Завет

***

      По ком-то звонит колокол, да не один, сразу несколько. Из окон хорошо видно эти тощие, кружевные строения – чёрный камень качается на ветру в такт перезвону. На одной из колоколен белая оторочка по канту – шёлковый шарф, повязанный на хрупкую шею. Уокер, наверняка, знает и название, и способ кладки, только её теперь днём с огнём не сыщешь, а ночью им не до задушевных бесед. Ледниковый период решил начаться с их покоев. С виду всё красивенько: потные простыни, издевательский ремень на прикроватном столбце, на полу – следы преступлений. Она уронила Глифт, тот разлился, застыл к рассвету и теперь влюблённо целует пятки. В кресле её белье – очередное «не подлежит восстановлению», а на обивке пятна – красноречивые такие, подёрнутые белизной. Она виртуозно распахивала рот, демонстрировала всю глубину глотки, складывалась в кресле вдвое, втрое, подтягивала коленочки и со злостью прокусывала ему, прибившему её сверху, губу. Потом слизывала кровавую росу, асфиксичными хрипами клялась-божилась никогда так больше не делать и тут же кусала вторую. Аттракцион из голой Виктории с налипшими на лицо волосами и пунцовыми дырками, протекающими на кресло. Качели, превращённые в карусель: рот – влагалище, рот – влагалище, рот – влагалище… Когда он кончил ей на грудь, он рухнул на колени и по-пёсьи ткнулся в половые губы – красиво выебал, красиво и отлижет. А потом вставал – порочный, мятежный, весёлый – утирая подбородок ладонью: «От меня пиздой пахнет», - в принципе, ничего необычного – лучший поздний ужин. Утра у них дурацкие, и спальня вторит в унисон. Она вроде их, но молчит, как на допросе в стане врага. Ничем не выдаёт обитателей, лишается улик с ежедневной уборкой, стои́т – словно в Коцит вмороженная – и не отсвечивает. На третий день он выдвинул ящики здешних комодов и ничего не узнал. На четвёртый – видел, как Уокер сунула руки в карманы его брюк – с тем же безуспешным успехом. От «обыска» стало смешно и грустно. Можно подумать, что она – та жёнушка, которая тащит вещи к прачке, или ревнивая супруга, которая сама не понимает, чего ищет, а найти хочется. Но он-то знает, чего Непризнанная жаждет обнаружить: она, как и он, всего лишь хочет получить подтверждение – это их покои, их одежда; желает убедиться, что они ещё существуют, ещё живые, на этом свете. Но это всё, что он знает о собственной жене. «О чём ты думаешь? Чего ты хочешь? Что не даёт тебе покоя?», - Люцифер уверен, если такие вопросы возникли спустя неделю после свадьбы, их брак – чудовищная афёра.       – Ты счастлива? – Он решает выдать в лоб, слышит себя со стороны, кривится. Вопрос высокомерен, заведомо пропитан меценатством. Мол, скажи, что да, или попроси, чего тебе надо для полного счастья, и у тебя это будет. Дары волхвов, но для галочки.       – Безумно. – Так же равнодушно долетает в ответ. – Именно так я представляла себе всю свою дальнейшую жизнь.       – Что тебе не по нраву, Уокер?       – М-м-м, - она запахивается в свою сорочку, как в шаль, хотя та не предполагает рукавов – тонкие бретельки, белый шёлк, разрез до самого бедра – и если засмотреться, можно случайно её раздеть. А ему ужасно некогда. – Все пункты перечислить?       – Конечно нет, ходи, молчи, взирай на меня с этим своим выражением лица «Как мы до такого докатились», блять! Точно станет лучше.       – У меня было иное представление о роли царской невесты при дворе. Я – не украшение, я хочу что-то делать.       – Тебе что, мало всех обязанностей и встреч? – Он припомнил план мероприятий, составленный Рондентом на предыдущие дни – за это время Виктория была представлена четырём знатным Домам, посетила собрание Гильдии Купцов, ужинала с адмиралтейством, ходила в музыкальный салон вдовы Унгара, где традиционно собирались богатые дамы Чертога, и участвовала в воскресной ярмарке на главной площади.       – Окей. – Без дополнений. Растрёпанные волосы и дверь ванной комнаты – та за ней закрывается.       Она могла бы крикнуть «Окей, я всё поняла, я с тобой развожусь, войдём в местную книгу рекордов, как чета аристократов, чей брак продержался всего лишь семь дней», а он бы посмеялся, что им всё равно не переплюнуть архидемона Корнелиуса и его супругу Улиссу, чей брак был расторгнут спустя три с половиной минуты после обряда по причине гибели всех, присутствующих в септе. Просто явился братец Улиссы и к чертям разнёс святилище колдовским огнём, похоронив каждого, включая себя. Смутные века после войны, инцестуальная связь, хорошее времечко. Он бы понял, устрой Непризнанная сцену, истерику, завалящий скандал. Но не окей, только не окей. «Окей» лишает вариантов развития событий: на «окей» не обижаются, за «окей» не просят прощения и пощёчины не прописывают, дескать, «вот тебе и окей». Окей – это «мне всё равно». И по утрам Люций пребывает в ужасе: у его женщины всё «окей». Когда советники и адмироны покидают совещательную залу, с папашей они остаются тет-а-тет. У каменной, фигурной карты-стола, подогретой адским пламенем, отец деловит и лишь спустя время вскользь проходится взглядом по взведённому наследнику:       – Для счастливого новобрачного ты какой-то унылый. – На сына он снова не смотрит, но последний уверен – всё, что требуется, Сатаной подмечено. – Твоя прелестная циркачка тебя не радует?       – То, чем она меня радует, - звук сжатых зубов, - мы ещё вчера выпили.       – Не самое плохое начало брака, - Король оскалился Чеширским котом. – Твоя мать попыталась убить меня на третий день, а вы уже неделю держитесь.       – Что ей надо?! – Люцифер явно пропустил пассаж мимо ушей. Сжал в руках маскóт Адского Легиона, отлитый из серебра, и едва ли замечал, как гнёт основание. – Вот что ей нужно, а?! Что нужно этой женщине? У неё всё есть, а она всё равно чего-то хочет! – Он вдруг посмотрел с отчаянием, как сын может смотреть на отца, - чего она хочет, пап? И удержаться от искреннего хохота у Милорда не выходит:       – Когда ты поймёшь, чего она хочет, твоя жена уже передумает.       У людей говорят «Семь раз отмерь – один раз отрежь», но Лилит равняет ему заметно отросшие волосы единственным, коротким движением, даже не всматриваясь. Знает, что выйдет идеально, и Сатану завораживает её сосредоточенное лицо в это мгновение. Нравится офицерская чёткость. Она не мнётся, не кокетничает, да он и не уверен, что она умеет это делать. Его супруга лишена того, что называют женским шармом, и в этом её особое очарование – в сухих, скупых ответах и движениях, за которыми скрывается страстная натура. В огне, который, уж если вспыхивает, горит, пока не уничтожит всё.       – У меня две новости. – Она откладывает острые ножницы, заставляя его мысленно выдыхать. Колюще-режущие предметы в руках Лилит – вещь непредсказуемая. Сегодня положила на столик, завтра попытается воткнуть в сонную артерию, послезавтра позовёт обедать к столу, щедро сервированному лезвиями, мышьяком, и бутонами чёрного обелиска. – Хорошая и плохая.       – Итак?       – Я ухожу.       – Уходи. Но к полуночи будь в моих покоях.       – Ты не понял, си…Сатана, я от тебя ухожу.       – Я понял. А плохая новость какая? – В отражении зеркала дьяволу видно, как она фыркает и закатывает свои красивые глаза. У неё всё красивое. А сейчас странно больше обычного.       – Рада, что ты избавил себя и меня от ненужного трагизма.       – У тебя любовник?       – Нет, но я хочу изменять твоей золотой клетке с целым миром.       – Вторая новость?       – Теперь ты сможешь всё всегда делать по-своему.       – Я и раньше всё всегда делал по… - он поворачивается, встаёт со стула, не договаривает, видя, какое снисходительное у неё лицо, мол «ну конечно-о-о-о…». И красивое. Слишком. – У тебя сын.       – Это твой сын. Ты ему и Отец, и Мать, и Святой Дух.       – Ты его любишь.       – Люблю его, как данность, но не хочу заниматься им, как полагается матери. И никогда не хотела. Я и рожать никогда не… - разговор удивительно спокоен, не спокойны его участники. Пальцы Сатаны вжимаются в плечи и слегка трясут Лилит, чтобы повторить движение сильнее. Ещё сильнее. И ещё. – Перестань.       – Не хочу. – Всё его всегда должно оставаться его, иначе он просто не умеет.       – Ты же знал, что так будет. Я сказала тебе у алтаря, я с тобой, пока во мне есть необходимость, ты ответил…       – Я помню, что я ответил в своём Первом Слове, адъютант. – С руками какая-то проблема – они продолжают её тормошить, не желая слушаться. – Я не хочу, чтобы ты уходила.       – Тогда я зачахну.       – Что ты хочешь?       – Свободу. И развод.       – Ты – свободная горожанка. А развода не дам.       – Дашь.       – Хрéна тебе лысого, а не развод! – Его губы поджимаются, складываются в одну линию, и она не может отвести от них глаз – её муж чересчур великолепный, величественный, но Лилит устала его обожать. Иногда, вечерами, она думает «Это как любить солнце», а потом доводит сравнение до более законной метафоры «Или как любить Бога». – Я тебя не отпускаю ни как супруг, ни как Король.       – Что ж, тогда мне придётся нарушить законы Нижнего мира, сир. Мягко отстранившись, женщина отходит к дверям. Шаг, второй, ещё шаги. Она не пятится, не торопится и похожа на дрессировщика, который знает, всё под контролем. Это изумляет, потому что меньше всего Сатане нравится мысль, что она его приручила. А ещё злит, что мысль – истина.       – Чего тебе не хватает в твоей жизни? – Сначала тихо, он не настолько молод, чтобы буйствовать. Но когда тонкая фигурка замирает в проёме, дьявол решает – нет, настолько. И подскакивает, вцепляясь пятернёй в гриву, прогибая к себе, - чего тебе не хватает в твоей чёртовой жизни, Лилит?!       – Моей жизни, - не мигая и коротко. Когда её губы распахиваются, он плохо соображает. Там и дверь осталась не заперта, и одежда оказалась разодрана. Он помнит, что прокусил ей плечо, пластая по столу и входя сзади, лишь бы не орать «Куда ты намылилась? Я же люблю тебя». Будет по-детски тупо, если, впервые, он бросит ей эту фразу при подобных обстоятельствах. Но других обстоятельств у них не случится. Сатана поймёт это утром. Проснувшись совсем один.       Глядеть на сына неприятно – он всегда считал, они не похожи, что Люций в мать с её импульсивными решениями. А сейчас смотрит и понимает, яблочко от яблоньки приземлилось в том же палисаднике. Прилежен, старателен, спор: широким шагом следует по маршруту, однажды проложенному отцом. Сказать бы ему «Не ходи туда, не превращай свою супругу в декорацию, для этого следует жениться на картинных женщинах, с рождения полюбивших рамки на стене», но Принц логично спросит «И что тогда делать?», а у Сатаны нет ответа. Его жизнь полна удачи, не подфартил только брак. Он, как тот герой, кому везло в картах, но не повезло с женой. Спустя тысячу лет Король уверен, самая грустная история любви – не та, которая себя изжила, а та, на которую ты всех равняешь. И в каждой женщине ищутся чужие черты, и каждое зеркало помнит её отражение.       Заливисто – хотя кто-то поправит, что устрашающе, - хохоча, Вельзевул плюнул в пустую кружку:       – Типун тебе на язык, Высочество!       – Нет, тебе, дядька! Люциферу четыре по земным меркам года и он весит на триста тридцать два фунта меньше герцога, но намерен победить. Посудину, пропахшую овсом, он придирчиво оценивает и метит в ту плевком.       – Не сего-о-одня! – Яйцеголовый воевода теперь не смеётся, трубно ревёт, увидев, как малец промазал и слюна у того потекла по подбородку. Громоподобные звуки, производимые герцогом, явно оживили знать в бальной зале и вокруг Люция и Вельзевула стал собираться народ.       – Правом, данным мне… э-э-э, папой, я вызываю тебя на бой! – Кулачок юного лорда приземляется на столешницу. Руки у мальчишки пока мелковаты, но удар поставлен и заставляет кубки трепетать.       – Но-но, сынок, - герцог отечески вскидывает ладони в жесте повиновения, - давай ещё один матч-реванш, только теперь без… В нескольких метрах от мизансцены Лилит возводит глаза к потолку: она не в силах слушать пьяные речи Вельзевула. Этот день рождения Люцифера должен был стать тихим семейным ужином на скромную сотню Бессмертных, но там, куда являлся герцог, пропадала сама суть тишины. Скука бездельников. Начало гниения. Взгляд зацепился за сальные свечи, за колонны, за живописные фрески, приводящие в восторг её супруга. Кто-то огромный и рогатый на картинах вечно пожирал человечество без хлеба и масла. Высокое искусство. Сложно не романтизировать. У дальней стены приветственно машет Прозерпина: они толком не общались за вечер, но Лилит не может похвастать дружбой с женой Мамона. Прозерпина – хитрая, себе на уме, а сейчас ещё и кормящая. У неё корсет, перетянувший груди-дыни, те служат орденом материнский гордости: «Смотрите, моя дочь меня пóедом жрёт, никаких кормилиц». Маленькое чудовище-людоед тоже было представлено на мероприятии. Сморщенное, с угольно-чёрными кудряшками, спешащими дотянуться до ушей, ещё не смевшее ходить, но с таким горделивым видом восседавшее у Мамона на руках существо продемонстрировали сначала Сатане, потом ей и Люцию. От неожиданности при виде младенца он ткнул в того пальцем:       – Оно разговаривает?       – Пока нет, Ваше Высочество, но это дело наживное, - гоготнул главный казначей, - клянусь Скифой и Церцеей, я съем медного шипорога, если эта девица не заболтает каждого в Нижнем мире.       – Это девица? – Принц смутно, но представляет различия. Отец – мужчина, а Лилит – не мужчина, потому что у неё длинные волосы и есть эти круглые штуки спереди. И ещё попа. Какая-то другая, не мужественная попа. Он всесторонне изучил вопрос с попами пару сотен лет назад, едва пошёл. И пошёл в нужном направлении. В служебном крыле как раз пыхтел банный день, поэтому тема поп была открыта, исследована и закрыта долгим разочарованным выдохом. Из гóрницкой королевич возвращался заметно повзрослевшим и потным от смрада терм: он только что прошёл войну. Благодаря пáру коромыслом его никто не заметил, однако тот же пар помешал как можно детальнее узреть физиологию в целом. Поэтому, когда не так давно áсса принесла ему книгу «Благородные Фамилии и великие Дома», первое, что сделал Люцифер, это стал пристально рассматривать гравюры:       – Кто эта славная девица? – Палец упёрся в лицо Эрагона в парадно-выходном обмундировании.       – Это не дама, мой золотой, - Саломея странно заскрипела – как та, кто пытается скрыть смешок, - это Верховный Советник Цитадели. Новое знание полностью сбило предыдущие настройки: «Он длинноволос и он – не женщина?!», - какой кошмар, сразу понял Люций, взрослые – очень сложные и вечно норовят друг друга обмануть.       – Самая настоящая девица, Высочество, - счастливая чета покивала головами, но их пояснений больше не требовалось. Мими на ручках сначала запищала, потом заорала и, в конце концов, завыла криком банши. Так только девчонки могут верещать, тут и глухой сообразит. От воплей у Принца тут же разыгралась мигрень, пропал слух и возникли срочные, неотложные дела… в общем, всех этих слов он ещё не знал, поэтому решил просто: надо уходить, бежать куда подальше, желательно к серпу дядьки Вельзевула, тот в обиду не даст.       – Дорогая, она голодная, покорми её. Мальчик почти слез со своего наследного крон-трона, как вдруг решил продемонстрировать щедрость. Даже без «вдруг», просто вспомнил, как это делает отец, и захотел повторить.       – Сегодня кололи быка. На кухне должна быть преотличнейшая кровь, Мамон.       – Зачем она нам, молодой лорд? – Демон искренне удивился.       – Накормить её.       – Помилуй, Высочество, маленькие девочки не пьют кровь.       – Хм-м, - эти взрослые снова вынуждают Люцифера думать о природе лжи. Он так и ушёл от развывшегося младенца с хмурым, недоумённым челом. Но теперь ему непременно следовало выяснить у Сатаны, что тот имел в виду, когда говорил «Во младенчестве тебе очень не нравилось спать и очень нравилось пить нашу с матерью кровь». Груда подарков, адресованных имениннику, не вызвала у Лилит никакого интереса. Краем глаза она заприметила несколько мужских побрякушек из узумской стали, первые доспехи, перья для щекотания фениксов, соколов и воронов, пахучие баночки пасты-невидимки и неогранённые философские камни, явно привезённые с Островов Презрения, а, значит, ненастоящие. Она знает, её сын проигнорирует бóльшую часть презентов, и их раздадут ребятишкам на городской ярмарке. Почти обогнув импровизированный схрон ненужных, бесполезных штук, Королева зацепилась глазами за кожаный тубус – даже отсюда, с расстояния нескольких метров, футляр пах драконами. Ловко вскрыв цилиндр, Лилит извлекла наружу калейдоскоп – ручная, игривая работёнка. «Тело» выполнено из дорогого дерева, то – сплошь в изразцах: абстрактные сцены живописуют то ли Круги в недрах Ада, то ли цирковой быт – один чёрт, похоже. Она посмотрела трубу. Посмотрела в трубу. И уже поняла, эта игрушка захватит наследника на долго. Всё такое яркое, непонятное, сумбурное и с налётом грошовых драм – для Люция самое оно.       – Добрый вечер. – Когда, спустя полчаса, Сатана резво всовывает свою красивую, чуть лохматую голову за занавеску, за которой она пряталась, из её рта выпадает песочная корзинка.       – Не пуфай, фир, не иф пуфлифых! Его жена сидит разбойницей прямо на полу ниши, скрывающей в себе окно, а у ног её стоит огромный золотой поднос, полностью усыпанный тарталетками с клубникой. Вернее, когда-то поднос был полон снеди, но сейчас от угощения остался едва ли десяток.       – Ребёнка объедаешь? – Вместо того, чтобы вытащить пленницу из казематов штор, он приземляется рядом.       – Там бездонная глотка. – Оценив расположение мужских рук, Лилит стратегически отодвинула блюдо от Сатаны подальше, к себе поближе. Извините, но она никого не приглашала! – Я перехватила лакея ещё на входе, чтоб твой сын не увидел клубнику и не обрёл вторую ипостась вечно голодного кадавра.       – Это у него не в меня. – Фигура из пальцев быстро левитирует к себе пирожное под возмущённое «Стоять! Куда?! Тебя не звали!». – Королевская десятина, чернявая.       – Это грабёж средь бела… - она вскинула голову, упёрлась глазами в проймы витража, заметила чернеющее небо, мириад созвездий и хмыкнула, - …дня, сир!       – Попробуй отбери, любезная жёнушка… - хрипло прозвучало в кромку уха. А ведь она собиралась рассказать Сатане про калейдоскоп. Но теперь думает о вещах куда более приземлённых. Например о том, что на его лацкане алмазная булавка, что сияет ярче солнца. Или о том, что они больше трёх недель ночевали в разных покоях. Или совсем уж глупое: она знает его безумное количество лет, но её позвонки до сих пор дёргаются от первобытного чувства близости.       – Саломея совсем поплыла, ходит гусьей мамкой, твой сын оттачивает на ней мастерство искусителя, которым ещё не умеет управлять. Мамон и Прозерпина уродливы в своём родительстве. Вельзевул портит парня мещанским «А тебе слабо?!». Мы с Рондентом изучили катакомбы под Королевским холмом, а экземплярист нарисовал план. – Она выпаливает, как на докладе, ни одной паузы. Лишь «сир Гавнюк» оставляет при себе – Сатана его не заслужил. Пока что.       – Адъютант, - но он всё «портит». Берёт её лицо рукой, катастрофически нежно щекочет кожу, сжимает, поворачивает навстречу и заставляет придвинуться близко-близко. А, может, и сам склоняется, Лилит не разбирает механики: торгуется с собой, списывает невнимательность на гликемическую кому после съеденного, мысленно становится лужей сахара. – Ты всегда сможешь забрать у меня то, что тебе нужно. – Ладонь с тарталеткой отправляется в рот, сжимается зубами, а те смешно расцветают клубничным соком. Красное на белом. Кровь на снегу. Ей кажется, они идиотски выглядят со стороны. Монаршья чета на полу, за портьерой, что без зазрения совести крадёт еду у деточки. Интрижка с собственной пассией, где муж вздумал эротично кормить супругу с губ. Ей кажется, она не видела ничего великолепнее.       – Лилит, - хриплость уступила место шёпоту. Два слога промурлыканы ей в лицо после того, как она дочиста вылизала его рот.       – Что? Отнимешь у меня что-то ещё? – Просто он уже и так всё забрал, ничего не оставил. Её у самой себя отнял, а это похуже золотой клетки, как показали столетия.       – Да, эту ночь и твоё время, в какие катакомбы ты бы не собиралась, - Сатана её дёргает, поворачивает, роняет себе на руки и нависает сверху хищной тенью, - потому что я едва сдерживаюсь, чтобы не зарыться тебе языком между ног.       Когда ты – умный, тебе кажется, ты почувствуешь тот самый момент. Сообразишь – всё рушится, - и запасёшься страховочным тросом, кирпичами, известью, чтобы упрочни́ть фундамент воздушного зáмка. Наверное тогда, за шторами, это и был тот самый момент, чтобы почувствовать и перестраховаться. Но он не помнит ни настроения Лилит, ни их разговоров, зато в деталях может описать, в каком она сидела платье. Красивая, клубничная, одинокая. Самая одинокая женщина в коконе занавесок.       – Возможно, советники правы. Если предатели действительно прочно осели в горах Основателей, значит придут с запада. – Люцифер водружает флаг на защитную сферу, покрывающую карту, как ряска – болото. – И тогда вариантов немного. Одна Лигия.       – Им там нечего делать. – Аргумент, десятки раз звучавший за время совещания. – У Лигии выход к воде с напёрсток, а отрéзать провинцию от остальных будет сложно – вокруг леса. Считай, проходной двор. С одной стороны сын прав: выдвинуться из горного массива целесообразно разве что в Лигию. За хребтом Гневное море, а там, где заканчиваются горы, сплошь Адская Пустошь – беспощаднее любого соперника. Вот и твердят адмироны вразнобой, что именно в Лигию надо посылать Адский Легион. Но эта, казалось бы, логичная стратегия не даёт Владыке покоя.       – Хорошо, отметаем шелуху. – Люций демонстративно уронил фигурку Эрагона. – В Верхний мир они не полезут. Им там негде окуклиться, сплошь равнины, да леса с полями, значит Небесное Войско прискачет быстрее, чем грязнокровка раскинет шатры и сферы. – Управляемый магией, фигурный галеон обогнул контур Ада, проходясь по Южному полюсу, - на Юнисáлус не сунутся, там эскадре не пройти. По крайней мере не той, которую они захватили в Капитуле. – Теперь настал черёд статуэтки с Лигийским Гладкошёрстным, - даже если там с тысячу вооружённых гавноедов, подтирающих Бонтово дерьмо, им потребуется не меньше двух сотен драконов, чтобы атаковать с неба… крупные города. – Он намеренно не произносит «Чертог», это выглядит милым. – У них нет такого количества животных, это не листья на деревьях, мало изловить, надо ещё и приручить. Плюс сюда: мы точно знаем, что армия выродка больше, чем транспортная вместимость их драконов. – Он уставился на «тело» Нижнего мира, разогретое пламенем, словно прикидывал, что ещё они могли не предусмотреть, - и на собственных крыльях такой маршрут займёт недели, а то и месяцы, и не останется незамеченным. Телепортироваться выйдет у единиц – у Высших. Остальные не владеют достаточной энергией. Даже если каждый беглый, образованный Бессмертный прихватит с собой по парочке крепких мужиков, про такой флешмоб заговорят от Сильвы до Зелёного Мыса раньше, чем тот закончится. В ту же секунду Сатана уставился на сына, будто в стенах замка прозвучало верное заклинание:       – Если бы ты хотел захватить весь мир, с чего бы ты начал? «С Уокер, - едва не сорвалось с языка, - знаешь, бать, у меня есть два клёвых меча, но промеж тех ножен сыщется крепление и для Непризнанной».       – С места, где меня и моих соратников не найдут. – Горы, пустоши, копи – лишь временное решение. Аналогично дела обстоят с Эгзулом или Эдемом, куда, следуя наводке, заглядывали воины обоих государств – впрочем, без толку. Рано или поздно их в Империи везде разыщут, и чем больше армия, тем меньше секретность. – Или место, где до нас не смогут добраться. Оба, не сговариваясь, уставились на картографический макет: талантливый резчик выстругал в вулканическом камне дубравы и перевалы, озёра и ледники, безжизненную Пустошь, проезжие тракты, лётные маршруты и берега, что окаймляли тёмную роскошь Инферно. С востока, точно напротив верфей столицы, маячил Сатрапный Брод, за которым толкались Острова Презрения. Потом – Гранитный Утёс и, наконец, Вессалия, населённая ламиями и шелкопрядами. В конце шёл ещё один изображённый отрезок Гневного моря, воссозданный камнетёсом, а завершалась панорама странной, чернеющей отметиной. Зелёный Мыс – финальная точка имперской карты, за которую уже не заходят корабли и не залетают драконы. Если не считать легенды про Утёс Бесприданницы.       – Они не собираются приплыть. Они хотят уплыть. – Прозвучало хором. Острова со своей инфраструктурой и низшими, которые всегда найдут причину, чтобы обижаться на власть, лучшее место базирования. И если мальчишка действительно так силён, как поговаривают, он накроет любую из родинок на чреве моря куполом, против которого будет бессилен даже колдовской огонь.       – Корабли. – Люциферу свело лоб от накатившего прозрения. – Их корабли не годятся для открытых вод. Это прибрежные шхуны и бригантины – быстрые и лёгкие. Товарняки, рыболовные судёнышки, потрёпанные рабовладельческие бриги.       – Именно так. – Как по заказу в закатном вечере ухнула гроза и в окна тут же вполз дождливый, металлический запах. – Им нужно приплыть туда, где они бросят свой нынешний флот и захватят огромные, тяжеловесные галеоны. В Империи есть только два подобных места. Одно из них в Верхнем мире, в городе Лепорте. А во втором подобном месте у стола как раз замерли отец и сын.

