Завет

***

      Продавленная тахта – лучшее место, чтобы праздновать свободу. Фенцио взял шлюх. Целых двух. И обе были блондинками. Одна – с кóсами до пят, молоденькая совсем, едва вошедшая в пору, когда на девчонку смотрят с пониманием «Это женщина». А другая постарше, но потоньше: у столешницы, с закинутой ногой, походившая на цаплю в зáводи. Миленькие и умелые, как всё и все в салоне мадам Софи́. Он не выбирал их по цвету волос, засмотрелся на губы. Обе дамы рты имели резкие, злые – в некотором смысле это предрешило ход событий. Сейчас, в одиночестве, лёжа на замызганном пóтом и спермой велюре, он хочет уснуть хотя бы на часок. Он пошёл бы в термы, расположенные тут же, в них отлично пáрят, но это лишние траты. Даже потаскухи выбивались из ежемесячного дебета с крéдитом, да только усмирить плоть самостоятельно учитель уже не мог. «Ты до сих пор её хочешь, старый дурак. Так страшно хочешь, что готов подставлять грудь под стрелы и кричать о своей любви, если те вздумают лететь в Ребекку Уокер!», - когда, не более получаса назад, он трахал других женщин в тесной каморке, пришлось прикусывать язык, лишь бы не ляпнуть, не шепнуть в порочном бреду чужое имя. Это имя ещё никогда не приносило ему ни счастья, ни покоя, ни удовлетворения. И, порой, Фенцио ловил себя на мысли, что не желает произносить серафимское имя вслух – чтоб не накликать беду. Когда вернулся из Филы к полудню, сразу направился к кондоми́нимуму – потный и пыльный, как полагается с дороги. Ну и столкнулся с сыном: учитель – в дверь, а Дино – из дверей.       – Куда собрался?       – И тебе здравствуй. – Студент не застал отца, просыпаясь к завтраку, а теперь замечает внешний облик: летал, точно летал, может, даже не сам, а на драконе. – Думаю, не так далеко, как ты. Встреча у меня.       – Твоя мамзель расщедрилась на свидание? – От собственного яда педагог кривится. Не хотел он этого говорить, но и промолчать не мог.       – Если ты о Мими, то нет, с ней мы увидимся в школе через пару дней. Последнее письмо от демоницы прилетело вчерашним вечером, всё больше напоминая вынужденную докладную: «Был обед с Уокер. Родители подарили колесницу. Ади и Сэми составили мне компанию на шоппинг. Кстати, ради него мы спускались на Землю». Дино порылся в себе, поискал печаль, обнаружил только осознание «Я ей – не пара, а она – не пара мне. Хорошо, что нам хватило лета, чтобы это понять» и решил, что учебный год начнётся с разговора – неприятного, но необходимого. Целители отрезают гноящиеся конечности, если те уже не спасти. Вот и их отношения – вялотекущий абсцесс, который нужно препарировать. Просто ангел ещё не знает, кто сгнил раньше – он или она.       – А с кем тогда встреча? – Отец, явно погруженный в собственные мысли, на короткое мгновение оживляется.       – Неважно, это клиент. Заказчик. – Папаша в курсе, что сын шабашит репетиторством. Пусть и дальше думает, кто-то из студентов хочет подтянуть оценки. Не исключено, что прямо по его, Фенцио, предмету. Формально Дино не врёт. Действительно клиент и впрямь из студентов. Но в строчках послания ясно сказано, нужны его силы заклинателя, унаследованные с генами и кровью, а не помощь с заданным на лето эссе в сорок локтей. В свою очередь Фенцио решает, всё это – под влиянием Гезáрии. Педагог уверен, сын принял предложение родственника, ведь он – не идиот, чтобы трястись над фамилией, запятнавшей себя больше тахты в борделе.       Сейчас, в публичном бардаке, он улыбается этой мысли сквозь болезненное чувство в грудине – просто лежит с закрытыми глазами, голый и липкий от неправильных, не желанных женщин, и улыбается. У него ничего не вышло – ни Дом обогатить, ни имя сохранить, ни взаимной любви добиться, но у него до сих пор есть Дино. Дино, который всегда был рядом. Дино, который хватался за мантию со словами «Папочка, пожалуйста, прекрати крушить посуду!», когда эту мантию уже следовало вернуть в Цитадель. Дино, который терпеливо старался заслужить улыбку, зубря свитки и книжки сверх меры и огребая по сопатке от адского отродья. И не использовать свой последний шанс дать сыну старт Фенцио просто не имел права. «Пусть хоть так. Пусть без меня в этом уравнении. Пусть всё у него получится», - кривая, папашья молитва в отсутствие смиренно сложенных рук. Он встаёт и сутулится – всегда был высоким, выше