его бадлон от горла до груди, вцепиться в ухо, пустить кровь на его губах и шептать что-то неразборчивое: «Ненавижу тебя»? «Ненавидь меня полностью, потому что всё, чего я жажду, это снова подмять тебя под себя и под свои интересы, драная, грандиозная женщина».       – Знаешь, где я врал? – Тряпки содраны, тряпок больше нет. Серафим изумительно выглядит в колено-локтевой. – В кабинете, в чёртовом кабинете. Чтобы ты зашлась в своём раже, Уокер! Баба – мнительная и дурная – тебе было не так больно на твоих нервических куражах. – Он, может, и хотел бы думать о ней, как о насекомом, но не готов увериться на все сто, что она – никчёмная пустышка, потому что желает её. Со сколопендрами такого не случалось. Серафимская миссис всё-таки набила себе очков влияния. Дрянь. – Я никогда не недооценивал тех, кто мне близок. Ты… - Но мысль ускользает. Утекает сквозь пальцы, занятые тем, чтобы притянуть её к себе, насаживая как следует. Мокрая, звенящая, тугая. В ушах гулкое эхо от протяжного стона – красивая и всё вокруг красивое. – С первой секунды встречи хотел тут оказаться. Она мучительно подвывает в простыни, не способная произнести ни слова. Лишь коленками расползается – королева шлюшья. С этой идеально круглой задницей, с идеальным тонкокостным всем, выбрасывающая своим нутром смазку – порция за порцией: шмара, которая никогда не упустит удовольствия. Не в постели.       – Я хочу трахаться с тобой, - пришлось задрать её голову, вцепиться в волосы, ловить этот шёпот. Врезаться глаза в глаза. Оценить искусанные, пухлые губы. Блядские дорожки слёз. Растягивать до мокрых шлепков. – Хочу с тобой трахаться, Сатана! «Какая же ты ебливая и томная идиотка!..», - неразумно и хорошо. Она не кричит, но глухо, коротко стонет, когда кончает – стервозная оплёванная мордашка. Прижать её, рухнуть сверху, распластать, оставаться внутри.       – Я не собираюсь уходить. – Он и выходить пока не слишком торопится. – Болят? – Это уже про крылья.       – Если скажу «да», скажешь «горе луковое»?       – Скажу – переболят. – Его нос упирается куда-то в затылок, а губы на уровне холки – дыханием точно в ямочку у основания головы.       – Что мы делаем?       – Лежим. Хочешь продолжения – спускайся ниже.       – Что мы делаем в общем и целом?       – В общем и целом, - почему-то она уверена, он говорит это мягко, настолько мягко, насколько умеет, - мы слегка увлеклись друг другом.       – Между нами ничего не может быть. Никаких отношений, никаких совместных историй.       – У нас уже есть история. Какая-то история. И эта история плевала на моё мнение, плевала на твоё мнение. Она просто существует и будет продолжаться, пока есть это влечение.       – Это всё ужасно, - только тон у Уокер ласковый, примирительный с положением вещей здесь и сейчас. Змея выкручивается, заставляет перевернуться на спину, струится вниз, но он её тут же вздёргивает, усаживает на собственные бёдра, держит крепко. Хмельно отдаёт себе отчёт – хочется оставаться до утра и не засыпать. Дамы вроде Ребекки не похожи на снотворное.       – Узнáю, что спишь с другими, пока спишь со мной, убью.       – Хорошо-хорошо, - серафим лишь отмахивается, извивается клубком, повторно предпринимая попытку сползти пониже. Шелестит в районе паха, берёт за свою разрумяненную щёку и, наконец, затыкается, демонстрируя те таланты, которых ей щедрее прочих отсыпали.       – Значит, договор. – От тесных губ хочется закрыть глаза и утонуть: он любит женщин и любит женщин текущих, тягучих, влажных.       – Знафит… Тьфу! Значит, ты об этом не узнаешь, дьявол!

***

      «Писание» угодило в руки Энди Маджески лишь в минувший вечер. Газет он не выписывал. И те два с половиной калеки, которые оставались в Школе в конце августа, явно разделяли его анархические убеждения о вреде прессы. Когда вчитывался в строки про свадьбу, когда даже глаза потёр, уж не мерещится ли, понял, что не заглядывал на голубятню кучу времени. У него нет тех, кому он мог бы написать, и никто не напишет ему. От простой мысли становится важным обнаружить там весточку пера новобрачной.       «Привет, бро. Хочется начать словами всех, сбежавших из дома дочерей – я выхожу замуж, так надо, при встрече объясню. Хотя ты всё равно охренеешь. Совсем скоро обо мне начнут заливать в СМИ, не верь ни слову. И прости, что не могу пригласить тебя на свадьбу. Тут не слишком любят ангелов, квота белокрылых посещений истрачена на мою мать. Она здесь такая одна, но ощущается, как отряд Небесного Войска. Не скучай, с меня кусок торта. В. У.       p.s. Мими сказала, торта не будет, будет какая-то Сахарная Голова. Я привезу тебе голову, сэр Энди!».       «Сэру Энди» не оставалось ничего, кроме как улыбнуться. Жалкое, должно быть, вышло зрелище, раз даже голуби под потолком закурлыкали.       – Это от Уокер? – Лора появляется внезапно. В академии кроме неё ещё две девчонки из демониц курсами постарше и внезапно прибывший Сэми. Последнего Маджески до сих пор не видел, зато лицезрел колесницу его Дома, когда тренировался на стадионе.       – Ага. Во Вселенной Поттера это был бы…       – Громовещатель! – Они хрюкают это хором и смеются.       – Тебе она тоже написала?       – Да, я вчера прочла. Хотела обсудить, но в твоей спальне никого не оказалось. Естественно, он ведь был вне Школы. Энди каждую ночь выбирается за пределы Парящих островов и летает до полного издыхания над Журским трактом и тамошним лесом в нарушение всех правил. Фенцио всё равно нет, сфера давно снята, а магическую сигнализацию отключают на каникулы, поэтому договорённости между студентами и учителями зиждятся на честном слове. Конкретно у Маджески слово, выходит, не очень честное. Однажды он так устал, что приземлился на опушке Озёрного края, да там и уснул – ночь выдалась тёплая. А когда проснулся спустя минут сорок, с пригорка на него смотрело три пары жёлтых глаз – такие если и рады встрече, то только в гастрономическом смысле. Это уже позднее Энди откопает в библиотеке книгу «От авгура до фейри: зоологическое разнообразие Империи» и решит, что видел бехóльдеров – неприятных, но безопасных для Бессмертного существ. Ростом они высокие, но устроены бессмысленно: крылья не летают, руки-ветки волочатся по земле, ноги многосуставные, скрипят сухожилиями, гнутся в другую сторону – кенгуру с Али Экспресса, не иначе. Правда изображённый в справочнике бехóльдер был с обычными, круглыми зрачками, а те, кто пялились на Маджески, глаза имели хищные, с кошачьим зрачком. Но молодой человек почти уверен, ему могло показаться. Ночью и не такое померещится. Например, то, что Лора стала чертовски привлекательной.       – На свиданку ходил, - он гыкнул, чуть задирая подбородок.       – Отлично, - а она даже не заметила. – Как думаешь, зачем эта свадьба?       – Любовь-морковь и прочие неприятности? От Палмер всегда возникало чувство недописанного эссе. После тройки абзацев автор жирно раскидал многоточия, а потом забыл. Симпатичная, но недостаточно… смешная, но не слишком… вроде смышлёная, но ужасно робеет. А теперь, с появлением чёрных крыльев, Лора преобразилась в кого-то, кому не требуется лепить из себя то, чем не являешься. И после её имени можно ставить точку. «Сильно изменилась за лето, да, Эндос?», - мысль звучит глумливо и укуренно.       – По дружбе – спят, по любви – ещё и целуются. А женятся всегда для чего-то.       – Канадские мудрости из «Vervegirl»? – С немалым трудом он всё-таки вспомнил самый известный подростковый глянец Большого Белого Соседа. – Может всё куда проще и Вики залетела? Изменился даже гардероб Лоры. Когда они встречались, чпокались и распускали друг на друга чары и слюни, девчонка выглядела, как провинциальный воробушек: нейтрального цвета кофточки, растянутые тенни́ски, платьица в цветочек, джинсовые комбинезоны и хлопковые штанишки. Она и сейчас не стильная, но в одежде появились чёрный, густой болотный и бордовый, а в фасонах – геометрические углы. И волосы. Лора постригла волосы. Не коротко и не кончики, а ровно так, как ей шло.       – Да прекрати, Энди, не беременная она. С этим тут проще, чем на Земле, - ляпает Палмер и слегка краснеет. Маджески наверняка помнит, как искал ей противозачаточное зелье прошлой осенью. – Я думаю, всё из-за Мальбонте.       – Вы с этим пиздюком как с ума посходили! – У него дёрнулся глаз. – Такое чувство, что каждый раз, когда я собираюсь потрындеть с симпотной белобрысой чиксой в стенах этой академии, они начинают рассказывать мне про сбежавшего из башни хýя. Это сговор?! У вас был тайный женский съезд, где вы на прокладках поклялись извести меня каким-то Малем?!       – На тампаксах. И колготках в крупную сетку. – Полгода назад она бы не ответила. Хмыкнула натужно, потому что так надо – он сказал некую шутку, Лора не поняла, но догадалась, что ей должно быть смешно, вот и давит лыбу. А теперь вообще никакой улыбки, лишь хитрые искорки глаз… раунд! – Ты почти не читаешь прессу, я читаю. «Вестник» несколько месяцев полоскал имя Уокер в паре с Мальбонте. Последней статьёй про их якобы «запретную страсть» была мучительно длинная исповедь парня, о том, как они планировали побег вместе и как Виктория намеревалась связать себя с ним брачными узами. Вот и делай выводы.       – Хочешь сказать, они целую свадьбу отгрохали, лишь бы заткнуть этот бесконечный фонтан пиздежа? Он уверен, Вики Уокер декабрьского пошива могла планировать карьерную лестницу до серафимских высот и деловые свиданки на 2026-ой, но никак не побег с заморышем из башни.       – А почему нет? – В её голосе появились страх и зловещие нотки. – Война не за горами, Энди. Она уже здесь, очень близко, просто в нас ещё не летят стрелы. В россказни о Мальбонте и его справедливости безоговорочно верят те, кто попроще, победнее. Я была в Озёрном крае… «Ну да, с Астром, спасибо, что напомнила, курва, а то я целые сутки про это не думал», - мысленно он уже пускает стрелы, но те почему-то угождают в ебучую толстовку старшекурсника.       – И что там? Благотворительные концерты его имени и акции «Два по цене одного»?       – На каждом углу, в каждой лавке за пределами этих стен шушукаются о западных окраинах между Адом и Раем. Говорят, если проделать маршрут козьими тропами, можно найти поселения на непризнанных территориях. Вот оттуда рекрутеры и забирают людей в воинство Мальбонте.       – Ты вообще понимаешь, что он – никакой не Мальбонте?! Это имя сказочного персонажа, ау, блять! Его зовут Бонт! Всего лишь Бонт. Давайте хотя бы мы будем называть его Бонтом? – Он так раздухарился, что не заметил, как сделал несколько шагов навстречу. – Ты втираешь мне про грёбанного Таноса с перчаткой бесконечности, готовая уверовать в его всесильность. Но чем этот мудак отличается от случайной селебы одного дня, чей ролик собрал в ТикТоке миллион лайков?! Лора не сдвинулась, лишь пожала своими крыльями:       – За эти лайки они начнут убивать.       – Вещей Кассандрой заделалась?! Понюхала чёрной магии и теперь пророчишь?       – Считай, что так. Удивительное равнодушие. Это злит и деморализует. А Маджески и без того всё лето чувствовал себя поляком в немецкой оккупации, которого никто не жалует – роднился с дедом. А за что? И почему именно он? Это Энди – самый толковый первокурсник. Это у Энди Инициация прошла без сучка, без задоринки. Это Энди настолько хорош в полётах, что сам Кроули пару раз доверял ему депеши до Цитадели и обратно.       – Ëбанный в рот, Палмер, ты давно ли отмылась от собственных грехов? Рассказываешь мне с самым умным видом, для чего нужна никому не всравшаяся свадьба, аргументируешь, что Мальбонте – не призрачная угроза, хотя ещё вчера в библиотеке с перекрёстной ссылкой не справлялась! В тебя Астр вбивает не только член, но и крупицу знаний?! Или Фома не одним лишь ножичком тыкал?! – Понимание, что он самозабвенно орёт и плюётся ей в лицо, пришло тогда, когда Лора подняла руку и просто обтёрла подбородок.       – Ты что, ревнуешь меня? Студент вынужден подавиться подобной чушью. Он с шумом втягивает воздух, пучит глаза и стремительно краснеет прежде, чем возразить. А выходит только сиплое:       – Возможно. И бесцеремонный, нахальный поцелуй, который, как Маджески надеется, продлится хотя бы до рассвета.

***

      Ей интересно, что с его губами. Почему они так мало двигаются, когда он говорит. Ребекка – не врач, но достаточно нахваталась в Принстон Плейнсборо, знает, таким бывает паралич нерва, а паралич – всегда травма. Здесь, в Империи, нет неврологических заболеваний, по крайней мере тех, что привычны человеку. Любопытство пересиливает:       – Что с твоим ртом?       – Целовал ими красивую женщину, - под её пальцами он хмыкает, лишь слегка приоткрывает глаза, разглядывая злое лицо точно перед собой. Нет, она не гневается, сейчас она объезжена, но мордашка у серафима хищная и жёсткая, не спасают даже порочные губы. Острый подбородок, мощные челюсти цепной суки – всё она и всех переварит.       – Ты – не Эрагон, косметическими чарами пренебрегаешь, - у неё зуд назойливой школьницы, которая знает ответ, - тем не менее, ты слишком молодо выглядишь для своих… лет? Веков? Тысячелетий? – Она фыркнула. – Мало морщин, Сатана, твоя мимика неподвижна. На Земле такого эффекта достигают ботоксом. Но мы не на Земле. Так какая половина лица у тебя однажды «пострадала»?       – Умница, - теперь он ухмыляется левой частью рта, как бы отвечает на вопрос. – «Однажды» у меня пострадала примерно вся физиономия.       – Расскажи. – Никаких экивоков. Она, даже когда холодеет от страха, всё равно держит марку.       – Я упал, Ребекка Уокер. Ничего интересного. – В громадной постели он садится, занимает крыльями всю ширину изголовья. – Твоя история смерти гораздо занимательнее. Как ты отомстила случайному убийце?       – Я отомстила. Ничего интересного. – Женщина выныривает из уюта балдахина и кутается в простынку. На каминной полке трещат свечи, там же стоит котелок, полный воды. Вероятно, прислуга ставила сосуд с вечера, но теперь вода остыла и, проходя мимо, Ребекка подогревает дно магией.       – Решила побыть гостеприимной хозяйкой?       – Ты говорил, это твой дом.       – А ты была с этим не согласна.       – Что изменилось?       – Я пью чёрный кофе. – Признание, что дом, отныне, её, не звучит, но считывается.       – Я не умею его варить.       – На что ты вообще годишься, серафим? – Скорее в шутку, но её кровожадный профиль, очерченный темнотой, всё равно яростно дёргается.       – На всё, что мы делали с полчаса назад. Ответ устраивает. Больше, чем устраивает. Приходится признаться самому себе хотя бы мысленно, что ледяная Ребекка Уокер – это один из самых горячих и трепещущих кусков плоти в постели. По крайней мере, в его постели. Сплошь сотканная из отборного филе, к делу она подходит с душой, когда сама этого хочет. А его она хочет. Уже хотя бы потому хочет, что, в её представлении, он наделён властью, которую красивая головка красивого серафима причисляет если не к всесильной, то к полубожественной. Желание затевать игры роднит его с новоиспечённой «родственницей»: Сатана азартен, да и бабёнка эта впишется в любой раунд, сулящий личную выгоду. Её апломб неумело хорош. Она ломает зубы, она прогибается мокрой поясницей, она сосёт, кусает, царапается и глотает, считая, что завладела мантией, но никогда не сдаётся. Столько кипучего бесстрашия, что сначала смешно, а потом не захочешь – восхитишься: в тебе что-то есть, Ребекка Уокер.       – Аргумент. – Милорду надоело, что это симпатичное пятно, сотканное из золотых волос и кожи, слоняется по комнате в тряпках, и, щёлкнув пальцами, он заставляет простыню отлететь в сторону. – Для наглядной демонстрации.       – Твоя «вещь» в безопасном месте.       – Я проверил твоё декольте, её там нет. Женщина игнорирует выпад, проговаривая всё то, о чём он думал:       – Но отдам я её не раньше, чем выручу куш. Ты обнёс библиотеку Севера, а затем использовал меня, как ездовую кобылу.       – Заметь, быть «ездовой кобылой» тебе понравилось. Не припомню, чтобы женщины так стонали от ужаса. Сквозь балдахин она гнёт бровь. Или ему кажется, что гнёт. По крайней мере это было бы разумно.       – Как это по-детски. О, да, Мило-орд, вы так хоро-оши, Мило-орд, - голос становится писклявым, наигранным, а потом резко обрывается своими протяжными «о». Чтобы, спустя, паузу, смениться на спокойный, грудной, железный, - чего ты вообще ждёшь? Зачем явился? Потрахаться? Здорово, мы потрахались. Ты клёво трахаешься, Сатана. Это открытие? Тебе не говорили этого раньше? Столько лет и ни одной болтливой бабы, которая бы возносила молитвы твоему члену? Ну давай, я закрою этот гештальт. Ты долбишь, как Бог. Или как Дьявол. А, погодите-ка… - голая и наглая. Такие достоинства сложно не заметить. – Или что должно произойти? Мне требуется влюбиться? Ну что ж, я могла бы в тебя влюбиться, не грохни ты мужика, которого я собиралась ненавидеть до конца своей вечности. Ненавидеть и давать ему каждый раз, когда мы встречаемся. Очень увлекательный аттракцион. Не практиковал эту эротическую карусель со своей сбежавшей жёнушко-ой! – Невидимая ладонь сдавила Ребекке дыхательные пути.       – Уймись. – Чарами он просто отшвыривает её в кресло. – Мне жаль, что адмирон оказался глупцом. – Он сканирует её взглядом от головы до пяток, потом перемещается выше, к чуть разведённым ногам, и смотрит только туда. – Ему было, за что сразиться с собственными демонами.       – Но. Это. Ничего. Не меняет. – Прохрипели в ответ.       – Знаю. Конфликта не происходит. Ничего не происходит. Он не убивает и не покидает дом, просто полулежит в кровати и, наверняка, наблюдает. Следует что-то ответить? Но сказать ей нечего, и Уокер начинает думать, что кофе – неплохая идея. Находит один из халатов – в самый пол. На этот раз цвет застенчивый, как румянец, страшно идёт блондинкам. Потом дёргает мохнатую кисточку над столом, который превратила в рабочий. Где-то на кухне у Лукреции брякает колокольчик и спустя пять минут горничной отдают распоряжение, слегка приоткрыв дверь. Пока готовится кофе, женщина направляется в ванную. Когда-то та была вычурно-богатой, как её собственные наряды, а теперь поблекла, покрылась сеткой морщин, заплесневела от чужих воспоминаний. Неплохой спойлер старости. И этой премьеры никому не избежать.       – Лукреция сама занесла поднос? – Едва Бекка покидает ванную, глаза тут же замечают силуэт в кресле. На геридóне по соседству дымятся две пузатые чашки и такой же толстый кофейник. Витиеватая резьба, терпкий аромат, ветер из распахнутых окон. Тот колышет занавески и больше никого.       – Твоя фрейлина поскреблась в дверь, а у меня есть руки, я забрал напитки. Я вообще способный, Ребекка Уокер. – Сатана надел брюки, уже неплохо. – Переживаешь, что дворня будет судачить, что я с тобой сплю?       – Не переживаю, Лукреция не из болтливых. – Она приземляется в кресло напротив. – Моя цена: хочу знать, что скрыто под чарами трансфигурации. Что за вещь – эта «вещь». Тогда и верну.       – И что, никаких прелюдий? Сразу в лоб?       – Могу спросить у тебя то же самое.       – Повремени со своими дуэльными притязаниями, чужестранка, потому что я никогда не скажу, что вынес из Мандáтума. Стало быть, весь диалог не имеет смысла. – Сатана пробует эспрессо и остаётся доволен.       – Но тогда и я не отдам тебе этой «вещи». – Вцепившись в кружку, она копирует жест. То ли передразнивая, то ли подхватывая пируэт.       – Значит я приду снова, - отчасти в этом свой смысл – не тот, не основной, не прикладной. Но когда он смотрит на её тонкие щиколотки, смысл обрастает мясом и сухожилиями.       – Я тебя не приглашаю.       – Придётся явиться без приглашения.       – У меня будут свои де…       – Хватит. Ты слишком много о себе думаешь.       – Кто-то должен это делать.       – О тебе подумаю я. – Чашкой дамочке салютуют. – Моя жена сразу была и красивой, и со скверным характером. Могу позволить себе лишнего. Не успев решить, как вывести его на нужный разговор, собеседница хмурится и дует губу, потому что у Ребеккиных губ очень широкий диапазон самовыражения. Она наверняка ждала угрозы – вполне осязаемой, даже если та прикинется флиртом. А тут ни первого, ни второго… вся репетиция насмарку. Вкус кофе. Смерть аппетита. И сексом от Уокер пахнет даже в соседнем городе. На лунный шар, висящий за витражами вместо уличного фонаря, наползают тучи, и в комнате становится неразличимо ничего кроме блеска глаз. У серафима это две белые, мерцающие точки.       – Как моя дочь? – Мышь летучая. Поинтересовалась всё же, вспомнила.       – Сияет, как ливр, который отшлифовали до блеска. Но не обольщайся, это ненадолго, они теперь в браке.       – Никаких преференций в Школе. Никаких общих апартаментов и поблажек в случае, если отправить пиратку в академию в принципе станет возможным. – Сатанинский сын серафима не тревожит. Не столько потому, что он ей – никто, а потому, что у этой семейки врождённая способность выходить сухими из воды. А ещё Люцифер – мужчина. И ему позволено всё, что позволено Юпитеру, но не позволено быку. – Геральд сразу дал понять, Кроули закроет глаза и сделает вид, что не в курсе, только на этих условиях.       – Чем ты обаяла старика?       – Геральда?       – Директора. – В мягкой темноте она чувствует касание вдоль щеки. Костяшки рисуют линию на её коже. – Кроули мог бы быть от тебя в восторге… - ладонь исчезает и в воздухе повисает пауза, - …три тысячелетия назад.       – Не тем, чем тебя. – Ах, сколько привилегий. И кровать застелили, и подушечку взбили, только под матрасом всё равно пики точёные, и ничего Бекка не скажет, «пронзённая» в самое сердце интимностью момента: «В жопу иди, Милорд». – Договорилась? Достаточно. Она так, однажды, на свидание пошла – «под впечатлением». На Земле ещё, получив смску «Дорогие Ребеккины коленки. Пожалуйста, поехали сегодня ко мне. Я заеду в восемь, нажрусь с вами пива, притащу в свою конуру, буду выть под гитару трогательное, а потом мы не прекратим целоваться». Это был Пол Уокер, и до бара они не доехали. Трахались в его Шевроле. Её каблук пробил торпеду. В принципе не самая высокая цена за последующие девять месяцев.       – Я не мог поступить иначе. – Это уже не про Школу, не про Кроули, даже не про их тандем: не про него, не про неё, не про простыни, задушенные стонами. Это про другое, про неправильное – про пеньковую колоду, про повенчанный запирающими чарами буфет, про верхнюю полку в его глубинах.       – Это не лечит.       – Ничего не лечит, Ребекка. Мы тут все кичимся своей регенерацией, но есть раны, которым на неё плевать. Вы называете их душевными, словно суть мыслящего существа заперта в теле, как в темнице.       – Дьявол, который не верит в наличие души? Остроумно.       – Я верю в силу разума. Считаю мозги высшей ценностью. Мы – то, что мы умеем, то, что мы прожили и пережили, то, что помним и что забыли. – Несмотря на темень, женщина знает – сейчас он не смотрит в её сторону, весь погруженный в собственное варево, в свою рану, подсказывает внутренний голос. – Могу обещать одно, со временем станет легче.       – Да-да, раны затягиваются и…       – Рубцуются. Затягиваются – до свинства самонадеянно. Теперь в твоей красивой голове красивый рубец, однажды ты будешь им гордиться. Он дополнит тебя, сделает тебя ещё ценнее, станет тобой.       – Ты меня искушаешь?       – У меня никогда не было этого дара.       – Если я буду знать, что проживу так до черта много, мне не нужен никакой дар. Всему можно научиться. На той стороне тьмы хмыкают, мерцают красноватыми радужками – блик на чашку, в чашке – кофейная гуща… Сейчас Уокер кажется, по той можно предсказать всю её судьбу.       – Самая короткая характеристика того, что в тебе есть интересного. – Но никаких предсказаний не звучит. Магия секунды исчезает быстро, как и появилась. Луна снова пробивает себе грудкáми путь и устремляется в витражи прожектором. Топит стены ровным светом, лишает комнату жутковато-причудливых теней. Сатана просто ставит посудину на стол и интересуется, будто этот раут с самого начала был полон манер, а не отпечатков на её заднице, - ты знаешь, что снесло крышу Санктуария, где ты спасла моего сына?       – Война? – Это так очевидно.       – Почти. Его снёс я. – Его голос кажется псевдо-расстроенным. Из тех, что звучат фальшивой печалью «Ох, я непозволительно хорош, это так неловко!». Он что, хвáлится? – У меня был дракон. Отличный дракон. Чёрный дракон. Я звал его Варежкой…       Варежка разевает варежку и стремительно падает на купол. По коже кровавая рябь, тварь знает, что погибает, но Сатана всё равно чешет того у самого уха в последнем полёте.       – Ты был славным парнем. Но теперь твоя служба окончена. В пасти у дракона ровно столько колдовского огня, надёжно упрятанного в жаропрочные сосуды, сколько черти смогли сварить в шахтах Нижнего мира. Не много, но достаточно, чтобы разнести главного идола Эдема в пух и прах. Остальное довершат подвалы собора: в тех хранится приличное число ангельских «бомб», способных спалить город. Он эти погреба, ловко уходящие в катакомбы, знает лучше, чем свои пять пальцев. И нет ни единой причины не сжечь столицу дотла. Когда до кýпола остаются считанные метры, Сатана выпускает поводья и взлетает с кресла наездника в чернеющую высь. Надо быть очень быстрым, чтобы не попасть под взрывную волну. И он быстр. По-настоящему быстр. Но, только, недостаточно. Несмотря на чары, наложенные на голову, грохот ударяет с такой силой, что уши начинают кровоточить. Отдача подбрасывает его сначала ужасно высоко, там, где уже ощущается холод и надо бы применить магию, чтобы согреться, но пальцы, тело, крылья, лицо – всё неподвижно, парализовано; лишь после он начинает камнем падать вниз и хорошо ещё, что по причудливой дуге, а не в то ядовито-зелёное, пожирающее всё живое пламя, укутанное в дым, как заправская кокетка – в пышный воротник. До паскудства не страшно на фоне воющего на разный лад Эдема. Свои ладони он видит и знает-помнит, до финала далеко. У сáмой земли удаётся размять колени, а, может, и регенерировать пóходя, ими мужчина оттормаживает в воздухе и крадёт себе секунду-другую. Одно мгновение. Один тяжёлый взмах крыльями. Один удар. Упал он люто, сломал всё, что можно. Руки, ноги, ключицы, скулы – тело впечаталось в огромный валун близ столицы, из которой уже текли огненные реки. Тем не менее, дьявол был жив. Сил хватило, чтобы перевернуться. Уставиться в неожиданно звёздное небо – куцее и по-зимнему низкое. Здесь, за чертой города, тучи рассеялись, являя на публику полотно портнихи, случайно рассыпавшей блёстки.       – «Любимец фортуны». – Губы не двигаются, запекаясь красной коркой, но будь у него шанс, он бы улыбнулся. Когда гигантская чёрная тень Кали́псо накрывает эту мерцающую перед глазами шелуху, он вспоминает имя: «Лилит».       Чашка со стуком приземляется на блюдце:       – Значит вот так ты и «упал»?       – С месяц ходил записным уродцем из балагана и носил тряпки-вонючки на своём аристократическом челе. «Тебе полезно», - Ребекка размышляет, зачем он ей это рассказал. И какова цена истории.       – А нерв на лице… он решил…       – Не регенерировать? Да. Понятия не имею, почему. Никогда не искал ответа. Моё уродство меня сначала веселило, по лагерю на месте Чертога я мотался пугалом, вечно выскакивал из-за угла и всех страшал. А потом раны зажили, снадобья подействовали, кости срослись, всё вернулось на круги своя и если не пытаться хохотать во всё горло, никто не заметит разницы.       – Ты, Сатана, не похож на Бессмертного, который любит от души посмеяться.       – Разве тебе не говорили в твоём земном Доме божьем, что у меня нет души?       – Кто? Эти, в рясах? – Вот теперь она засмеялась – один в один стая каркающих, предвещающих все беды мира ворон. – Они хуже, чем просто лжецы. Потому что сами верят в то, о чём брешут. Улыбка сползает вниз, и теперь Ребекка бронзовеет изваянием, всё ещё цепляясь за чашку, как за спасательный буй. Почему-то он так и представляет её, в этой темноте, в этом, не обласканном удобствами доме на окраине столицы – железяка среди волн, что схватилась за другую, потоньше. Кракен проснулся и топит корабли, но видны одни глаза и десятки щупалец. Бугристая макушка хтонического порождения глубин украшена тучей, как шапкой… «На самом деле это происходит не так, - отстранёно думает Сатана, - никого он не топит, просто жрёт». Миссис Уокер позволит утянуть в чрево всю эскадру, чтобы, в конце концов, выдернуть буй и вмазать тем по темечку. Никаких лишних движений, пока ей и её отложенному в норе потомству ничто не угрожает. Змеи ведут себя схоже. Где-то за окнами затрещал сад – у фасада ухоженный, но дичавший с каждым шагом. У летних садов собственное песнопение: цикады затягивают на хорáле, в кустах копошатся ночные птицы, высокая трава разлинована гладкими змеиными шкурами. Одну из них сбросила его по-хозяйски сидящая в кресле гостья. Ему надоедает просто смотреть на неё, ждать не озвученного вопроса, замечать, как она теребит адмиронский крест, водружённый на серёжку в ухе. Та болтается у гладкой, змеиной шеи, эту шею хочется трогать.       – Ты ничего не должна мне за откровение. – Он сам отвечает на незаданный вопрос. Встаёт, берёт за руку, словно объявили танец, тянет к кровати. – Считай это подарком твоему любопытному носу.       – Я свела его с ума. – Тем не менее, когда пояс её халата развязывают ленивым движением, когда слегка дёргают одежду, заставляя ткань скользить, Бекка говорит, - свела с ума ублюдка-водилу, что остался без наказания. Ничего противозаконного. Ключи не на том месте, красная – спасибо красителям! – вода из-под крана, зашитые карманы пальто, мёртвый голубь на лобовом стекле, зловещая тишина автоответчика… - она переименовала все его файлы на компьютере, все корневые папки, каждый документ. И сплошь на латынь. – И его кукуха поехала, представляешь! – Совершенно новый, восхищённый собственной находчивостью голосок девчонки – бабы мирового масштаба. Думая о женщинах в целом, Сатана всех делит на четыре сорта. С запада пришли трудолюбивые крестьянки. Миниатюрные, невысокие, бойкие. Худые, но крепкие. С миндалевидными глазами и круглыми лицами. В любви они самоотвержены и способны вынести всё – даже пьяного мужа из замшелого кабака. С севера прибыли великанши – рослые, кровь с молоком, да и кость широкая. Их рыжие волосы вечно спутаны, но характер робкий, а матери – невыносимы. В зрелом возрасте такие способны убить плевком Вендиго, но по молодости всего лишь мечут в обидчиков острые предметы. И глаза у северянок слишком умные, от того и печальные. Южанки – вертихвостки. Горячая кровь, смолистый оттенок кожи – от юной оливы до печной золы. Эти вечно то ли танцуют, то ли возносят хвалы Древнеединству, способные сшибать бёдрами архитектурные конструкции. С такими можно зазеваться, не заметить подвоха и дотанцеваться до венца. Самые головокружительные женщины, само собой, явились с востока. Больше неоткуда. Лица у них белые, волосы – чёрные, носы и подбородки опасные, а кожа блестит на солнце, как рептилия, которую похитили из её возлюбленных болот. Эти явились сражать не то, что Принцев, целых Королей. Немудрено, что монархия склонна к смертельному исходу. Но сейчас, целуя шею Уокер, опускаясь ниже, прикусывая соски, подхватывая её на руки, Милорд полагает, есть ещё пятый вид. Какие-то заморские женщины, которые явились издалека, чтобы отдаваться безголосыми. У них стеклянные глаза, как у сирен, и холодная, золотая кожа. И если не согреть ту собственным телом, они покроются чешуйками доспехов и разрушат любое измерение.