***

      У него нет привычки вспоминать родню. Тех, кто связан с ним узами крови – дочь и внуков – он видит реже, чем принято этикетом, но чаще, чем ему бы хотелось. С бывшей женой общается исключительно письмами, а пишет та от случая к случаю, то есть, когда нужны ливры и больше никогда. Зато в помыслах о другой, не кровной родне, Верховный Советник временами усердствовал. А сейчас делает это даже чаще обычного.       – Не иди за мной. Эрагон кивает, поджимает губу и старается не заплакать. Но этот тоскливый вид вряд ли разжалобит брата. Он думает, что у Сатаны, скрывающегося в лесу в ночи, глаза закатываются к небу, когда он издает бесшумное «Пф-ф» – он всегда его издаёт, причудливо изгибая рот, стóит младшему начать ныть. Впрочем, они в равных условиях: старший шпыняет младшего, потому что им недоволен, а младший делает вид, что вот-вот заревёт, но всё равно увязывается следом. Пойдёт, просто на расстоянии, и будет думать, всё это очень странно – они же братья, они должны везде ходить вместе: разве не так у братьев заведено? «Ты – мой лучший друг», - прошлым вечером Эрагон говорит это у костра, пока Сатана пытается приготовить нехитрую снедь. Не было ни подводки, ни подходящего диалога, ни сопутствующего антуража. Лишь тишина, треск огня и эта фраза, посланная в никуда. Шипение индюшки. Аромат жареной дичи. Хрустящая кожица на той коптит. Видя ужин, Эрагон мысленно впивается птице в ногу, сегодня ему особенно голодно. У индюшки ощипаны перья, но не везде, вот и пошваркивает. Брат шутит «Вместо приправы». А на «лучшего друга» отмалчивается, если не считать его «Пф-ф» и неуклюже врученной, птичьей ляжки. Это самая сочная, самая съедобная часть у жилистой, лесной твари, уже знает младшенький. Крадясь за братцем по пятам, Эрагон пугается каждой тени, однако не сдаётся. Идёт не так быстро, как Сатана, но картинка вокруг всё равно меняется. Сначала деревья становятся выше, потом – гуще, а затем стволы превращаются в непролазный лабиринт. И, не маячь в отдалении чужие крылья, паренёк бы давно развернулся и пошёл обратно. Даже больше: побежал бы, сверкая пятками, потому что одному Вендиго известно, как продраться крыльями ввысь средь чёрных крон, напади на него какая образи́на. Их Отец говорил, что они должны держаться друг друга, что познание мира в одиночку слишком опасно, что Сатане не помешает научиться брать ответственность за младших, а Эрагону – не повредит уметь слушаться старших. Только выходило, оба нарушают наказ Создателя: он не остался в хижине, хотя ему было велено спать, а брат бросает его при любом удобном случае уже несколько ночей подряд. Но мальчик всё равно не согласен, что он следит. Это здоровое любопытство. Когда они объединяются с другими Первородными, рассеянными по отныне безопасному лесу, среди тех достаточно его, Эрагона, сверстников. Но какой толк в играх с бестолковым Гавриилом, когда тот по сей день проносит еду мимо рта и любые вопросы привык решать, хватая камень? То ли дело старший брат, который выше Эрагона на четыре головы и на него уже смотрят рослые, упитанные девчонки.       – Почему она так уставилась?       – Кто?       – Ноáдия.       – А она уставилась? – Боковым зрением тот посматривает в сторону девочки и удивительно изгибает бровь. Такого выражения лица младшенькому видеть прежде не доводилось.       – Не сводит взора! – Почему-то это звучит зло, но почему Эрагон злится, он и сам не понимает. Пройдёт несколько месяцев, прежде чем толстый боров по имени Вельзевул нажрётся огненного мха и устроит ему и группе ребят помладше наглядную презентацию. Сначала будет рисовать прутом на сырой после дождя земле своё примитивное изложение, что там у мальчиков в портках и что – под юбками у девчонок, а потом просто сложит пальцы бубликом и начнёт гоготать и тыкать в дырку пальцем. «Отвратительно, - раз и навсегда решит Эрагон. – Я не для того моюсь в ручье каждые утро и вечер, чтобы погружать свои чресла в кого-то ещё».       – Скажи, малыш, а где твой патрон? – Снова эта Ноáдия. И ведь не поленилась, припёрлась с другого конца леса в неурочные день и час. Сегодня не Тройка, чтобы отправляться на охоту, не Пятнашка, чтобы отправляться исследовать новые территории, тем более не Седьмица, когда все собираются, чтобы петь и развлекаться.       – У меня нет патрона, - он сердит и тих. – У меня есть брат.       – Ну-ну, - смеётся худая толстуха. У неё плоско спереди, но сзади, пониже спины, выросли огромные жировые холмы, что неопрятно покачиваются. И от подобного зрелища Эрагону хочется гаденько поинтересоваться, удобно ли справлять нужду с этаким балластом. – Он тебе не брат, мы тут все друг другу не братья и не сёстры, но наши будущие дети – они смогут стать нам кровными родственниками.       – Он – мой брат. – Уверенно притопывает ножкой блондин. – У всех младших патроны, а у меня – братец. Вот такой я особенный.       – Однажды ты вырастешь и поймёшь, что я права, - Ноáдия снисходительно поводит могучим носом.       – Значит я не вырасту. Останусь юным, не то, что ты. Удар ниже пояса. Эта девчонка сейчас едва ли не самая взрослющая из лесного братства, и он подслушал, как она плакалась Отцу, что ей грустно от подобной спешки.       – Чудесное создание моё, у тебя не так много энергии, как у других, и время на тебе будет отражаться быстрее, но у тебя величайший дар – превращать соцветия в нити, нити – в полóтна, а полóтна – в одежду, - Отец был ласков и говорил вкрадчиво, только на Ноáдию не подействовало.       – Тогда почему ты не дал мне грудей, как у Ориэль, чтоб я носила эту одежду с достоинством?       – Ну что ты, милочка!.. – Щёки собеседника стремительно краснеют. Удивительно, как их пастырь может напоминать томáтник. От этих полуголодных, овощных мыслей Эрагону пришлось проглотить слюну: томáтники они не встречали с сáмой осени.       – Почему не дал мне столько же энергии, сколько другим своим детям?! Действительно, почему. Какой хороший вопрос, если посудить. Только Отец ничего не отвечает, да и некому уже: Ноáдия убежала, едва выкрикнула-выплюнула восклицание тому в лицо. И физиономии у обоих были, будто они – все они! – знают чуть больше Эрагона. «Но это ничего, - думает мальчишка, аккуратно, след в след, ступая по хрусткой хвое, - зато я посмотрю, куда наведывается брат». Сатана добирается до тропы, ведущей в соседний лагерь, но не поворачивает, уверенно проходит мимо, и от любопытства у ребёнка, тихой сапой крадущегося поодаль, начинает преть макушка. На короткое мгновение тот решил, что старший свернёт, бесхитростно пойдёт туда, к другим мальчишкам и девчонкам, которые сбились на более приветливом и благополучном пятачке леса, однако рослая фигура скрывается в непролазной глуши. В отдалении грохочет река без названия, поэтому все зовут её просто Река. Промеж скал устье закручивается в могучий порог, приходится точно на расщелину, над которой нависают два утёса – каменные огрызки. Их лес сразу после, они с Сатаной – первые, кто решил двигаться дальше, исследовать новые земли, - и постепенно уходят южнее. Самих Бессмертных сейчас едва ли наберётся с пару тысяч, Эрагон знает, он спрашивал об этом Шепфу. Крылатые человечки ужасно молоды и растеклись по намоленному, щедрому и плодородному озёрному краю, пугаясь такого же молодого, первобытного и опасного мира вокруг. Хотя жизнь в лесах после тех пещер, где им прежде доводилось прятаться от непогод и хищных тварей, всё равно кажется роскошью. Мальчишка смутно сохранил в памяти былые времена – те, что наступили сразу после его создания. Он помнит, ему говорили, что он плаксив; помнит, как всё время жался к Отцовским ногам и подолу; как норовил не слезать с его рук и ревностно ждал того каждый раз, когда Шепфа уходил в темноту, чтобы озарить её светом бытия. А потом появился Сатана – не из воды, не из песка, как прочая мелюзга, наспех сляпанная наравне с Эрагоном, - а просто пришёл и был встречен Создателем любимым из сыновей. Первым из первых.       – Ты возмужал, - говорил ему Отец. – Ещё не мужчина, но уже не ребёнок.       – Мы с Мамоном кое-кого приручили, - у Сатаны отросшие, светло-русые волосы, кровоподтёк на скуле и руки – чёрные от сажи. У костра он сидит с залихватским, бандитским видом – худой, долговязый, с мышцами, что только начинают нарастать на кóсти, - и по-кошачьи улыбается.       – Орлов?! – В восторге вопрошает Шепфа. Когда-то он даровал этим гигантским, пернатым локомотивам покладистый характер, чувствуя, орлы ещё пригодятся – станут союзниками тем, кого он сможет называть своим венцом творения.       – От тупых птиц не добьёшься нужных сноровки и скорости, да и мелковаты, - парень копошится в углях, не боясь обжечься, выуживает печёный топинамбур – самую невкусную снедь по версии Эрагона, - лишь потом продолжает, - мы добрались до западных скал, там водятся драконы, много драконов. – И улыбается жующим ртом шире прежнего, - отныне это наши драконы. Белобрысому мальчонке боязно идти вслед за Отцом, но на лице у того слишком живописное изумление, и Эрагону оно не нравится – попахивает восхищением. Он хватается за тогу, дёргает ту призывно, как бы сообщает: «Возьми меня с собой, возьми на руки». Ну не может он пустить Создателя с этим парнем одного, ведь драконы опасны, все это знают. Гораздо опаснее драконов выглядят адресованные друг другу взгляды Сатаны с Шепфой – между ними напрочь отсутствует связь наставника и ученика, и, впервые, Отец Небесный смотрит на Бессмертного, как на сына – по-родственному. Так и говорит, едва они взлетают на холм, под которым мирно дремлет десяток кожистых тварей:       – Сын мой, глазам своим не верю! Не каждый зверь, созданный мной, был готов послужить бессмертному человеку, но твои таланты, светоч твоего разума… Он не договаривает, ставит Эрагона на траву, грозит тому пальцем, мол, не шали, словно мальчишка – известный баловни́к, а потом порывисто обнимает Сатану, который почти сравнялся с Шепфой ростом. Это зрелище обижает, а почему, ребёнок и сам не разберёт. Старший мальчик такой важный в их сопливых ясля́х, да и на мальчика уже не похож. Внезапной отцовской теплоты тот смущается, сторонится, деревенеет и замирает – просто стои́т с руками по швам, пока Создатель сам не отстраняется и не жуёт своё задумчивое:       – Клянусь, я и предположить не мог, что драконы будут так работать… «Странное дело, - обескураженно думает Эрагон, - ты же сам всё это изобрёл, па-па, сам создал. Так почему ты не знаешь, как оно может работать?». Пройдёт ещё много вёсен, прежде чем Шепфа придумает систему «патрон – ди́спус», едва решит окончательно заселить мир. Старших приставят к младшим, кто-то будет рад, иные – не очень, и только его патрон окажется самым недовольным на свете.       – Зачем мне эта мелюзга подподольная, Отец?!       – Чтобы Эрагон учился у тебя уму-разуму, а ты у него – эмпáтии. Его дар – не твой, он совсем иного сорта, но оба ваших таланта прекрасны. Сатана смотрит на мальчишку, молчаливо сидящего на поваленном бревне – грязная холщá, чумазые щёки, лишь волосы сияют глянцем и вьются, как у девиц:       – Бу! От внезапности Эрагон икнул и скатился за полено.       – Бесстрашный малый! – Хохочет патрон, что не желает быть патроном. – Спасибо, но нет! Отпусти меня, Шепфа. Возьму Мамона и Кроули. Последний ещё юн, но толков. Вырастет в пути, сможет называть нас патронами.       – И куда же вы пойдёте?       – Не знаю, - парень жмёт плечами – с последней встречи те стали ещё шире. – Мир прекрасен, свеж, огромен, удивителен. И не исследован от границ того ледяного столпа, что воздвигнут на севере, до пылающих чёрных земель на юге.       – Я уже отпустил Скифу с Церцеей, и теперь моё сердце неспокойно. Вернутся ли? Не погибнут ли от острых зубов субантр или от когтистых лап Вендиго? А, может, осядут и оскотинятся в племенах, созданных мной многим ранее, но не развившихся так, как вы? – Лáмии, вакхáлы, черти, унгулы, бесы, раззаки, это Эрагон помнит: Шепфа много кого сотворил, да только все были не по вкусу – не животные, нет, но всё ещё не лю́ди, нéлюди. – Тебя не пущу, ты – мой первенец, с тобой мы скитались вдвоём не одно столетие, прежде, чем я создал новых Бессмертных. И такого удачного образца повторить мне до сих пор не удавалось!       – Я удачен, потому что я расту и развиваюсь. – Эрагон впервые слышит Сатанинское «Пф-ф». – Смотрю по сторонам и наблюдаю изменения, открываю новые места и делаю выводы. Нельзя провести в гроте вечность, потому что по ночам за его стенами кто-то грозно шумит. Да, в гроте с тобой не случится беды, но открытий ты тоже не совершишь. Шепфа старается сменить тему, юлит и даже подобострастничает:       – И каковы итоги твоих наблюдений, сын мой?       – Когда опускаются холода, ночи становятся длиннее, а дни – короче. По кольцам на пнях можно определить направления сторон света, а по звёздам на небе – своё местоположение здесь и сейчас. Почти всё, что ходит, летает, плавает и ползает, съедобно. А большинство красных ягод, наоборот, несъедобно, но мы способны регенерировать после них, - молодой человек хмыкнул, - в ближайших кустах. В среднем девочки слабее мальчиков и… там масса других интересных отличий.       – С патроном Эрагону повезло.       – Нет, мне не нужен ди́спус.       – Это не обсуждается, Сатана, - посерьёзнел Создатель. – Такова моя воля. Его первенец быстро разумеет, становится дерзким и непокорным – слишком способным, за что бы не хватался. Этот пыл надо направить в созидательное русло, пока запретные плоды знаний не привели сына к новому греху.       – Я знаю, почему ты это делаешь, - на другой стороне костра парень склоняется, заигрывает с языками пламени, которые теперь исполняют танец теней на породистом лице, - ты боишься.       – За тебя? Конечно.       – Не за меня. Меня. Воцаряется странная, наполненная чем-то неизвестным Эрагону пауза.       – Я… сожалею о некоторых чудесах, но ведь никто не идеален, даже я не идеален. Разве ты не совершал ошибок, сын мой?       – Конечно совершал. Но есть разница. Я о них не жалею. Мои победы, мои поражения, мои ошибки – всё это я. Следующие слова Шепфы гулко отпечатываются в голове Эрагона: он и сейчас готов делать ставку на точность формулировок, потому что запомнил те на зубок.       – Тогда ты прав, я боюсь тебя. Боюсь того, как ты рассуждаешь. Неужели ни разу за эти векá ты не вспоминал того ребёнка?       – А ты? – С вызовом летит в ответ. – Он был слаб, каждый его шаг, каждый вдох приносили этому несчастному кульку с костями лишь боль и ужас. Он не мог двигаться, не мог летать, не мог есть и пить, обслуживать себя, способный лишь кричать от отчаяния. Так в чём моя вина пред ним и пред тобой? Я оказался единственным, кто взял на себя ответственность, кто избавил это бесформенное существо от мук, кто свернул ему шею. Он умолял меня об этом, пока вы – все вы! – молчаливо барахтались в деланной заботе и его ссанных тряпках.       – Он был сотворён, значит заслужил отмеренного ему срока.       – Немного ж ему отмерили! Да и то – соткано из боли и унижений!       – Не тебе решать, кому жить, а кому…       – Значит тебе? Тогда почему, хороший Бог, ты его таким создал, обрекая на краткие, бессмысленные страдания? «Первый из грехов, потеря невинности в раю, где навсегда поселилась темнота, без которой не бывает и света», - позже буркнет Шепфа себе под нос, но Эрагон всё равно услышит. А ещё он всё-таки станет ди́спусом Сатаны и тут же скажет «Раз ты не хотел быть патроном, я буду звать тебя братом». У него и по сей день самые сложные, самые противоречивые чувства к своему старшему, но среди тех варится добрая тонна уважения. Когда Сатана равняется с водоёмом, он скидывает рубаху, и Эрагона затапливает сомнением: выходит, тот просто шёл купаться, предпочтя ручью Реку? Но в заводь парень не заходит, причудливо складывает пальцы, вызывая энергию. Со своего наблюдательного поста блондин видит, как вокруг брата клубится тьма – живая, осязаемая, аж потрогать можно. Она, как вода, как самая удачная ткань, сотканная Ноáдией, превращается в волны и пробегает по телу. От чего-то Эрагон уверен, их Отец говорил ровно про эту тьму. Спустя полчаса мальчишка продолжает свой тайный крестовый поход, вновь плетясь за юношей. На этот раз тот сворачивает в соседний лагерь и весело насвистывает, абсолютно довольный собой. А ещё Сатана чувствует гордость и эта гордость передаётся Эрагону.       – Я отдам тебе десяток перепёлок за твой каменный топор и за те пять глиняных горшков, которые делала твоя ди́спус. – Громкий, глумливый голос Мамона. Этого фигля́ра ни с кем не спутать. Пока ангел ведёт торг, мальчишка спешно зарывается в валежник, чтобы не выдать себя.       – Обдираловка! – Бормочет пухлый, неизвестный Эрагону парнишка. – Дерьмо драконье, Мамон, ты серьёзно? Я обтёсывал своё орудие пару зим, а твои цыплята щипанные по лесу бегают… лови – не хочу!       – Моих цыплят по осени считают, да сбиваются! Иди и лови, раз настаиваешь!       – Не хочу, - смиряется Бессмертный, протягивая каменную вещицу. – Горшки сейчас принесу.       – Годный топор, - Сатана оказывается рядом и братается с Мамоном за руку, как никогда не делал с Эрагоном, что сотни раз тянул свою крохотную ладошку с вызовом. – Слава империи, золотому тельцу и костяному трону!       – Слава империи, золотому тельцу и костяному трону! – Голосит тощий, патлатый Мамон, щерясь улыбкой. Мальчишка в валежнике не понимает ни слóва, но смутно догадывается, это их слова. Словечки. То, что понятно этим двоим. – И славься этот прибыльный вечер, друг мой!       – Что ты хочешь за топор? – Времена, когда пойманная в лесах дичь, собранные с деревьев фрукты и сделанные в лагерях вещи быта делились поровну, безвозвратно покидали эти местá.       – Тебе – подарю.       – Но мне требуется не забывать руку дарящего? – Оба гогочут с особыми, что-то знающими лицами.       – Всё так, друг мой! Всё так!       – Сатана, - из дровяной, обмазанной дёрном хижины появляется Ноáдия. Вокруг девушки летают отрезы тканей и дублённой кожи и каждая вещица затейливо покрывается вышивкой с помощью чар, - вы решили вернуться к нам с малышом? «Малыш» – это она про меня? Мерзкая старуха!», - кое-где заверещало детское эго.       – Привет, красотка, - Эрагону видно, как Сатана делает несколько шагов навстречу, как, в ответ на движение, заливается краской эта взрослючка рыжая, как вся её вышивка рушится к ногам, более неспособная удерживаться магией. «Ты ещё и сама в ноги упади!», - он не понимает, почему это происходит, но полагает, это как-то связано с румянцем Ноáдии, от которого у той даже нос превратился в сливу.       – Приве-ет!       – Не вернулись. Я буду продвигаться дальше, на юг.       – Но Шепфа…       – Плевать на Шепфу! Мы всё равно ползём в ту сторону, как черепáны, - в голосе брата тихая ярость, - каждая сотня вёрст одно и то же: собери скарб, водрузи тот на дракона, подтяни портки «блондинке»… Вот его я бы с вами оставил. Но-á-ди-я, ты не хочешь меня… мне помочь? Возьмёшь второго ди́спуса, Но-á-ди-я? Хорошенечко обидеться и расплакаться Эрагон не успевает, очарованный тем, как его брат произносит имя этой девчонки. Непонятный, неизвестный тембр, но чувства Ноáдии затапливают лагерь. «Она прогорает, как полено», - он всё ещё не понимает, что это значит.       – Я бы согласилась… потому что об этом просишь ты, - действительно согласна, не лжёт, - но я боюсь Отцовского гнева.       – Ну и ладно, - Сатана пожимает крыльями, тут же отходя в сторону. Его голос снова превращается в обычный, в привычный, а сам он источает великодушие. – Кто-нибудь видел Ориэль? Рано или поздно его белобрысый питомец подрастёт, и они смогут продвигаться к новым землям быстрее, читалось на лице юноши. А вот чего там не было написано, это всплывшего в памяти «Ты – мой лучший друг», но об этом Сатана тоже думает и чуть заметно гнёт губы – это было… мило?..       – Она ушла собирать огненный мох, - от лобного места раздаётся крик. У костра с десяток Бессмертных: ужинают, смеются, чем-то дымят. Жирдяй Вельзевул, как пить дать. Насобирал вонючих шишек, продолбил в коре трубку и теперь поджигает ту и выпускает в небо кольца пахучего дыма. Пока Эрагон откапывается из валежника, пока старательно отряхивает волосы и отходит в темноту леса, Сатана успевает исчезнуть в чаще. По счастью, младший братец в курсе, где растёт огненный мох.       – Не хочу больше ждать, задолбала! Ты мне все мозги проела, так что отвечай! Удобное местечко в можжевеловых зарослях мальчик находит с заметным опозданием. Когда крыльями Ориэль уже прижата к огромному стволу и выглядит распятой пташкой, что неудачно врезалась в дерево. Лиц не рассмотреть, и в темноте Эрагон видит только контуры тел, но на шее девчонки рука его брата, а где вторая, остаётся только догадываться.       – Я – тебя! Тебя выбираю, Сатана! – Всё в их позах намекает на охоту. Даже самодельный лук девчонки – и тот валяется рядом, дополняя зарисовку, в которой есть хищник и есть дичь, и первый неизбежно нападает на вторую. Только у Ориэль голосок, вызывающий вопросы. Она что, звучит, как та, кому приятно?!       – Тогда не смей, - это уже шипение, и его лицо очень близко, прямо перед ней, - больше летать с этим хмырём в паре на драконе.       – Да-да-да! – Фу, ну и мямля.       – Всё моё… - там, в темноте, что-то происходит, потому что голос брата исчезает, но раздаётся девичий всхлип, а потом подозрительное чмоканье, - …должно быть моим. – Спустя минуту, а то и больше, продолжение всё же долетает до Эрагоновых ушей.       – Я – твоя, твоя, твоя! Клянусь дорóгой Скифы с Церцеей!       – Тогда, - брат дёргается, вбивает девчонку в кору ещё сильнее, становится подозрительно сиплым, совсем уж непонятным младшему, - докажи.       – Что, здесь?       – Опять отговорки? Ну и пошла ты…       – Нет, стой! – Он двинулся к тропе, но Ориэль тут же взметнула руку и вцепилась в мужское запястье. По крыльям и плечам девицы заструился золотой водопад – единственный «фонарь» в лунном свете. И это очень впечатляет, согласен Эрагон. Он слышал, как старшие говорят, что Ориэль – самая красивая девочка в их лесу, но он всё ещё не понимает, чем она отличается от других: у всех девочек по две руки, по две ноги, у всех них пара глаз и крыльев, у каждой есть нос, а у Ноáдии – целых три, сложенных воедино. Но заглядываясь на россыпь волос, мальчишка чувствует – те прекрасны.       – Зачем мне оставаться?! – Глухо рычат голосом брата.       – Вот за этим. – Снова происходит неясное, невидимое, сопровождаемое треском тканей. – Ты… ты уже делал это раньше, Сатана?       – Конечно. – Он дрогнул, но виду не подал. Впрочем, Эрагон в кустах всё равно чувствует, старший врёт. Только о чём конкретно парочка ведёт толк?! Дальнейшая картина скрашена совсем уж непонятным действом. Редкий раз луна подмигивает из-за туч и крон, и тогда ребёнок видит, что оба они голые и заняты чем-то странным, а ещё целуются. Только не в макушку, как, иногда, его целовал Шепфа, а рот в рот, с губами-языками, обмазанными влажным блеском.       – Ай… ой… - ну что там за «ай» и «ой»? Глаза у Эрагона превратились в щёлочки, вот как старался рассмотреть. – Мне страшно… некоторые девочки… они рассказывали…       – Тс-с-с… Блондин запоминает, что Сатана переворачивает Ориэль, ставит лицом к дереву, потом склоняет так, словно хочет показать нечто крайне увлекательное среди чернеющего, расшитого огненными прожилками мха, тянет на себя ту её часть, которая, как и у Ноáдии, обзавелась двумя жирными вертикальными складками… А потом раздаётся женский вопль.       – Тише-тише, сладкая… - его братец определённо успел простудиться за эту ночь, он хрипит, как сухая древесина. И почему Ориэль – сладкая? Она что, ела райские плоды, клубнику или рушбурý и перепачкалась? Но сейчас не подходящее время года, где же девица раздобыла лакомства?       – М-м-м… о-о-ох… - бедняжка плачет, вдруг доходит до Эрагона. Ни чем иным её стоны не объяснить. Правда те совсем не похожи на рыдания и сопровождаются какими-то мокрыми шлепками. В темноте можно различить, как качается её прогнутая фигурка. В такт той двигается и брат. Быстро, очень быстро. Они дерутся? Может, это пляски, которых, прежде, не было? Или новая, неизвестная игра? В голове всплывает миниатюра, изображённая жирными Вельзевуловыми кулаками: колечко и палец, палец и колечко. Ну уж нет, его старший братец точно не станет заниматься подобными вещами! Стоны, трения и вздохи заполняют эту часть лесного массива, а луна словно нарочно полностью кутается в облака. И, как ни старайся, теперь Эрагону не рассмотреть, а от того страсть как любопытно. Внезапно в симфонию мокрых звуков вторгается ещё один – тихий, по соседству. Чужой, грустный всхлип, с которым глотают слёзы. Мальчик поворачивает голову и успевает заметить силуэт. Рыжая копна выдаёт носатую девицу. Значит следила наравне с ним, с Эрагоном, а теперь заплакала и бежит прочь. Интересно, почему. Что так расстроило ткачиху? Сложно. Непонятно. И никто не спешит объяснять. Медленно возвращаясь на постоялое место, мальчик чувствует шлейф отчаяния, который до сих пор витает после Ноáдии. Выходит, та знает, чего видела? Выходит, ей всё было понятно?       Не нарушив ход событий, они изменили историю. Отец говорил, что одним предстоит седлать драконов и коней, другим – сражаться с голодом, третьи станут разгонять невольничьи рынки, а четвёртые – открывать новые. По прошествии тысяч лет Эрагон понимает, Шепфа имел в виду цикличность – всё, что случилось однажды, случится дважды, трижды и так до бесконечности, пока не вымрет последний имперский Бессмертный. У Верховного Советника случались времена, когда он хотел стать этим Бессмертным.       – Господин, - Отис ослеп на один глаз и тяжело, медленно двигается, но он всё равно лучше всех управляется с волосами Эрагона, а ещё, в отличии от серафимов, вхож в любые двери. Это позволяет выслушивать утреннюю порцию чистых, не стерилизованных чинами и званиями сплетен, - на кухнях шепчутся, что с утренней звездой девица Лилит понесла в Аду наследника.       – Вот как… - то, что любовница Сатаны беременна, он, конечно, знал. Не было никаких других причин делать суккуба своей супругой, не обрюхать её старший братец. – Скажи, откуда они вечно первыми черпают информацию? За окнами брезжит розовый, апрельский рассвет – часовой пояс Цитадели отличен от Чертога. Получается, мальчишки-газетчики ещё спят, а в «Писании» едва ли сели за срочную статью. Никто в верхней столице не может быть в курсе событий на другом конце планеты, тем не менее, первородного ангела затапливает чужое тщеславие: его адъютант гордится своей осведомлённостью.       – В приграничном Барáхе работает много демонов, к ним телепортировались свои, сообщили «благую весть» о маленьком дьяволёнке. По моим прикидкам, адский владыка продемонстрировал сына несколько часов назад. Дальше – вопрос минут, как быстро сплетня разлетится по многочисленным кухарням и пекарням, а те, известно дело, открываются ещё до рассвета. «Значит, он продемонстрировал наследника своей пастве?». С точки зрения логики, никакой энергии не хватит, чтобы дотянуться до Чертога и почувствовать восторг ставшего отцом Сатаны, но Эрагон готов клясться, у него только что открылся кожный зуд на этой почве.       Ему некому доверять в Конклаве, он перебрал каждого. Он почти уверен, что мальчишка из башни осел в Эдеме, но раз никто не может найти ни следа, ни лагеря, значит в Цитадели завёлся осведомитель. Ещё и Ребекка, будь ей пусто, внесла дрянные коррективы. Когда-то у него были на неё свои планы: именно эта, лишённая небесного пиетета женщина могла стать поверенным лицом. Но та, что так старательно презентовала дочь ещё в прошлом году и устроила целые смотрины для будущей карьеры младшенькой, теперь ускользнула прямо из-под носа, улетела с песнями-гандолами-сватовством, да отсиживается в Аду. Он отправил за ней двух опытных ищеек – пока безрезультатно. Выходит, братец его теперь в окружении уокерского бабья, и понятно почему. Им надо дискредитировать мальчишку, с чем Нижний мир уже больше недели успешно справляется. На правильный контекст нацелены и «Огонёк», и адское радио, не отстаёт от них и «Писание». В конце концов, Эрагон – не идиот, чтобы не использовать чужое нарушение Закона Неприкосновения в своих собственных интересах и не очернить Мальбонте. Статьи в здешней газете выходят рафинированные, повествующие не столько про чувства сына Сатаны и дочери серафима, сколько про Бонтову ложь, но кумовью по кабакам хватает и этого. Простолюдинская дрянь романтизирует чего угодно, даже печатай они статейки словами сухой статистики. По несчастью, Люцифер и Виктория Уокер – красивые, и флёр вздохов «Ах, какая пара» долетает даже до его хрустальной башни.       – Когда мы вырастим, я надеру тебе зад! – Эрагон – подросток, которому только что задали хорошую трёпку и столкнули с ездового дракона. Усаживаясь на мшистый пятачок, поскуливая от боли, он думает, что сломал ногу, иначе б кость не торчала наружу так неопрятно. Впрочем, вправлять её паренёк не спешит – очень уж хочется потаскать жертвенное пальто перед публикой. Вот и сверкает разбавленными болотной водицей глазищами, глядя, как приземляется Сатана. Этот – уже мужчина – молодой, долговязый, с широкими плечами, на которых вечно не заживают женские царапульки. В последнее время брат всегда уходит с девушками по ночам. Но теперь это разные девушки. Несколько десятков лет назад Эрагон в красках лицезрел процесс при свете дня – никакого шпионажа, чисто образовательные цели, - и теперь ему не интересно волочиться следом.       – Когда ты вырастешь, тебя убьют в первом же бою! – Старший гаркает это, добавляя несколько неизвестных выражений: «Пиздамне?.. Что это? Что это значит?». – Потому что своим мышиным хвостом на макушке ты озабочен больше, чем боем! – Он присаживается на корточки рядом с Эрагоном, дёргает раненную ногу на себя, заставляет взвыть. – Не ной!       – Но мне больно! – Искренне возмущается младший.       – А кому сейчас легко?! – Вопль оглашает поляну одновременно с хрустом. – Шепфа, помилуй, визжишь, как баба… - тем не менее, из голоса Сатаны исчезает злость. Чуть ниже колена расползается рваная, окровавленная травмой плоть, и туда он водружает ладонь – большую и тёплую.       – Ну тебе-то уж точно известно, как визжат девчонки, ты заставляешь их делать это каждую ночь! – Младший из ангелов лихорадочно всасывает воздух: он едва не вырубился, пока ему вправляли кость, а теперь вряд ли признается, боль отступила и в месте, где был перелом, приятно щекочет чарами. Однако на ядовитое по версии Эрагона замечание Сатана лишь хохочет:       – Мотай на ус, блондинка, такой формулировкой в адрес мужика ты никого и никогда не оскорбишь.       – Почему ты всегда пытаешься подвергнуть меня страданиям? – Что-то внутри заставляет слезливо изливать свой вопрос.       – Страданиям? – Старший удивлённо вскидывает глаза на мальчишку. – Я не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу, чтобы ты не пострадал, когда меня не окажется рядом. И тут уже приходит черёд Эрагона зарычать, что есть сил:       – А почему тебя не будет рядом?! Не имеешь права! Отец… он запретил! Слышишь?! – Сейчас бы вцепиться в воротник Сатаны, расшитый чарами Ноáдии – до чего ж она жалкая, раз обслуживает его, ничего не дающего взамен! – и хорошенечко потрясти. – Ты – мой брат! Старший брат! Братья всегда должны быть вместе! Ты всегда должен за мной присматривать!       Всё могло сложиться иначе, не разрежь они Империю надвое, словно краюху прокисшего хлеба. И никакая новая сила не могла стать им ровней. Но от Верховного Советника давно уж пахнет тишиной и ветхостью и совсем не пахнет лесным костром. Поэтому он берёт раструб и будит Гавриила, сопящего в своём воинском расположении. Этот хотя бы команды выполняет и слишком тупой, чтобы предать. А предложи ему кто-то сделку, главнокомандующий Небесным Войском не сразу сообразит, что перед ним сделка, Эрагон в том не сомневается. А ещё он не сомневается, что корабли и портключи совсем скоро потребуются ополченцам с запада.

***

      Во всех сказках неизменно только одно – злодеи не могут быть счастливыми. Думая об этом в который раз за минувшие дни, Маль понимает – никакой он не злодей, теперь уж точно. Он впервые счастлив со времён предрождественских календ, когда его хрупкое, болезненное заточение в башне было нарушено женщиной. Нынешнее, наступившее счастье, может, не такое яркое, зато и не такое безжалостное. К слову, оно тоже связано с женщиной, но другой, иной, не той.       – Не так всё делаешь, неумёха, - Айша пыхтит, как маленький зверёк, и уверенно выдёргивает силки́ из чужих рук, - лапища у тебя большие, мастер, плох ты в узлах. – Девчонка перетягивает ловушку по уму – так, как надо, как правильно, - сама распределяет сеть между еловых веток. Говорит с сознанием дела, - птица – не тупица, клювом – вжух, подденет – выберется, - пропуская часть связующих слов и заменяя их жестикуляцией.       – А кого мы ловим, генеральша? – Ему, в общем-то, всё равно, ястреб будет, неясыть или ночной турýл. Они провели на Хищной тропе день, ночь, и впереди ещё один день и одна ночь с заведомо известным сюжетом – будет хорошо, как раньше не было.       – Сойку-глашатаю! – Безаппеляционно резюмирует сгусток энергии с чернеющими косами и сияющим взором. – Бестолковые они, но красивые. В хвосте у них перо имеется – самое длинное. Я его вырву, а сойку отпущу. Потом за ухо вставлю, заглядение получится! В Айше столько жизни, что мрачная Хищная тропа, раскинувшаяся лесом от сáмого Эдема до гор Основателей, стала уютной, домашней, ласковой. Маль дал лагерю неделю, чтобы повидаться с близкими: им всем – каждому, кто прошёл отбор в войско. Сходить в родные деревни, если покинули те; либо провести время с семьёй в разрушенной столице, коли жена и дети увязались следом. На возражения Саферия, что нет у них этой недели на сентиментальные глупости, сухо отрезал «Я так решил» и оказался прав. Слухи о его, Бонта, добродетели переползли из гарнизона в близлежащие, скалистые поселения, оттуда – полетели в города покрупнее и привели в выходные целую ватагу недовольного люда – ангелов из Озёрного края. Крепких ребят – то ли бывших ремесленников, то ли разнорабочих – способных, сильных, умелых.       – Готовность хотите знать. – Фарисей не спрашивает, утверждает. Щурится слепыми глазами в сторону, где замерли Мальбонте и этот острый, хитрый, не лишённый сломленного аристократического честолюбия офицер. – Блаженные чудачества, да у меня всё готово!       – Где гарантии, что ты нас не предашь, профессор? – Саферий зовёт старика на учёный лад, а Маль – продолжает крестить «пилигримом». Что примечательно, Фарисей откликается на любое из имён – иногда с усмешкой, иногда со вздохом, иногда равнодушно. Этим ещё раз наталкивает на мысль, ничего из перечисленного к нему отношения не имеет, настоящего имени «Фарисея» не знает никто.       – Оставь его, не предаст, - на плечо вчерашнего эгзульского наместника ложится рука Бонта. Последний и сам немного шокирован своим снисходительным, важным жестом, но, отныне, вкус власти полностью распробован – роли изменились до неузнаваемости, теперь именно Маль во всех смыслах главный. И все это знают. И офицер это знает. Вот и останавливается.       – Откуда такая уверенность, парень? – Когда они покидают погреба, где орудует зельевар, Саферий обрастает непринуждённой маской, но теперь та – ненастоящая. Остатки былой роскоши, больше не способные удержаться на тонком, азиатском носу.       – Мастер.       – Что?       – Зови меня мастером, Саферий. Субординация касается и тебя.       – Мы наедине, Маль. – Офицер изображает беззаботное панибратство, хлопая спутника по плечу таким же образом, как сам Бонт – минутами ранее.       – Мастер. И конкретно тебе наедине дозволено переходить на «ты», не более. – Он почувствовал, как под сапогом захрустели ветки обломанных деревьев. Ещё с утра в Эдеме неистовствовала августовская гроза, и теперь сухостой в избытке валялся под пятками. Когда гибрид опускает взгляд, ему кажется, никакая перед ним не растительность, а иссохшие руки, отрубленные кисти и покалеченные пальцы, взывающие в немой мольбе. – Я уверен, Фарисей нас не предаст. Закончим на этом.       У Саферия испорчен нюх на всё, чего он не понимает. Думает там себе поди, что это своего рода месть – за герб не по душе, за опостылевшие «чудеса» в Эгзуле под аранжировку их с Торендо оркестра, за навязанную, утомившую собой Вефанию. Только у Маля не осталось никакого победоносного желания мстить, доказывая свою профпригодность, и в этом его главная победа. Несмотря на шепотки Зигзы избавиться от офицера, Саферия не постигнет участь Берда. Легионер слишком талантливый стратег для бесславной кончины, налёт на Капитул тому подтверждение. Да не просто налёт, а последующий оперативный захват кораблей в бухте святой Роберты. У них ведь и было всего ничего, пара дней, чтобы водрузить на шхуны награбленное, разогнать и вырезать экипажи, а потом вывести новоиспечённую эскадру через устье Плата в воды Метатрона. Не окажись с ними Саферия, они бы не успели. Совсем иное дело – Торендо. Его с некоторых пор Бонт готов придушить собственными руками, но тот по-прежнему остаётся единственной, связующей нитью с Конклавом. И от ощущения липкой грязи, которое он всегда чувствует в присутствии серафима, мужчина примирительно отмывается больше обычного.       – Этот палочник странно смотрит на меня, мастер! – Айша лупит своими, противоестественно розовыми на фоне чернеющей кожи ступнями по широким плечам, пытается выскользнуть, увернуться от горячего языка, пальцев, рта. К такого рода ласкам она не привыкла, но если в самоубиенной Вефании и был толк, то его можно описать словами «Есть разного рода удовольствия, дорогуша, которые можно доставить женщине…».       – М-м… - он нехотя отрывается от занятия, облизывается. Она – вкусная, спелая, зрелая, несмотря на субтильные вид и рост. У неё тяжёлый, красивый зад – спортивный, весь такой подтянутый. Короткие, мощные ноги – упругие, уже знает Маль. – Какой палочник? Ты о ком?       – Тот, белый, со шрамом! – Живописности ради Айша проводит линию от уха до рта.       – Торендо что ли? Как и предполагалось, отметина не спешила заживать, отныне пересекая вытянутое, суповое лицо чиновника уродливым росчерком. Словно ребёнок побаловался акварельками, которые не оттереть: Торендова мерзость прорвала шкуру и устремилась наружу. Бонт не приносил серафиму извинений, а сам серафим ничего ему не сказал. Но оба знали, по этому счёту ещё будет взыскан должок. Просто Мальбонте собирается успеть провести выплату раньше.       – Он самый. – Одним резким рывком она приподнимает бёдра и плотно обхватывает теми мужскую голову, делая переворот. Что ж, теперь он на лопатках и его всё устраивает. – Мы столкнулись на Мосту Ушедших на рассвете. Я тренировала наёмников в полётах, устала, возвращалась пешком, а тут этот… - она хмурится, елозя своими прелестями по его лицу, и склоняется к члену. Не трогает, просто кладёт густоволосую голову рядом и едва касается носом. – Этот палочник! По другому не назвать! Говорит мне «Здравствуйте, юная леди!» и придвигается. Жуткий… не ангел, насекомое! Пасть – клац, прядь – бац. А он её себе за ухо заправляет и по подбородку меня хвать! Пришлось дёрнуться, вырываясь из плена ног, чтобы не укусить её там от ярости:       – Он… что?! – Все в гарнизоне в курсе, чья Айша – женщина. «Фаворитка», как подсказал Саферий. Только выходило, что все – да не все. Или Торендо просто нравится ему не нравиться?       – Ой-ёй, ревнивый какой, как заалел! – Это она не про лицо, слишком поздно соображает Маль. Её ладошки уже легли на основание ствола, а сама Айша сдвинулась ближе к животу, теперь садясь и открывая шикарный вид на ягодицы. – Ты, мастер, не забыл, что я – воин с Адских Пустошей? Разговор у нас с палочником короткий вышел, он меня за подбородок, я его – за чресла, вот прямо тут, - без капли стеснения, она показала это «прямо тут», заставляя яйца в панике сжаться, - и добавила «Ещё раз прикоснёшься, и эта леди оторвёт тебе всё под корень и скормит на ужин раззакам».       Присутствие Торендо, пусть и нерегулярное, Бонту приходилось терпеть: «Хотя бы на время… хотя бы на время…», - он успокоился от рассказа Айши, а потом уже не беспокоился не без помощи её тугих губ. «Палочник» – как же точно подмечено! – исправно поставлял новости о делах и решениях Цитадели, это обязывало принимать серафима, рисовалось вынужденным, но взрослым решением. Торендо – паук, химоза, альбиносная химера со сгнившим нутром, но и у них тут не райские кущи – те были, да двадцать с гаком тысяч лет, как прошли, - не цветистые сады и не монашеский приют. Это, мать его, его новая армия. Здесь каждый пятый – уже крал, насиловал, убивал, а каждый первый – готов это сделать. Поэтому Маль предпочитает относиться к Торендо, как к циклону: маслянистый, жирный дождь всё равно выпадет, сколько не колдуй, но потом взойдёт солнце и сотрёт мокрые следы. Себя в новой картинке бытия, лишённой иллюзии по поводу собственного воинства, Бонт представляет солнцем.       Едва ядовито-жёлтый, целебный настой пилигрима подошёл к концу, полукровка ринулся за новым бутыльком, тогда и убедился – старик-зельевар не предаст их в следующем, решающем ударе, потому что он – ещё одно заинтересованное лицо.       – Фарисей. – В переоборудованных под лабораторию подвалах заповедная тишина. Лишь в колбах лениво клубится синее зарево – Драконий Пик, уже знает Бонт. Субстрат, способный дезориентировать крылатых махин в небе. – Где ты?       – То здесь, то тут… то там, то сям… - голос пилигрима доносится сразу отовсюду. Чёртова рухлядь стен играет в могущественное эхо, рикошетя из углов. Иной бы напугался, потому что сейчас слова Фарисея звучат, как нечто древнее, первородное, преувеличенно значимое на фоне прочих голосов, но Мальбонте чувствует прилив сил. Он слишком долго томился взаперти, а потом упорно не признавал себя, отчасти оставаясь таким же непризнанным, как… ну, как какая-нибудь Вики Уокер, а теперь думает – всё это уже написано, издано, известно наперёд. Он знает эту историю, которой только суждено случиться. Это его история, это он в ней – главный герой, что проходит путь перерождения. Значит нет ничего удивительного, что судьба свела его с мудрым, настоятельным старцем. Так у всех главных героев испокон веков и принято!       – Выходи, разговор есть.       – Вижу, румянцем обзавёлся и аппетит проснулся… - дряхлый демон хохочет от своего незрячего остроумия, выныривая из неприметной ванной комнаты или места, которое в ту переоборудовали. Портки и обнажённый торс – тот тоже пересекают шрамы, теперь уже не один, а десятки, может быть, сотни. Такие отметины никакими мечами не заработать, соображает гибрид, с Фарисеем стряслась магическая беда. Она же – лишила его энергии, ни капли не оставила. Человек – без чар, без ауры, без вкуса, цвета, запаха. Известный неизвестный. Ни одного опознавательного знака. – Зачем посетил мою обитель?       – Лекарство твоё закончилось, пилигрим. – Демонстративно, с шумом, Бонт ставит пузырёк на дощатый стол.       – А-а, то лекарство, что от душевных хворей?..       – Допустим так.       – Считай, ты исцелился, - от чего-то старик улыбается гнилыми зубами и это неприятно.       – Я… - полукровка суровеет, замирая в шаге от того, чтобы рявкнуть на эту, покалеченную вечностью вошь, а потом морщится – дело не в зельеваре, в самом Мальбонте. Не на кого тут злиться, кроме как на себя. – Я не исцелился.       – С чего ты так решил?       – Всё ещё думаю. Всякое. О том, о чём думать не следует. – О ней.       – Ты пришёл ко мне за настоем или за амнезией, мальчик? – Фарисей шебуршится в куче лохмотьев, выуживая рубаху. Надевает ту задом наперёд, кряхтит, стаскивает, решает задачку по новой. – Я сведущ в зельях, но я не волшебник. Нет такого лекарства, которое сердце разбитое лечит.       – Просто дай мне этот настой!!!       – Лимонную воду и экстракт багульника что ли? – Удивительно это всё: немощный старец перед ним даже с одеждами не в ладах, но гогочет открыто, издевательски, по-отцовски. – Ну что ж, этого добра у меня валом. Недооценивают Бессмертные лимонную воду, хотя цвет у неё – на зависть, любой купится, что зелье такого оттенка все раны лечит, да тайные мечты исполняет.       – Вода и трава?.. – Бонт с шумом схлопнул челюсти. – Ты лечил меня плáцебо?       – Пла… чего? – Фарисей уселся за свой стол, «разглядывая» нечто справа от гостя. – Не лечил я тебя, сам ты себя вылечил. А что помнишь, так это даже хорошо. Воспоминания, Мальбонте… они ярости придадут, там, где никаких сил не останется. Помнить – двигаться, забыть – остановиться.       – По себе знаешь?       – Блаженные чудачества, как прозорлив! – Ухмыльнулся демон. Впрочем, внезапной смены настроения за улыбкой скрыть не вышло: Фарисей остекленел и потемнел, словно мёртвое дерево в морозную ночь. – Своей мощи я лишился ужасно давно, но, смотри, до сих пор жив вопреки всем законам природы, предписывающим мне обратиться в прах и пепел. – Его тон стал надтреснутым и диковатым, - знаешь, почему? – Не ожидая никакого ответа, старик тут же продолжил, - потому что есть ещё, для чего пожить. И кому отомстить.       В тот вечер пилигрим заключил с ним уговор – этакая ответная просьба на откровение. Едва они совершат то, что задумали, едва захватят то, что планируют, Фарисей первым попадёт внутрь и заберёт своё: «Всего одна вещь. Она принадлежит мне. Я хочу её вернуть».       – Смотри-смотри, мастер! – Айша вырывает из раздумий слишком громким восклицанием. До этого она болтала без умолку, притаившись вместе с ним в зарослях вереска, всё рассказывала про юность, про отца, который её вырастил, а ещё лежала прямо на его спине, сверху: расправленные крылья Бонта, следом – девушки… и не захочешь, подумаешь, вот бы так было всегда. – Попалась голуба! Демонице всё в нём нравится, всё в нём любо, без исправлений, без работы над ошибками. Сутулишься? Так ты высокий, самый рослый богатырь во всех трёх мирах. Чёлка у тебя, как девица на балу, то влево, то вправо – кокетничает, ай красиво. Расскажи мне ещё про шахматы, мастер, интересно так говоришь.       – Шах и мат! – Перо выводит уверенную точку в конце эссе. – Кстати, знаешь, какая была самая короткая шахматная партия в Империи… эй? Эй?.. Ау, хочешь я расскажу тебе про королевский гамбит? – Бонт отрывается от домашнего задания, в шапке которого выведено «Виктория Уокер», подозревая, его не слушают. Минувшим днём он сам смог придумать заклинание, которое строчит почерком Девушки С Именем, и теперь той ничего не придётся переписывать.       – А ты уже закончил? – Он не сразу оборачивается. Не хочет видеть, как увлечена она очередным бесстыжим выпуском «Вестника», но её-то он видеть хочет. Даже хуже – жаждет. Это как больной зуб: не увидишь – не полечишь. А тот продолжит подвывать в утробе десны и свербить, отдаваясь полынной горклостью. И вроде здесь она, с тобой, в одном мезонине… чего ж никак не надышишься?       – Ага, - не без гордости заявляет парень. Собирается и примиряется с положением вещей. – Комар носа не подточит, а профессор Фенцио – посоха. – Думает, шутка ведь смешная. Вики улыбнётся. Должна. Правда?       – Тогда я пойду, Джеймс Бонд, мне ещё переписывать. – Никакой улыбки в его сторону. Она и глазами с ним не встречается, всё ещё дерзко, с вызовом, ухмыляясь кому-то на страницах газетёнки. Высокомерно задранный нос и пухлые губы, что складываются в нечто вроде «Ты у меня ещё попляшешь». Или «Я же говорила, я пойду по головам». А у Бонта всего лишь пост – секретарский или должника до гроба. И на должности этой не предусмотрено премий.       – Стой.       – Что ещё? – Единственный взгляд. Ленивый, неохотный. – Завтра приду, тогда и поболтаем.       – Завтра у тебя будет новое задание. Ты каждый вечер так говоришь, Вики Уокер.       – Я не могу сдавать эссе, написанные твоим почерком. – Она лишь плечами жмёт. Стройная, высокая, затянутая в клеточку. Рубашка с вырезом, в котором оголяется кант белья. Юбка почти невинная, доходит до колена и заигрывает складками, но кусок из той будто вырвали, заменив на кружево. Когда он задерживает взгляд на этом беспечном и прозрачном, ему трудно дышать.       – Больше тебе ничего не потребуется переписывать.       – Что? Это как? – Вот теперь непризнанная действительно заинтересована. Кидает свою шубку на комод подле двери, подскакивает навстречу, пытаясь заглянуть Бонту под руку. И хочется встряхнуть её хорошенечко, и так же хорошенечко трахнуть, но эти мысли он старательно гонит от иконописи, которой по контуру очерчена непризнанная: прищуришься и точно узришь нимб. Ладно, может не встряхнуть и не то, другое, но хотя бы сказать ей «Ты думаешь, я настолько наивен и глуп, что даже сообразить не могу, что ты меня используешь?», но от близости и запаха её парфюма обида превращается в ноль, растворяется, как подсохшие чернила на кончиках пальцев. Возможно, и нет никаких духов, нет парфюма, нет приятных благовоний, только одно, сплошное тело Вики Уокер, которое пахнет лучше всего на свете. Юноша вскакивает, отступает, делая приглашающий жест рукой: он читал что-то такое в книжках, там было про джентельменов в доспехах и дамах в кринолинах, но больше всего запомнилось слово «панталоны».       – Я придумал заклинание, подделывающее почерк, - теперь Виктория склоняется над свитком, а Бонт стоит строго за ней, способный думать категориями «Я буду боготворить тебя всю свою жизнь», а больше – ни на что не способный, - ну и наложил эти чары на перо.       – О Шепфа! – Ему кажется, он видит её движения идеальной нарезкой кадров, каждый из которых затоплен его восторгом. – Бонт, это же гениально! Девушка С Именем поворачивается. Улыбается. Кидается на шею. Смазано, легкомысленно чмокает его в висок.       – И раз уж теперь я освободил тебе немного времени, ты поболтаешь со мной, Вики Уокер? – Он задерживает свои руки на её талии, с трудом прожёвывая буквы во рту. Морщится от голоса, что звучит глухо, словно перетёк куда-то в нос или в глубину горла и лизнул там глотку. Заставил юношу представлять, как то же самое во рту делает язык блондинки, как этот язык спускается ниже, пока не оказывается в его паху. «Будто бешеная псина, - приходится убрать ладони, сдвинуться подальше, камуфлируя кашлем стыд, - ещё слюнями её закапай от собственных страстишек!», - штаны свободные и рубаха навыпуск, это спасает. Не то Виктория может потребовать объяснений, почему у него стоит. Вряд ли поверит, что дело в эссе: «Галлюциногенные растения, грибы и травы». Тема, конечно, огонь, но не настолько же. И что он ей скажет? «Извини, но в моих фантазиях ты только что опускалась на коленки, чтобы отсосать»? Или «Подумай на досуге, не может ли твоя благодарность выражаться именно в такой форме»? Бонт убирает это жáркое и неприглядное в самый тёмный шкаф своей души. Смотрит оленёнком, ожидая ответа: анафема, индульгенция – не ему решать. Думает, у неё злые глаза, пронзающие его черепушку без тóлики интереса. Почти уверен, что она там себе обмозговывает: «Ты мне ужасно надоел, но аттестация не закончилась, значит ты ещё нужен. Не соскочишь ли ты с крючка, если я откажу тебе в беседе, чувак?».       – И о чём будем болтать? В голоске столько наигранной живости, что не поверит даже младенец. А Бонт – не младенец, и он хочет, почти жаждет влепить ей пощёчину, - он не заслужил этой лжи. Представлять, как красивое личико мотнётся в сторону – отдельный вид мурашек под лопатками. Но это желание он тоже изгоняет в самые мрачные углы и вешает на физиономию благодушную улыбку деревенского дурачка.       – Расскажешь мне ещё что-нибудь интересное о своём мире? – Кивок на кровать – всего лишь дружеское приглашение. Оба они всегда валяются на постели, когда внутренний кредитор Виктории решает ссудить ему очередную порцию внимания.       – Ну-у-у ка-а-ак обычно-о, - тем не менее, она прыгает на матрас, скидывает смешную плоскую обувь. Она говорила, это называется «угги». И недовольно кривилась «в них ужасно скользко, так и знай, если, однажды, надумаешь скупить десяток пар». – Слышал про Гринча?       – Неа, - юноша приземляется рядом, повыше лежащей на животе Уокер. Опирается на локоть, оказывается близко, но не касается и ничем себя не выдаёт. Его ладонь так и так подползёт к её волосам, а волосы – к ладони, чтобы змеями накрутиться на пальцы и щекотать его кожу, и этого достаточно. Пока достаточно. – Кто он? Какой-то политик? Историческая личность? Может быть, экземплярист?       – Политик? – Она уставилась куда-то вперёд, за пределы кровати. – Да, политик. В общем, слушай, это был очень плохой политик, который решил украсть наше Рождество…       Айша летит по соседству, постоянно красуется перед ним огненно-рыжим пером в пышной гриве и живо, искренне хохочет на каждое «Буду звать тебя своим фениксом, приносящим удачу, ты очень красивая».       – Что, лучше нежной крольчатины?       – Определённо!       – Может, даже лучше отборного, цибийского Глифта?       – А это на все сто процентов!       – Выгляжу, как светская дама, да? – Она подныривает под его крылом и выпрыгивает с другой стороны. Воистину чёртик из табакерки.       – Айша.       – Да, мастер?       – Поверь, ты лучше любых светских дам. У неё слишком смоляная кожа, чтобы на той проявлялись краски. Но в закатном солнце Маль уверен, она краснеет.       – Тóрка. Ты знаешь этот цвет? – Они почти что в горах, почти на месте. Последние лучи долетают с западного побережья, где раскинулись пики Основателей.       – Он будет казаться чёрным, - девчонка хмурится, припоминая что-то, - но если направить на него источник света, начнёт переливаться багряным, как твои уста, мастер. Всё верно – слово в слово из доноса Саферия. Удивительно, что такая крошечная, отличительная деталь на карте государства, может полностью поменять военную стратегию.       – Ты останешься тут, чертёнок. – На козьей тропе, куда они приземляются, ужасно холодно. Температура ниже нуля и кое-где в проталинах виден болотистый, грязный лёд. – Не вернусь, поплачь обо мне. – Это, конечно, ирония, Мальбонте, как никогда, уверен в собственных силах, но Айша не понимает и кидается на грудь, затапливая тёплыми волнами. Хотя, будь девица морем, то следовало назвать Огненным.       – Не пущу одного!       – Это мой приказ, а ты – мой воин, генеральша. Один из лучших, заметь!       – Не пущу, мастер! Не пущу, миленький! – Она такая крохотная, что, в попытках поцеловать, угождает в солнечное сплетение. – Не воин я тебе сейчас, а возлюбленная, поэтому одного к этим тварям не пущу! Тем более, ты с ними дела не имел, а в наших краях они ещё как зверствовали! «Возлюбленная»? Сложно понять, какая нейронная цепочка замыкается в голове от этого слова, но так оно логично и удачно ложится на умасленную губами демоницы почву, что, перебрав все возражения, Маль понял, что не нашёл ни одного «против». Начиная с безобидной мысли «мне всего лишь нравятся её полупрозрачные глаза» и заканчивая «сегодня ночью я снова хочу слышать, как у неё сбивается подо мной дыхалка». И чем больше мужчина всё это обсасывает, тем сильнее в желудке ворочается террариум из клыкастых бабочек, вызывая сладкую, томительную тошноту – счастливую.       – Хорошо, но в пещеры ни ногой. Будешь стоять и ждать меня подле.       – По рукам, мастер, - она успокаивается так же быстро, как разразилась истерикой. Нечто, присущее исключительно женщинам. – Но и ты не забудь, чтобы установить с ними контакт, тебе нужно, чтобы они тебя видели. А глаза у них… Да помнит он, помнит. Со школьных времён помнит, что у тварей этих есть руки, не только клешни, способные покромсать на фарш. И, прежде, чем он озвучит своё предложение, ему нужно заставить хтонь поднять жуткие, изуродованные диспропорциями ладони и раскрыть те у собственных лиц.       – А глаза у них вот тут, - Айша озвучивает всё, что он сам успел подумать. Хватает его пятерню, раскрывает, тычет пальцем точно в центр. – А зрачки хищные, кошачьи и в темноте будут сиять, как тысячи мёртвых звёзд.