всех, кого знал, - исхудавший за лето до впалого живота, который всё ещё хранит его огромные мускулы. Когда старьё одежд приведено в норму, Фенцио кидает короткий взгляд на зеркало в «кабинете». Оно тут висит для «дополнительного удовольствия господина», но никакого удовольствия он не получает и господина в отражении не узнаёт. Большой, косматый медведь с рано поседевшими волосами и лицом, иссечённым морщинами. Макушка где-то вне рамы, а плечи и крылья слишком велики и не влезают в ширину зеркала, если как следует не сгорбиться. Когда-то, после стремительного падения с карьерной лестницы, профессору казалось, его станут меньше замечать, реже обсуждать, если он станет неприметнее. Вычурные наряды сытых времён? В мусорку. Уложенные волосы? Псу под хвост. Попытки уменьшиться, стать невидимее? На сдачу. «Врёшь, старик. Иначе б не таскал свою престольскую мантию, лишись ты всех своих амбиций, всего своего эго, каждой крупицы мнительности!». Он не старый ещё, если б не белизна шевелюры и отдельные, торчащие пнями волоски на бровях, но делает всё, чтобы казаться человеком, поставившим на себе крест. У его «креста» серые глаза, золотые волосы и змеиный рот. И, сколько не надейся, что отрава эта выпарилась из крови́, что иммунитет привык и научился защищаться, каждая встреча – очередной плевок, смешок «Не надейся, я с тобой навсегда, Фенцио. Даже если я умру, в тебе я всё равно останусь».       – Молчишь?!.. – Ну и пусть молчит. На его столе она голая, с задранной юбкой – дурацкой, монастырской, какую даже анахорéтки постеснялись бы нацепить, - но эта юбка заводит пуще любого кружева. – Святые небеса, как же давно я об этом мечтал, Ребекка-а-а… - ему кажется, что, вставь он в неё, всё обрушится – стены, академия, мироздание. Сложится им на головы, похоронит заживо. Видит Шепфа, если это позволит Фенцио оставаться с Уокер больше положенного, так тому и быть.       Глядя в зеркало, он вспоминает иное отражение – утреннее, удушливое. Серафимской грымзе педагог не соврал, зачарованных зеркал тьма тьмущая – от шедевров Фидеро до местечкового ширпотреба, созданного на потеху случайным желаниям. Хочешь, например, лицезреть себя писанным красавцем – оплати подобную безделицу у заклинателя и любуйся отражением, сколько влезет. Но только отражением. Какова природа отданного Уокер зеркала учитель не знает. А подумать было некогда – отражение не дало возможности. Картинка, адресованная ему куском серебра, незатейливая, бесхитростная и однозначная, в ней нет никаких скрытых смыслов. Только сейчас, покидая салон мадам Софи́, Фенцио отпускает образ, хмыкает смертельно уставшим оскалом и внутренне резюмирует: это зеркало предрекает конец света. Вот и всё.

***

      Ей пора смириться, что нынешнее лето непохоже на другие. Вики относит себя к тем девчонкам, для которых три жарких месяца – это целая жизнь. Летом ночи короче, но всё равно удивительно длинные. На рассвете Нью-Джерси стоит умытый и какой-то беззвучный, но, если прислушаться, точно разберёшь за гулом теплотрасс утренние разговоры тех, кто ещё не ложился. Похоже на птичий гомон, только честнее. Летом ты выходишь из клуба с туфлями подмышкой и идёшь по влажному от поливалок асфальту к метро в Хобóкене, ожидая, когда пустят первую, самую сонную электричку. Летом ты тащишь пузатых жаб с Чаттахучи, которых Вивиан вырывает из подола и выкидывает во двор, а вечерами жаришь зефир на костре. Летом ты обносишь абрикосы, стекающие с облепивших техасское ранчо деревьев точно в рот, и угоняешь из стойла лошадь, чтобы застрять с ней на болоте. Уокер выталкивала кобылу вместе с сёстрами. Вместе с сёстрами ей и влетело. Лето – это джин, украденный у отца, и воскресная служба исключительно ради «поглазеть на сына пастора». Она звала с собой соседку Рут, потому что папа был далёк от христианской веры. Но соблазнила мальчишку Виктория сама, без всяких подружек. Он-то и стал первым. Летом, на рассвете, в трелях цикад от Алабамы до Техаса, от Джерси до Принстона, даже воздух пахнет иначе, по-особенному. Пряный и плотный, как кисель, загустевший в ночи, утром он раздевается, распускает свои августовские косы и выходит голым и свободным. Ступает на широкие городские проспекты, на разноцветную, утыканную кустами жимолости брусчатку посёлков, на тёмные парковые аллеи, на козьи тропы в далёких горах и едва различимые прóсеки в лесу, и остаётся собой довольным – зрелище достойно не каждого, но те, кто видел, уже ни с чем не спутают запах лета. Лёжа на нарах, Вики морщится – в основном, конечно, от вони – ни разу не август. Она не представляла, сколько прошло времени с тех пор, как Люцифер исчез, оставив её в одиночестве. Предполагалось, что в гордом, но гордости Непризнанная не чувствует, только злость. Сначала на него, потом на себя. Наверное, прошло не больше получаса, но минуты в темнице никуда не торопятся, а медленно, планомерно капают, как капает не до конца закрытый кран, вызывающий тревогу.       – Эффект оперы. – Сообщает она внутреннему голосу.       – Это что-то должно значить? – Откликается тот.       – В опере ты сидишь и мучаешься три часа, а потом твой взгляд случайно падает на телефон, а прошло всего пятнадцать минут. Эффект оперы!       – Слышу за этой «болью» личную трагедию. Я бы посочувствовал, но я ушёл, Непризнанная, ведь ты сама захотела остаться в полном одиночестве. – Если вас никогда не бросал внутренний голос, вы не жили эту жизнь.       – Ну и вали, ну и пожалуйста, ты всё равно даже не моим, ты его тембром говоришь! Она бы представила, что Люций сейчас пьёт кофе. Что хлещет уже третью чашку. Что две первые лежат разбитые в их покоях. Что настенные панели обзавелись парочкой несолидных пятен. Что он зол, как чёрт, или даже хуже – как сама Уокер. Но представляет только его руки. Теми он не делает ничего особенного, зато обнимает её и мурчит ласково-преласково «Ты невыносимо меня бесишь, милая. Пиздец, как же ты меня бесишь. Так сильно, что я хочу тебя прибить!».       – Какого дьявола?! Почему я порчу то, что и без меня попортили?! – Достаётся нарам, с которых девушка спрыгнула. Второй башмак модели «Мэри Джейн» тут же избавляется от набойки, жалобно шамкая супинатором. – Просишь каши? Перебьёшься! – Она погрозила туфле пальцем. Потом фыркнула. Подумала, что ведёт себя, как чудачка, а до психички осталась какая-то пара реплик в адрес башмака. – Ладно, допустим, мы всё сломаем, наш брак рухнет, и мы разойдёмся, как в море корабли. И что тогда? Я найду другого? Он найдёт другую?! ХРЕНУШКИ! – Что ей там полагается в случае развода? Помимо земель и прочих богатств. В списке были его яйца? Даже если нет, их Уокер унесёт с собой. Просто нравится, просто на память. – Скажу, что те мне слишком дóроги. Что это мой сувенир из свадебного путешествия. – Как массивные, каменные пепельницы в виде пирамидок Майя, которые, наравне с кокаиновым детоксом, прут после отдыха из Мексики. – И находи себе другую, сколько влезет! – Но никаких других Уокер не представляет. Даром, что всегда слыла девицей с фантазией. Думает, её можно понять, потому что поверить, что появится кто-то ещё, кто перекроет-перекроит её воспоминания, кто наберёт больше очков совместно пережитого, кто совершит большее число поступков, ввинтит большее число шпилек, вобьёт большее число гвоздей, сложно. Она, блин, умирала у него на руках, вдруг, по-настоящему размечтавшись о ранее гонимом бессмертии! Кто же тогда должен быть на его месте, чтобы затмить это радиоактивное светило? – Ты – это постер с Дартом Вейдером среди феечек Винкс. Ты, Люцифер, нарисованный на розовых обоях Весёлый Роджер. Биг Тейсти в два ночи. Ледяная Кола в феврале. Украденный из Leisir ром. Пропущенные пары. Американские горки. Камера поцелуев на орущих, бейсбольных трибунах. Полёт на самолёте и порно, впервые найденное в сети. Ты – самое прекрасное чудовище и самое сладкое «нельзя», о котором я мечтала. Так какого хера ты просто уходишь, хотя сам говоришь, мы должны справляться?! Она всхлипнула – не от рыданий, от чувств. И некрасиво шмыгнула носом. «Если ты будешь стрелять, я буду таскать патроны. Если ты будешь сжигать, я подброшу дров. Если тебе станет скучно, я сделаю всё, чтобы тебе было в кого стрелять и что сжигать. А если тебя обидят, я вырву обидчику кадык и заставлю его сожрать свою собственную требуху. Если ты состаришься, я состарюсь вместе с тобой. Две старые перечницы, просто представь! Мы будем разваливаться вместе, соревноваться, кто из нас – бóльшая рухлядь. Если ты захочешь умереть раньше меня, я приду в шляпке, кину в тебя салат, учиню скандал – заявлю, мы так не договаривались. Будь в курсе, королевскому двору