***

      Изольде не здоровится для виду. Вопреки моде на август, который не любит только ленивый, женщина терпеть не может эти летние вечера, особенно по будням. В это время года на тракте путников – что пеших, что крылатых, - раз-два и обчёлся. Ремесленники готовятся к новому сезону, коммивояжёры и старьёвщики ещё не потратили припасённые с весны заработки и сидят по норам, довольствуясь своими Агнессами и Леонидиями, а крестьяне сплошь на сборе урожая. Она знает, домой они возвращаются выпотрошенными, перемолотыми. Как то зерно лéнса, которое жнут. Другая причина, почему Изольде не мил августовский вечер, не на поверхности. Чтобы докопаться до неё, нужно влезть так глубоко в память проститутки, куда и сама она лишний раз не заглядывает. К разного рода мерзости Изольда давно привычная, а неприятная вонь родилась раньше неё. Но именно в этой части жаркой тьмы женского мозга слишком больно и, вдобавок, смердит.       Второй год её пребывания в доме господина Торендо подходил к концу и с ним, как полагала сама Изольда, подходил к концу её срок годности. Если раньше, специально явившись на выходные, серафим не выпускал её из покоев и беспрестанно удивлял, проделывая вещи совершенно Изольде незнакомые и ужасно грязные, то теперь взгляд хозяина скользил мимо, не слишком задерживаясь на упитанной фигурке и немаленьком росте девушки. С три месяца назад его мертвенно-белая, как волосы, дрянь между ног впервые не встала грозным бивнем, хотя она равнодушно выполняла всё, о чём он просил.       – Скотина! – Прошло не меньше получаса прежде, чем он выругался, отпихивая её неумелый рот от плоти и до боли сжимая Изольде грудь, - какая же ты стала толстая и мясистая! – Восковая маска его лица на секунду ожила и покрылась трещинами, как разбитая ваза. Сквозь те девчонке померещилась гниющая слизь. Но Торендо быстро берёт себя в руки – во всех смыслах. Завязывает шнуровку кальсон и с покровительственным видом провожает девицу до двери: «Тебе пора спать, Беатриче». Это «спать» – палка о двух концах и своего рода пытка. Потому что в ожидании неизвестности Изольда находит больше мучений, чем в побоях. С одной стороны её насильник потерял к ней интерес и больше не прикасается, с другой – предчувствие чего-то плохого настолько явное, что по утрам она встаёт с дрожащими коленями. Но пока хозяина нет в имении, пока Изольда предоставлена сама себе, жизнь не то чтоб плоха. Пузатый Якоб – погонщик драконов и садовник между делом – относится к ней, как к маленькой, глупой сестрице, которую всегда есть, за что пожурить и чем угостить. Старая, похожая на пень, вся иссохшая бабка Фиона следит за домом и кухней и гоняет девчонку от погребов. Впрочем, по-доброму. Заглядывают ещё две дамы помоложе – приходящая дворня. Имён их она не помнит, это не «рабы лампы», а настоящие городские женщины из Óтта, что умеют зарабатывать магической уборкой. Но та, что помладше, как-то шепнула, что если ей нужна помощь, она готова помочь. И ещё передник вручила – льняной, с жар-птицами. Сказала, что выросла в женской коммуне близ побережья, а жар-птицы на воротах того поселения испокон веков красовались. Передник этот Изольда будет хранить, как собственное имя, но тогда просто любовалась подарком и радовалась, как ребёнок. Являлась ребёнком. Был у девчонки и свой маленький секретик. Хотя… только с виду маленький, ростом не вышел, а так-то отличный парень – волосатый и крылатый. Сын печника, которого папаша периодически гонял в богатые дома – чистить дымоходы. Всё случилось в начале марта, когда в Фи́ле ещё бушевали ветрá с Гневного моря и кусался мороз. Она этого телёнка и раньше видела, но не замечала. И с Гором то же самое случилось. Может, весна подействовала, как на котов, потому что, всем известно, коты весну за вёрсты чуют, котов холодом не проведёшь; а, может, всё куда проще – расцвели оба, выросли, вошли в ту самую пору, про которую в книжках слагают. У Изольды выборка не велика, но она не упустила возможности. Взяла и влюбилась на зло обстоятельствам. Паренёк ответил взаимностью. Сначала, наверное, без души, лишь бы пристроить свою штучку ей между ног. Но вскоре прикипел, стал заявляться чаще и больше нужного. И когда заканчивал работу, только делал вид, что уходит, а сам в подсобном доме прятался. Это местечко у них и стало намоленным.       – Я почтарём буду, грамоте обучусь! – Размякший после разрядки, Гор сифонит ей точно в ухо. – И попрошу, чтоб сослали на службу куда подальше, на другой берег… ну это… на другую сторону земли, на запад! Она довольная и хихикает:       – А как же я с тобой отправлюсь-то? Почтарь только жену свою перевозить может, да деток. Или из семьи кого, если те в немощь впали.       – Глупая ты! – Паренёк сýпится. – Сначала женюсь на тебе, а потом мы улетим. Очень эти разговоры Изольде нравились. Они так часами балáкать могли. Без всякого того, от чего Гор обычно пыхтел сверху, двигался не в такт, но очень старался. Узнавать, когда именно её возлюбленный украдёт её из золотой клетки, девчонка не спешила. Она и возраст его не знала, лишь предполагала – лет на пятьсот Гор её постарше, потому что щетина росла и на груди и подмышками всё было черным-черно. Но наступил август, и в хозяйской пристройке случилось невероятное.       – На исходе лета будь готова, рыжая. – Сегодня Гор особенно собран и рубаха-то на нём новая, с кантом. – Ждать тебя стану тут с первой звездой, возьми свои вещи и те подсвешники, что красть решили. Повенчают нас в Каледóне, я договорился. У мамки моей покойной брат был, а у того – жена. Так у жены этой тоже брат имеется, ейный братец – служитель в каледóнской септе. Обратно, в особняк, Изольда мчала окрылённой без всяких крыльев.       – Но-но-но, лошадка! – Господин Торендо вдруг превратился в самую незначительную на свете фигуру – тусклую и хлорированную. Вот её-то она и не заметила. Врезалась, словно это угол, который только прибыл из Цитадели, и обошла по касательной. – Какая ты довольная. – А потом ей не понравился его голос. – Венок плела?       – Нет. – Венки она умела и любила плести. То немногое, чему её старшие сёстры обучили.       – А где же лазила моя Беатриче? – Тон, как курдючный жир пролили. Несколько месяцев подряд ему было всё равно, что она делает в его доме не только в отсутствии, но и в присутствии серафима, а сейчас странно возбудился.       – Да просто так, гуляла по саду.       – Отправляйся-ка в кровать. – Изольда послушно дёрнулась. – Нет, ты не поняла, отправляйся в мою кровать. В той, в чужой спальне ночь, которая должна была стать самой счастливой, обернулась кошмаром. У Торендо по-прежнему не возникло желания взять её, но теперь он проявлял пугающую изобретательность. Целый сундук предметов понятных форм, которые он вставлял ей и разом, и по отдельности, и ещё нашёптывал всякое: «Этот никуда не годится», «А на эту модель следует наложить поступательные чары» – шло записями к нему в тетрадку. Она запомнила кровь на паркете и переплёт его книжицы – густо-коричневый, кожаный, потёртый. И не забыла собственное имя к утру. А большего Изольда от себя не требовала. На регенерацию ушло не меньше недели, первые сутки после выпали из жизни полностью. Она спала, потом обмочилась в постель или не только обмочилась. Помнила ещё руки, определённо женские, те без стеснения её подмывали и спринцевали вербеной. Когда окончательно пришла в себя, первым делом бросилась к лунному календарю и выдохнула – не прозевала сроки. В назначенный вечер ничто не предвещало беды. Это сейчас Изольда знает – штиль на воде к большому шторму, а тогда была зелёной: «Глупая ты». Торендо отсутствовал. И раньше, чем через пару суток, его не ждали. Немногочисленная прислуга ложилась рано. Значит никакая Фиона не помешает ей, вздумай она пошататься перед сном. Надёжности ради тюк свой девчонка скинула из окна, чтобы случайно не попасться с краденным, и решила так: она упорхнёт из особняка, подберёт торбу и двинется к подсобке. Всё шло, как по маслу. Факелы в коридорах имения притушили ещё в сумерки, и с первой звездой Изольда покидала ненавистные стены, как мышка – никто не потревожил её, она не потревожила никого. Едва бренчащий добычей мешок оказался в руках, она сделала свой первый вдох – глубокий и спелый, какими вдохи бывают только в августе. Лишь затем направилась к отдельно стоящему домишке, зачарованно ловя звуки, порождаемые уходящим летом. Листва ещё зелёная, а в ночи – чёрная, но уже не шуршит молодостью, звенит скорой, красивой гибелью. Стрекочущих насекомых поубавилось, их заменили полчищем лягушек. Те, что хлипкие, просто квакают, но заматеревшие жабы издают птичьи звуки. Якоб говорил, таким образом земноводные привлекают пташек помельче. Птицы летят себе, горя не знают, думают, их в кустах ждут сородичи, а потом дохнут от языка-удавки, всосанные в хищную, смрадную пасть.       – Гор? - В подсобном строении темно, а добывать огонь магией Изольда так и не научилась. – Гор, ты здесь? Я пришла. У её ног шлёпается нечто влажное, размером с кулак. Наверняка одна из лягушек. Их она не боится. Приседая и рассматривая контуры, девушка тянет палец к непонятному предмету, проверяет на ощупь: оно – тёплое, оно – мокрое, оно – неживое.       – Ты когда-нибудь слышала про смерть скопцов от болевого шока, Беатриче? От ужаса на загривке встают невидимые волоски, а руки-ноги сами дёргаются обратно, к выходу. Там две широкие створки, в каждую из которых разом протолкнётся сразу десяток Изольд. «Тук-тук», - две широкие створки схлопываются у неё перед носом.       Тук-тук. В её каморку на постоялом дворе тарабанили не первую минуту. Ещё немного и, того гляди, вынесут с косяком.       – Кх-кого ещё там нелёгкая принесла? – Показательно закашляв, проститутка распахивает дверь, чуть не сшибая посетителя. – Болею я, у трактирщика спро… ты??? В ответ льстиво улыбнулись от мысков ботинок до белоснежной макушки:       – Я. – Удивительно, что она его вспомнила. – Прошу, не закрывай дверь. Я был не очень вежлив с тобой прежде, но сейчас мне нужна твоя помощь. И я готов щедро за неё заплатить.