***

      Тучи за окнами пировали. Сначала кýчились, собирались хороводами, темнели, как разочарованные жёны, помышляющие об изменах, а потом разродились водопадом, выметая с внутреннего двора всех слуг и гард. Заревевшая над Гневным морем гроза медленно приближалась ко дворцу, грохоча и буйствуя. И, покидая паланкин, Уокер кажется, она упала в водоворот, а тот в свою очередь угодил в шторм. Никто не выжил. От ветра дождевые капли летят вертикально, расстреливают, метят в лицо, и в крылья, спрятаться от них негде.       – Леди Виктория, пойдёмте скорее, иначе явимся к ужину мокрыми пеструшками. Позвольте представить, демоница Нагира. На третий день брака эту расторопоную даму доставили из Ци́бии, смахнули с неё пыль и прилепили к Уокер то ли в качестве компаньонки, то ли в качестве матроны, которая будет следить и доносить, куда следует. Нагира, как полагала Вики, прекрасно справлялась с обеими функциями. Живи они в романе про непокорную принцессу, демонице следовало оказаться неприятной и до картонности коварной, как какой-нибудь Амбридж, явившейся без приглашения. Но Нагира – средних лет, улыбчива, темнокожа. У неё короткие, стриженные под ёжик тёмные волосы и яркие зелёные глаза. А ещё она носит много-много шейных колец из чистого золота, такое же непомерное число браслетов, демонстрируя откуда именно она родом, и не вызывает желания обвинить себя в шпионаже. «Слишком нормальная», - мысленно резюмировала Непризнанная после второй встречи с компаньонкой. Когда Уокер спросила Нагиру, сколько той лет и почему именно ей предложили место при дворе, та бесхитростно выдала всё. Ей – тридцать четыре тысячи лет, она бездетна и детей иметь не может. Её отец был неплохим заклинателем, на чём и сколотил состояние. Он рано умер по здешним меркам – перерасходовал свою энергию при создании очередного артефакта. Мать? Ту она почти не помнит, мать была женщиной простых кровей – союз, обречённый с самого начала. Срок вечности дамы оказался недолгим, лет четыреста она прожила после рождения Нагиры. Полностью осиротевшая восемнадцать веков назад, единственная наследница семейного состояния основала первую и единственную цибийскую библиотеку в тамошней столице и с тех пор занимается сбором летописей, рукописей и копий текстов, когда-либо писанных в трёх мирах.       – Я посчитала, чтобы собрать всё, что уже издано и у вас, и у нас, потребуется не меньше пятидесяти тысяч лет. По моим прикидкам, мне столько и отмеряно. Отцовской крови во мне больше, чем материнской, поэтому я ещё поживу, но бронзой не покроюсь. – К этим астрономическим цифрам Непризнанная начинает привыкать. Почти удерживает брови от взлёта по параболе и вежливо кивает. – Двадцать один год назад в нашем регионе был страшный голод, который привёл к бунтам, а те, в свою очередь, жёстко подавили. Однажды вы будете проходить это у профессора Мисселины, когда доберётесь до современной Истории Империи. Эрагон никогда не упустит шанса вписать в образовательную программу все беды Ада, а потребуется – он их выдумает. Это ж не Верхний мир, о проблемах которого студентам не расскажут. – То, что ей ближе к пятидесяти по земным меркам лет, Виктория замечает, когда Нагира хмыкает – умно и зло. Чёрная, смолистая кожа лишена морщин. И женщину можно было бы назвать красивой, но для «красивой» не хватает чего-то неуловимого. На демонице не хочется задержать взгляда. – Последние веков пять моя библиотека – излюбленное место детей, подростков и молодёжи Ци́бии. Мы же на самом юге, сверху от нас Пустоши, снизу – Коцит и Полюс, делать там совершенно нечего. Если нет денег или особых дарований, считай, одна дорога – на каменоломни господина Мамона. – А ещё Нагира – идейная или, как говорят, селф-мейд вумен, хоть и за отцовский счёт. Но иная могла бы проесть и прокутить капитал, а эта – точно не дура. Думая о своей визави, Уокер вспоминает книжное слово «суфражистка» – точное определение. – Я – современная, леди Виктория. На Землю спускаюсь не так часто, но много чего оттуда почитываю. Даже ваши газеты. Вот скажите мне, Дональд Трамп… он носил накладку на волосы? От упоминания прошлого президента Непризнанная прыснула и отрицательно замотала головой. Представила, как они выглядят со стороны: она в красном брючном костюме, её собеседница в похожем, правда в зелёном, и стоят они посреди малой гостиной – всё вокруг голубенькое, сиреневеньковое, лавандовое, с первого взгляда даже миленькое, но если всмотреться, адский замок будет разить дьявольщиной в мелочах. На стене лунные часы, стрелки на тех заточены вилами. Над камином висит Фрэнсис Бэкон и его «Этюд к портрету Иннокентия X» – можно сказать, новодел, но такой, какой и в плохом сне не привидится.       – Как вы пополняете библиотеку, Нагира?       – Книги с Земли мне возят охотники. Нет-нет, не лесные. – Она махнула изящными, звякнувшими ювелиркой ладонями. – Охотники за реликвиями. Те много чего из вашего измерения доставить могут. Старого и не очень.       Так Вики узнала, что в Империи есть прыткие ребята, промышляющие межпланетарными «грузоперевозками». Чуть раньше она читала, что транспортировка различных вещей и гаджетов далеко не всегда оборачивается удачей – часть предметов утрачивали свой функционал, иные – перегорали или выходили из строя, - а с помощью Нагиры выяснила, что существует целая, отлаженная система доставки. «Ничего запрещённого или сложного, бумага – самый стабильный материал, ей чихать на энергию водоворота», - подчеркнула демоница, но с таким выразительными глазами, что Уокер многое стало ясно. Держать библиотеку – отличный способ сделать себе доброе имя, прослыть щедрым меценатом в нищей провинции, чей Дом будет на слуху десятки тысяч лет. Но на пыльных полках не припрятано прибыли. Прикормленные охотники Нагиры не одних только Джеромов К. Джеромов, да «Унесённых ветром» таскают сквозь измерения. Они ввозят нелегальный оборот. Или то, что не заставишь пахать, как следует не сдобрив магией. И у предприимчивой демоницы есть свои каналы сбыта. Так и зарабатывает. Знают ли её попечители – Сатана и Люцифер – чем промышляет приставленная матрона? Наверняка знают и имеют с этого выгоду. С точки зрения прежней Виктории Уокер из Нью-Джерси, это незаконно, а беззаконие – всегда плохо, сколько не пудри благими намерениями. Но точка зрения прежней Виктории Уокер из Нью-Джерси неуловимо перестала котироваться нынешней Викторией Уокер. Девушка думает совсем иначе: это сродни́ жить в плохом районе, в многоэтажных гетто. Если повезёт, рядом построят спортивный клуб и пришлют толкового тренера, что любит свою работу. А уж он-то соберёт всех окрестных паршивцев и заставит тягать железо, а не магнитолы из тачек где-нибудь на Плэнк Роад. Чтобы, лет через десять, какой-нибудь новый Майк Тайсон говорил на интервью со слезами на глазах, как он благодарен тебе, Кас Д’амато, ведь именно ты не дал ему сгнить в тюрячке. И у Цибии есть свой «Кас Д’амато». Её зовут Нагира.       – На сегодня вы свободны, - перекрикивая гром, мокрая с макушки до пят, Уокер смотрит куда-то вверх, на дворцовые стены, завороженным, хмельным взглядом.       – Что ж. – Дама пожимает плечами: она – не при́став и не дуэнья и сразу обозначила эту мысль королевской семейке. – Я попыталась. Не простуди́тесь. Непризнанная не простудится, она уверена – ей горячо, даже жарко, в наличии симптомы в виде лихорадки. А глаза попали «под удар» в первую очередь, раз теми она жадно пожирает фигуру Люция в окнах замка. Но вот что интересно: новоиспечённая супруга отчаянно хочет своего мужа, но идти с ним на ужин Вики не желает. Поэтому юркает в дом казарменного типа, где столоваются королевские гвардейцы.       – Здравствуйте, Зéно, как ваше плечо? Уже зажило? Прекрасные новости! Игнасиус, это что, рисунки дочери? У неё определённо талант, ей надо не бросать это занятие. Ной, вы закончили стругать тот корабль? Спасибо, спасибо огромное! Нет, я его куплю, никаких подарков. Бесплатное никогда не ценят, - уж она-то знает, о чём говорит: однажды ей дарили бесплатный абонемент в йога-центр, и тот покрылся пылью и стыдил всем своим видом, пока не истёк срок его действия. – Есть у меня знакомый капитан, кто точно будет рад вашему ковчегу. – Наконец, во главе стола, девушка добирается до Абигора, - мистер главнокомандующий, по вашему личному заказу я раздобыла вам новый шлем.       – М-м-мвы-ру! – Только человек, наделённый очень большим оптимизмом, мог расслышать в чудовищном мычании главы царских гард «Спасибо». По счастью, если в Империи такой и был, он как раз находился в казарме с гвардейцами.       – Да пустяки, не благодарите. Я сторговалась на ярмарке, и это награда. Завтра же День Труда? Значит за труды. Вот так, всего за неделю, Виктория Уокер – дочь серафима Ребекки, стала той, про кого говорят «Эта девчонка – самый желанный гость на моей вечеринке». Хотя мамаша, наверняка, выдала бы «Змеёй втёрлась в доверие? Умница, моя кровь и плоть!» или как там, у этих Серсей из Ланнистеров принято?.. На второй день в статусе жены, она сбежала обедать к Мими и даже была обласкана. Демоница, правда, всё больше помалкивала и казалась той, кто едва продрал глаза, зато слушала с удовольствием. Где надо – пучила глаза, где не надо – орала гиеной, а на моменте с хвостом, который не совсем хвост, встала и громко, театрально зааплодировала.       – Браво, крошка, ты выбрала подходящий момент, чтобы пришпилить этот орден к его… кхм, ну назовём это грудью! Хоть понравилось?       – О да! – В серых глазах полыхнуло чертовщиной.       – Хотя что там может не понравиться, это ж Люци-У-Меня-Охуенно-Большой-И-Красивый-Член-Которым-Я-Виртуозно-Умею-Пользоваться-Фер. – Только сейчас дочь Мамона замечает блудливое выражение лица за столом напротив. – Скифа и Церцея, что я вижу?! Кажется, кое-кто открыл… нет, вскрыл, ларец Пандоры!       – Прекрати!       – Сорвал резьбу!       – Мими, замолкни!       – Продрался с чёрного входа!       – Господи, я тебя сама прибью, раз родоки не прибили! – В подругу летит пирожок, а потом и сама Уокер, озирнувшись по сторонам, как преступница, смахивает посуду и перелезает через стол, чтобы деланно придушить. Брюнетка к нападению оказалась не готова, раскачивалась на стуле и слишком заливисто хохотала, вот и грохнулась.       – Почему вы не продавали места на это шоу-у-ау?! Поверь, это могло су-у-ущественно пополнить казну-у-у… Ах ты сучка-дрючка! Разлитый кофе – ерунда. И две девицы просто катаются по полу в попытках защекотать друг друга, да ржут, как стадо молодых жеребят.       – Так-так-так. – Прозерпина замерла в дверях, с интересом рассматривая буйство молодости. – Прошу простить мою дочь, Принцесса, она ещё не умеет встречать королевских особ. Обе тут же вскочили – грязные, лохматые, пойманные с поличным. Ещё не знающие, спустя годы такие номера не повторить – повторялка отмирает, убитая опытом. Зато матери Мими о том прекрасного известно, поэтому только рукой машет в ответ на «Здравствуйте, Прозерпина».       – Не забудь отдать все тряп… наряды, которые притащила Её Высочеству из Штатов. Но предупреди, что среди тех без вести пропала одна из наших серв. – Немудренно с учётом количества. – Если та найдётся, Виктория, можете оставить себе. – Хозяйка Золотого Щита покидает импровизированное поле боя. И материнскую снисходительность Мими игнорирует:       – Дьявол, точно! Я, Ади и Сэми спускались на предпоказ New York Fashion Week. – Она хищно просияла – как очень дорогой, очень ценный кусок золота из шахт своего отца. – Теперь мы обязательно должны сбежать из Школы одиннадцатого сентября, чтобы попасть на прет-а-порте, Уокер, и ты идёшь с нами! Нет-нет-нет, никаких отмазок! Иначе я в подробностях расскажу рыжему про твой анал, а он, уж поверь, все полученные знания будет использовать против тебя вплоть до выпускного! – Утрировать не пришлось: Ади по сей день дразнит Мими «зассыхой», когда хочет уколоть, хотя со времён её «зассыканства» больше тысячи вёсен миновало.       И так уж вышло, что на следующий день с того обеда, не без участия модного приговора Мамоновой дочери, Виктория выползла во двор в шортах, про которые ещё спрашивают «Почему ты в одних трусах, деточка?» и стала отмирать, как коралл. Стояла прелая, торфяная, удушающая жара, и дворовы́е исчезли – возможно испарились. Впрочем, говорить про подобную жару «стояла» было неверно. Жара не стояла, она двигалась, нападала, атаковала и сносила всё и всех со своего пути. Чары перестали помогать ещё на рассвете, а холодное полотенце сдалось ближе к вечеру, поэтому, покумекав, что повлиять на погоду она не в силах, и вспомнив, что в Техасе бывало хуже, Вики достигла просветления – приняла жару, стала дружить с жарой, поплыла по жаркому течению. Примерно тогда и заслышала лязг металла о металл и пошла на эту какафонию звуков, смутно догадываясь, в Чертоге есть ещё один, примирившийся с погодой. «Хоть бы он! Хоть бы он! Хоть бы Он!», - не в этот раз, заявила вселенная, открывая вид на огромного, устрашающего воина, что лупил доспехи секирой. Абигор собственной персоной. Если земные религии и смогли передать чей-то демонический облик верно, то это был облик Абигора. Правда о сходстве с первоисточником Уокер могла лишь догадываться, потому что «ни зимой, ни летом эта гора не снимает шлема и лат», это ей муж так сказал. «Муж так сказал», - она прокрутила фразу ещё раз, потом – в обратной последовательности, прожевала до буквы и решила – формулировка нравится и не нравится одновременно. С Абигором они подружились через минуту. Ещё через час он учил её вязать узлы, которые хрен развяжешь. Через два – принёс бутыль ледяного, свеженадоенного молока и жестами велел пить и умываться. Когда она вернулась во дворец затемно, то поняла, что готова убивать за еду.       – Ужин давно завершён. – Саломея бесшумно возникла на пороге пустой, тёмной кухни. Вики только-только нашла в буфете нечто, похожее на крекеры, а теперь дёрнулась и застыла с печенькой, зажатой в зубах. Естественно домоправительница тут же включила факелы. Все факелы мира.       – Ифифите!       – Вы голодны́, Ваше Высочество? – Время за полночь, но женщина-шпилька до сих пор в форме – платье под горло, белоснежный фартук, волосы стянуты в пучок, губы сжаты в ровную линию. – Вас никто не будет ждать в столовой, вам пора это усвоить. И индивидуального приглашения тоже не пришлёт. Ладно, она подружилась почти со всеми. Кроме Саломеи. В своей ритуальной вендетте женщина не думала давать слабину: «Да что мы тебе такого сделали, синий чулок на максималках?!». «Мы» – это потому что и она, и мать. Ещё перед свадьбой, в том доме, куда их поселили, Виктория обмолвилась о несносной домомучительнице, а Ребекка хохотнула стаей ворон «Сия уродица нас ненавидит, просто будь готова».       – Да, голодна. – Крекер был проглочён без лишних рассусоливаний. – Извините, что вторглась. Саломея фыркнула, вырвала коробку из рук, глазами указала на высокий стул и громыхнула кастрюлей.       – Юным, неопытным барышням следует знать, что жизнь представителя монаршьей семьи подчиняется строгому расписанию. – Посудина была вбита в печь с той силой, когда на месте чугунка представляют чужую голову. – Так же юным, неопытным барышням не следует тащить в рот, что попало. Например это… - она потрясла коробкой с крекерами, - …галлеты для псарей. С их помощью дрессируют церберов. Желудок не дрогнул, лишь призывно заурчал: «Во-первых, было вкусно. Во-вторых, я и сама своего рода та ещё сука…».       – Угу.       – Вдовесок юным, неопытным барышням даже в зáмке, который стал им новым домом, пора носить одежды, положенные по статусу, а в позднее время суток возлежать со своим супругом, не носясь грязным чёртом по этажам.       – Как хорошо, что среди нас нет юных, неопытных барышень. Верно, Саломея? – Вики широко, по-матерински оскалилась. Домоправительница не осмелится открыто захамить, как бы той не хотелось.       – Верно, Ваше Высочество! Огонь, вспыхнувший в печи, вырвался снопом искр. Колючая, как игла, демоница отвернулась и начала рубить продукты тесаком. Уокерских дам она терпеть не может. Но чуть больше, чем их, она не любит оставлять постояльцев Чертога голодными. А то, что все они тут, даже сама демоница – лишь постольяцы дворца – для Саломеи очевидно.       От приглашения поужинать с гвардейцами девушка отказалась. А от сыра с гранатом, завёрнутых в просаленную бумагу, нет. Откланялась, сделала вид, что выходит, и только после нырнула в тёмных сенях в погреб. Там, среди пузатых бочек с неё ростом, в самом неприметном углу земляного пола, присыпанного чем угодно – Непризнанная даже салазки видела и поклялась заставить Люция снова на те сесть, - скрывался один из входов в катакомбы. И это стало её первой тайной, нажитой в замке. Секретом Виктории. И ещё кое-кого.

***

      Каин любит Адель. Адель любит Каина. Лишь к утру волшебная сила любви покидает молодые, крепкие организмы, вынуждая разлепиться и просто лежать на постели.       – Не знала, что ты и такое умеешь, - хихикает она, скользнув взглядом по прикроватной тумбочке. – Ты вообще всегда производил впечатление парня, у которого много гонора и мало сноровки.       – Ты оскорбила моё доброе имя! Это дуэль, пигалица! Он облизан, обсосан, протёрт ею до дыр. На члене Адель скачет, как умалишённая, напрочь забывая, где она, как её зовут и до чего тонки вокруг стены. Вот и минувшей ночью, в имении его отца Клавдия, студентка выла раненной медведицей. Пришлось сначала заткнуть ей рот собственным кашне – не стоит сомневаться, что Каин из тех, у кого водится примерно сотня элегантных шарфов и галстуков, - а потом не останавливаться и связать девчонку по рукам и ногам. Когда, в лучшем духе науки шибари, спелёнутая, поставленная на его кровати в затейловое «зю», огневолосая школьница не могла ни пошевелиться, ни слова сказать, блондин мудро рассудил, не в том он возрасте, чтобы не воспользоваться аккуратной, охотно выставленной попкой.       – Миленько тут у вас… - влетая в окно сильно позже полуночи, толком Адель ничего не рассмотрела. Сначала спешно срывала пуговицы с рубашки любовника, после – чуть не упала, вылезая из собственных, стянутых по щиколотки трусов. Ответом послужил надменный смешок «Как девственница, честное слово!». Ну и она за словом в карман не полезла «Это поэтому у тебя встал? Возбуждаешься от невинных дев?». Но разговор у них тогда не клеился. А всё остальное – очень даже. Сейчас, в утренних брызгах света, студентка живо исследовала интерьеры – не чета Мрачному Долу. Её отец, едва вторую жену унесла болезнь, окончательно двинулся на безопасности, граничащей с выживанием, поэтому в особняке Вельзевула по умолчанию не могло быть намытой белизны дома Каина. Зато у них водились режущие заклинания в дверях комнат и капканы на хозяйственном этаже. Слуг вообще не считали – безъязыкие, обезображенные культями в качестве повинности, они были расходным материалом Мрачного Дола. Не уступала и территория: овощи с фруктами герцог повелел выращивать самостоятельно, для чего регулярно пригонял с Кругов то чертей, то раззаков – пользовался служебным положением. И, в каком-то смысле, играть в Вышибалы с низшими Адель начала раньше, чем с другими детьми. Елизаздра иногда рассказывала, раньше отец таким не был. Матерей их он не то, чтобы любил, но уважал, и обе женщины в разное время становились сдерживающим фактором для отъезда папашиного здравомыслия в неведомые дали. Впрочем, чаще всего Елизаздра ничего не рассказывала, а только жаловалась на всё и всех. А когда не находила благодарного слушателя в лице сестры, спешила к Вельзевулу – тот особо не разбирался, просто сёк дворовых до кровавых борозд, иным – отрубал конечности, а почти всем, служащим Долу мужчинам, независимо от их вида, отрезал яйца. Правда, однажды, разоткровеничался спьяну. Они с Елизой битых два часа пытались уложить буйствующего герцога, который гонялся за кухаркой с неопределёнными целями. Пока старшая не озверела и не применила чары – Елизаздра в магии удивительно хороша и с годами даже отца переплюнет. Вот тогда, скованный заклинанием, батя разнылся. Слезливо смотрел на Елизу и бубнил «Тебя должны были звать Анной, да мамка твоя против была. Знала она Анну, ревновала к той даже после гибели, не дала мне память светлой женщины увековечить».       – Почему вы с сестрой так не похожи? – Каин будто в голову сумел влезть, хотя полусидел на подушках за спиной и глаз её не видел.       – Потому что у нас разные матери.       – А, то-о-очно, Синяя Борода. – Расхожая столичная шутка, которую не обмусолил разве что ленивый. Жёны герцога имеют свойство дохнуть.       – Нет, - впервые очень строго рявкнула рыжая. – Отец никогда не обижал своих жён, у наших с Елизаздрой матерей всё было. – Ну, кроме здоровья. – Первая супруга на Кругах с ним работала, там же и тронулась рассудком. Не каждому дано вынести испытания Инферно. Папа пытался её спасти, она лежала в лазарете с тёткой Мими… как же ту зовут… Алерта? Астарта! Точно, Астарта! Ну так вот, Астарта до сих пор цела, невредима, а Геракли́я зачахла от темноты ума. Долго смотрела в одну точку, уснула и не проснулась более. – Адель видела портрет той женщины и решила, сестра всё равно пошла в отца. – А моя с самого детства хвóрая была, драконью болезнь в курильнях подхватила, чешуйками покрывалась из века в век, пока не окаменела полностью.       – Мда. – Он расстерялся, не зная, что сказать, и выдал нелепицу, - а мои родоки – оба – живее всех живых. Хотя мы такие тощие, что наш лекарь всегда цокает языком, словно не доедаем.       – Не переживай, Каин, мы поженимся и я тебя откормлю, - мягко, ласково прозвенело металлом в ответ. Он сглотнул – спорить не хотелось. И дело даже не в папаше её с серпом и молотом, просто Адель была той, про кого говорят «оборотистая». Вцеплялась, как бульдог, и трепала до результата. Но она всё равно продолжила, не ожидая комментариев:       – А если ты считаешь, что ты мне по положению в обществе не пара, то завязывай. Этот вопрос я сама решу. Понадобится – против папаши пойду. На самый крайний случай на жалость надавит и припомнит ему Анну Эдемскую – что о той речь шла, девчонка быстро сообразила, - любовную любовь его, с который по разные стороны баррикад, стало быть, Вельзевул в войну очутился.       – Нет, я так не считаю, пигалица, - Каин сел, тряхнув белобрысой чёлкой: ну чисто снежный ангел, которого сам Шепфа лепил, засмотрелась Адель. – Есть у меня одна идея… - да, он подсуетился, он – сын своих родителей, а те всегда умели подстелить соломки. – Но сначала скажи, что ты думаешь про Мальбонте, про которого трубят из всех печей?