придётся изрядно поиздержаться и отменить все похоронные мероприятия, я умею разбазаривать чужие бюджеты, мой отец в свидетелях. Я поделюсь с тобой чипсами. Я дам свою расчёску. Я покажу тебе, как отливать Глифт из бочек, чтобы пропажу не заметили. Я завяжу твои изрядно отросшие волосы в тюрбан и намажу тебя всеми своими масками. Я приклею тебе патчи, но никому не расскажу об этом даже под страхом смертной казни. И если нам… всем нам осталось недолго, лучше я разделю это «недолго» с тобой, чем проведу вечность без тебя, Люций». Что-то из этого она произносит в слух. Всё. Звук замкá, железное песнопение пéтель, его голос – голодный, ироничный, но искренний:       – Думаешь, пора стричься?       – Если ты не растишь их на спор с Дино, то пора. – От неожиданности она окаменела, всё ещё стоя к решётке спиной. Приструнивала предательски задрожавшую губу. – Давно ты тут?       – С того момента, как нашёл свою жену в плену. Такая она у меня аскетка, сплошные лишения. – Его дыхание на её затылке. Момент близости. Недостающий квадрат мозаики.       – Никуда не уходил и всё слышал? – Девушка резко развернулась, упёрлась в ключицу взглядом, решила там задержаться.       – На меня смотри. – Дурашливо-дерзкий тон.       – Ох, и чего я там не видела? – Вторят в ответ, деланно поднимая глаза и чувствуя его пальцы на подбородке. Цепко, крепко.       – Мужчину, который пришёл провести ночь со своей супругой. И если этой вздорной девице угодно спать в камере, так тому и быть. «А теперь я поцелую тебя, Уокер, - Люцифер немного лукавит, он уже занят процессом в тугом, от влажности прелом воздухе, в тугом, от влажности жадном рту, - потому что мне это, кровь из носа, необходимо. Ты – ёбанный диктатор-детонатор. Красный провод? Синий провод? Какая разница, когда ты – всё ещё единственная, мать твою, баба, ради которой я полезу в любое пекло! И всегда ей была… может, даже родилась такой… уродилась… Моральная уродица!». Но он любит уродства. Отклонения от норм.       – Ты пахнешь кофе.       – А ты пахнешь погано. «Воняешь, как самая занюханная, самая зловонная дыра с окраин столицы», - Люцифер поднимает её наверх, заставляя обвить ногами, и усаживается на нары. Лицо к лицу, ладонь к волосам – рабочий метод, чтобы запереться с ней до конца времён.       – Искала под шконкой 7-Eleven и мятную жвачку, но ваши архитекторы не предусмотрели излишеств. – Виктория зарылась в беспорядочные лохмы, взъерошила те, как ей нравится, а рук уже не убрала – не дали.       – Не останавливайся, не сворачивай с пути, тори эту тропу, женщина. Он теперь помятый, как краденный шедевр. Пизженная достопримечательность, которую она умыкнула и затащила в темницу.       – Люций, я хочу, чтобы ты знал, -  в голосе вся, имевшаяся в арсенале патетика.       – М-м? – Смутно, сквозь пальцы, скользящие по загривку, касающиеся кончиков его ушей, демон слышит её суровый тон. – Ты подбросишь дров, если я затею пожар? Я тебя понял.       – Нет, я хочу сказать, - она так близко, что, когда он поднимает ресницы, лицо Уокер точно перед носом. – Хочу сказать, что меня бесит наш брак.       – Тут ты не одинока, Непризнанная.       – Но не ты. Ты меня не бесишь.       – Не могу похвастать тем же.       – Ах так!       – Как? – Он трётся носом о её скулу и вдруг резко прибивает к себе – пах к паху, лоб ко лбу. – Не нравится слышать, что ты – не идеальна, что ты достала со своим «О, небеса, я – не такая, как все, меня никто не понимает»? Где-то на западе сидит ещё один «не такой как все». Не думала туда податься, гадина?!       – Я не…       – «Я не…» чего? – Её не выпускают из рук, сильнее сжимая холку. – «Я не могу тебе озвучить своё супер-ценное мнение на этот счёт, потому что ты меня об этом спросил, значит ты пытаешься мной управлять, контролируешь каждый мой шаг и вообще не твоё собачье дело»?       – Я не думаю присоединяться к Бонту и никогда не думала.       – Только, блять, писульки писала! – Вызверивается, припоминая послания стопками. Что там строчил ушастый и как часто дрочил, представляя вместо смайликов её возмутительный излом губ, неважно. Маль подпевал Непризнанной. Говорил то, что эта дура хотела слышать. По совместительству «эта дура» – самое важное, что у него, Люция, есть.       «Ты и папаша – невелика семейка. Но мне больше некого называть «родными».       – Да, писáла. – Она не шелохнулась. – И дальше что? Расторгнешь наш брачный союз?       – Планировал припоминать тебе триста лет, но ты уже не спешишь оправдываться.       – Помнится, тебе не понравились мои извинения.       – Ничего не поменялось, мне не нравятся извинения, когда не понимаешь, за что извиняться, и жалобно просишь помилования. Лишь бы кое-кто важный не свалил из твоей жизни.       – Хорошо, что у божественного промысла другая логика. Думай тот, как ты, я бы сдохла в Санктуарии! «Мерзость! – Он зажмурился, впиваясь в неё пальцы. Тут же ощутил, как Уокер вспахивает ему рот, проникает туда губами, языком, мыслями. – Словно в голове не только ты, не только о тебе… мразь! Моя мразь!».       – Довольна? Продемонстрировала гордыню, Непризнанная? – Минуты, а, может, часы спустя его жена отрывается, смотрит осоловелым взглядом и даёт им обоим продышаться.       – Как и ты, сын Сатаны, как и ты. – С коленок она вскакивает, забывая, что ещё недавно чувствовала себя разбитой старухой в подвальных казематах. – Пойдём.       – Куда?       – Планирую тобой грязно воспользоваться. Учти, буду домогаться, - Вики притворно возвела глаза к потолку. – Впрочем, если у наследника адского престола есть возражения, то в этом городе до фига хорошеньких демонов.

***

      Дино не привыкать ждать. Сначала он ждал одобрения отца – долгие годы ждал. Потом, что окажется первым в Крылоборстве, хотя бы разок сдюжит-сможет. Минувшим летом чего-то ждал от Мими, особенно по началу, словно это на её плечах лежит прерогатива решать, какие у них будут отношения на каникулах и будут ли вообще. И, думая о самом себе со злой иронией, сын Фенцио считает, он очень преуспел в ожиданиях. Свою визави старшекурсник тоже планирует ждать. Таким девушкам свойственно опаздывать, не извиняться. Он это по той же Мими усвоил, от того и удивляется с непривычки, завидев брюнетку, степенно потягивающую кофе в пустой в этот час, столичной таверне.       – Привет.       – Ну привет, Дино, сын Фенцио. – Ости равнодушно скользит по нему взором – без оценки, но с таким фактурным лицом, будто все выводы сделаны. - Ты опоздал на три минуты. «Не старайся, я тоже не рад встрече».       – Извини, не сразу нашёл это заведение.       – Давай без экивóков. Достаточно того, что ты пришёл. Я удивлена. – Демоница сейчас заинтересована в услугах заклинателя, пусть даже такого «внештатного» – всего лишь родственника действующего специалиста.       – Рассказывай, почему я здесь. – Дино уверен, за двадцать учебных лет он слышал от Ости не больше двадцати слов. По слову – в год. Ни одно из них не было хорошим. С чего вдруг она нуждается именно в его помощи? Первый очевидный ответ, пришедший на ум, нёс мрачное удовлетворение: ангел знал, что дела её Дома плóхи, значит и трат на толкового заклинателя с прейскурантом в кучу нулей Ости не может себе позволить. «В некотором смысле мы с тобой сейчас на равных, демоница». Но брюнетка, конечно, портит этот мысленный триумф:       – Думаешь, дело в деньгах? Не переоценивай нашу финансовую немощь, сын Фенцио. Между твоим «никогда ничего не было с младых ногтей» и моим «было, да сплыло» всё ещё огромная пропасть. Я вынуждена обратиться за помощью к тебе, потому что ты не побежишь доносить на меня властям ни Верхнего, ни Нижнего миров, даже если мой зачарованный предмет окажется вне закона.       – Ого, - ему стало интересно, что же девица принесла. От отца он слышал истории прошлых, сытых времён, когда заклинатели сами писали кляузы на своих клиентов, явившихся с запрещёнными предметами. В Империи те именовались «хищными вещами» и требовали разрешения на хранение. – А почему ты так уверена, что я тебя не сдам? Ости до сих пор не вынула крошечную серебряную ложку из своего кофе и теперь мерно, словно хронометр на рабочем столе, помешивала напиток.       – Потому что я убью тебя, как только ты всё мне расскажешь, сын заклинателя. «Да у нас повышение!», - присвистнул Дино, расцветая кривой, ядовитой улыбкой.       – Что ж, значит моей жизни ничего не угрожает.       – Это ещё почему? Бряк-бряк-бряк. Чёртова ложка.       – Очевидно, я сильнее тебя, дочь Зепара, значит убить меня у тебя не выйдет. – По крайней мере быстро. Демоница пожала плечами:       – Не хотела унижать тебя формулировкой «Ты – не заклинатель, но смыслишь в этом лучше многих, а ещё тебе нужны деньги». – Даже больше, чем ей.       – Спасибо, - он уставился на ложку, выстукивающую дробь, со всей неприязнью. – Я оценил твою дипломатию. Так что там? Наконец, она оторвала свою холёную ладонь от посуды и стянула с пальца перстень – непритязательный, самодельный.       – Он. Дино никогда не считал себя юморным, сатиричным. По студенческим меркам он – редкостный зануда, упускающий всю красоту тонкого издевательства над ближним, особенно когда то летит в него. Но сейчас хватило и понимания, и угрюмого веселья, чтобы оценить ситуацию. Он в каком-то дорогом пабе в сердце Цитадели, который ангелу не по карману, а бывшая Люциферова подружка вручает ему кольцо. «И как мы к этому пришли, сын школьного учителя? – Поинтересовался внутренний голос. – Начну с того, что год выдался странный…», - вторил ему блондин.       – Кольцо под магией. – Рассмотрев цацку, мужчина провёл над той рукой, почувствовал чужую энергию и водрузил украшение на стол.       – Да, - в голове вертелась сотня подходящих ситуации шпилек, но демоница не в том положении, не в том городе, не в том государстве, чтобы разбрасываться заклинателями. Пусть даже с приставкой «недо». – Это я и так знаю. На нём чары. Но какие именно? И как их снять? – Перстень она подхватывает и теперь сама с пристрастием взирает на металл. Под масляной, жирно чадящей по соседству лампой тот бликует и скалится – точь-в-точь её отец, отпустивший неловкую шутку на пышном празднике. Всегда неловкую и всегда смешную.       – Судя по цвету энергии, это родовая магия твоей семьи. Раз пришла в нём, значит носишь. Ничего не происходит, когда кольцо на твоей руке?       – Происходит. – Надо же, не врут школьные легенды, из уст в уста передаваемые влажными малолетками, он и правда быстро соображает. – Сегодня оно бьёт меня энергией с периодичностью в час.       – Ничего себе, - у Дино проснулся исследовательский интерес. – Сколько ж туда вбухано магии… «Всё. Всё, что было», - Ости не знает наверняка, но чувствует – в этот перстень отец вложил каждую, не иссохшую в темнице каплю своей энергии: немалой при всей простоте его происхождения.       – Ты можешь помочь?       – Не уверен. – Мужчина уставился в стол точно перед собой и усиленно потёр виски́. От подобного зрелища в исполнении кого угодно другого Ости бы закатила глаза «Экая театральщина». Но это же Динозавр – «ботаник и выскочка», он не переигрывает. И впрямь думает с этим анекдотичным видком: растирая башку, морща свой здоровенный лоб, потряхивая волосами. «Что с ними случилось, Диньдоний? Почему каре? Тебя что, женщина бросила?». Бесконечные «Динозавр», «Дионисий», «Диноферий», «Дирангутан» и далее по списку были порождением исключительно Люциферовой буйной фантазии, но прижились с первых же дней. И не просто прижились, а расплодились, как грибы после дождя. Каждый, считающий своим долгом выслужиться перед королевичем, озвучивал новую, ещё более изощрённую версию прозвища. И Ости не отставала.       – Дино-петушино! – Беззубо хохочет Балтазар. Он – толстый, кучерявый, низкий. На целых полголовы меньше Ости, у которой всё равно нет ни единого повода для радости. Она слишком крупная, слишком тяжёлая среди прочих девочек во фракции. И сейчас, когда все толпой окружили сына Сатаны, она стои́т даже не во втором круге этого чествования, а в третьем. Одна-единственная стои́т.       – Это смешно, - Люций надменный и серьёзный. Он гнёт бровь, имитируя выражение лица, которое прежде Ости видела только у Милорда. – Молодец, хвалю.       – Тогда уж Дино-свинина. – Мальчик с кипельно-белыми волосами похож на крысу, а ещё он высокий, едва ли не с Люцифера ростом, но манерный и неприятный. Почему-то она уверена, этот Каин запросто обзовёт её в спину и пройдётся по рогам, только отвернись.       – Дино-ворсина! – Сáнса похожа на фарфоровую куколку. Маленькая, хрупкая, с идеально белой кожей и волосами под стать крыльям царевича. И, самую капельку, Ости завидует сокурснице за аккуратное телосложение. Самую капельку с водоизмещением в триста тонн. Здесь, в неродных стенах, утешения ей ждать не от кого, но не за горами первые осенние каникулы, за время которых дочь Зепара собирается всласть поныть о несправедливости отцу и старой няньке, чьи руки пахнут жасмином. Áсса схватится за гребень, начнёт расчёсывать бесконечно густые волосы Ости, говорить «глупости, пташка, смотри, какое у тебя богатство выросло, а жизнь – она ведь длинная и всех рассудит, каждому место отыщет, всяк станет тем, кем должен». В конце концов, убаюкает сказкой. Папа, наоборот, громогласно засмеётся «Нашла, из-за чего грустить. Скорее съешь ещё один сахарный леденец, да на мать свою взгляни – какая она красивая, хотя в детстве булкой каталась. А ты? Ещё краше вырастешь, сорока!». И когда он это говорит, когда приправляет каждое слово живым, разбойничьим гоготом, сáмой несчастной и сáмой толстой на свете Ости некогда печалиться. У отца большой, выдающийся нос крючком и тот смеётся вместе с Зепаром – ужасно весело. Зависть к Сáнсе демоница скрывает. Но не потому, что боится её или ещё чего, а из благодарности. Рыжая стала первой девочкой, которая подошла к Ости после торжественной линейки, и протянула руку «Меня Сáнса зовут, давай дружить», пока остальные не желали якшáться с грязной, старательной укрытой косами на макушке порослью.       – Нет такого слова, - Люций прерывает поток мыслей, отмахивается от назойливой рыжухи и вдруг смотрит прямо на Ости. – А ты чего там стоишь, гусыня? Язык проглотила?       – ПростолюДино. – Коротко выдают в ответ, видя, как восторженно разгораются его красные радужки.       – Класс!!!       За минувшие месяцы она слишком много о нём думала, а теперь не думает. Так бывает, когда настоящая жизнь бьёт наотмашь. Внезапная бедность – отличное средство контрацепции от любовных страданий. Лишь одна мысль не даёт Ости покоя: почему он с самого начала обращал на неё своё внимание? В ту пору она много дулась и злилась. Считала, всеми этими «гусынями» Люцифер её унизить хочет. А сейчас догадывается, он с ней дружил, выделял как-то по-своему, по-особенному. И даже когда трахать начал, всё равно дружил. Удобный такой дружок вышел – который и раны лечит, и других баб терпит, и сам с вагиной.       – Ботаник и выскочка, - второй школьный год начинается с заклятой подружки Сáнсы, которая ловит Ости у ворот. Дочь Зепара только приземлилась в родительской колеснице, а теперь наблюдает, как выгружают её многочисленные сундуки.       – Кто? Привет.       – Приве-е-етик, - тянет рыжая, с довольным видом рассматривая однокашницу. Если за каникулы Ости и изменилась, то только в бóльшую сторону. Теперь у неё складки даже на руках, там, где они переходят в кисти. – Сын Веника. – Оторвав взгляд от подруги, Сáнса кивает в сторону. На приличном расстоянии от богатой кареты Ости стоит общественный драконий дилижанс. Ненавистный учитель и его сынок спешивались оттуда с унизительно малым багажом.       Сейчас, рассматривая Дино перед собой, демонице даже интересно, что он такого сделал, раз сразу стал мальчиком для битья. Или правильнее говорить, чего не сделал? Ел козявки в кустах редиса? Мигом настучал папаше, когда они разрисовали шкуру Фыра матюками? А, может, всё проще, и наследник Фенцио просто был интересен Люцию, но не понял, что своим «Диньдонием» адский сын пытается завязать дружбу?       – Ну что там? – Она изобразила зевок, – долго ты.       – Быстро только кошки родятся. Могу узнать, кому принадлежит кольцо?       – Не твоего ума дело.       – Просишь помощи, но ничего не говоришь – не рассчитывай на результат.       – Я не прошу помощи, а покупаю услугу. – Рядом с Ости модная сумка. Похожа на земную, какие любит Мими, но выполнена из кожи диких пéрков. Такую ни в каком нью-йорском магазине не отыскать – пошита по индивидуальному заказу и пахнет роскошью. Оттуда она достаёт кошель. – Триста ливров. Ей удивительно, что святоша не озвучил цену на старте. Но она знает прайс официальных заклинателей и предлагает ему ровно половину от стандартной ставки.       – Очень много за обычный совет. – Дино отрицательно качнул макушкой. – Моя консультация стоит пятьдесят ливров.       – Скифа с Церцеей! – Тут уж девчонка не выдерживает и ядовито шипит, - следовало догадаться, что нам не избежать примера самоистязания в белокрылом стиле! Бери, пока плачý, сын Фенцио, это конкурентная цена! Но финансовая аналитика ему будто бы вовсе не интересна.       – Раз перстень принадлежит родственнику, то снять заклинание может только другой родственник. Кольцо выбрало тебя, сама говоришь – оно касается тебя энергией.       – И?       – Снять чары и узнать, что те скрывают, можешь ты. Но нужно какое-то особенное условие.       – Действительно переплатила, - фыркнула демоница. – Ты скажешь мне то, чего я не знаю?       – Нужно место.       – В каком смысле? Он пожевал губу и задумчиво выдал:       – У тебя с этим членом семьи есть какое-то «ваше место»? – Судя по тому, как вспыхнули её щёки, старшекурсник угодил в цель.       У кромки вóлны отливают янтарём. Сам янтарь щедро раскидан по пляжу, и эта гряда плавно перетекает в белоснежный, мучнистый песок. Ости три или четыре сотни лет, по здешним меркам она – мелочь, готовая захлебнуться восторгом. Такую большую воду она видела лишь в Чертоге, но там, с утёсов, зрелище пугало штормовым беспределом. Гневное море в столице – буйное, иссиня-чёрное и умеет лишь крошить скалы.       – Папочка, смотри, как могу! – Она перепрыгивает одного барашка, второго, третьего, от пенных брызг становится мокрой с пяток до макушки, а потом поскальзывается и падает, радостно хохоча. – Это что, рай?       – Хе-кха! – Каркающий от кашля Зепар с трудом догоняет дочь. После очередной земной командировки по велению Короля, отец осип и постоянно потирает шею. – Это не рай, это Лит. А Лит принадлежит Лилит.       – Не хочу-у! – Девочка то ли ноет, то ли приходит в ярость, то ли – всё разом. – Хочу, чтобы Лит принадлежал мне!       – Ну, сорока, запросы у тебя истинно царские! – Отец лучится смешливыми морщинами и поднимает её, насквозь солёную, из воды, - не выйдет у меня выкупить эти земли у самой Королевы.       – Хочу-хочу! – Теперь Ости склонила голову и по-бычьи уставилась на Зепара, повторяя, как заведённая. – Хочу и всё тут! Ещё ни разу ей ни в чём не отказывали. Пусть и сейчас расстараются.       – А знаешь, что… - голос отца становится таинственным, заговорщицким, как у настоящего бандита из Гильдии Наёмников, - давай договоримся так: однажды я добуду тебе Лит, а пока мы пойдём гулять по набережной и считать, что он уже принадлежит нам.       – Это как? – Силясь понять сказанное, она приоткрывает рот.       – Будем катиться деловой колбасой и смотреть на всех снисходительно. Ведь эти олухи даже не догадываются, что топчут наши земли! – Обсушив дочери крылья и подол, Зепар дёргает её за косу. – Потому что это наш Лит, наше тайное местечко, понимаешь? Ости понимает, кивает, скалится точь-в-точь, как отец. Находит идею великолепной и задирает нос – она в своих владениях.       – Допустим. Есть такое место.       – Отправляйся туда и примени снимающие магию заклинания.       – Это трансфигурация?       – Нет. Точно нет. Перстень – всего лишь перстень. – И в том что-то спрятано. – Тебе не нужно расколдовывать украшение, за ним не таится иная вещь. Однако на нём Печать Крови, снимешь Печать – получишь то, что находится внутри. Нечто абстрактное, - добавляет Дино. – Кольцо не откроется буквальным образом. Там либо послание, либо воспоминание, либо… не знаю даже…       – Я слаба в чарах.       – Тогда тебе нужно найти кого-нибудь, кто… - напротив него невозмутимо изогнули уголок губы. – Что? Да что?.. Почему ты так смотришь?       – Как? – Ещё елейнее ухмыльнулась демоница.       – Словно планируешь мной позавтракать.       – Можешь быть спокоен за каждый из своих неаппетитных бочкóв, сын заклинателя, ты не в моём вкусе и я верну тебя в целости и сохранности, - в чём-то покойная нянька была права, жизнь всё и всех расставляет по местам – по шахматному полю. Скажи кто Ости с год назад, что станет платить Динозавру за услуги личного характера, она бы не нашла смешными ни шутку, ни шутника. Но теперь даже общение с ангелом заражает весельем. И она сама себе удивляется: «бочóк» дождался своего часа, да только адресат – иной.       – Ты же бывал в Аду?       – Пару раз, со школьными экскурсиями. В Чертоге.       – Значит не видел побережья.       – Ты хочешь, чтобы я куда-то отправился с тобой?       – Я знаю, куда телепортироваться, так что дело займёт пару часов. Расколдуешь мне кольцо, отработаешь таксу и мы в расчёте.       – А твои семья и друзья, - акцент в понятно чью сторону, - в курсе, что ты прибегла к моей заклинательской помощи? В ответ на реплику громко, шумно хохотнули:       – Забыла увéдомить. В столице был опрос на твой счёт – ты никому не понравился. Решила, с них станется мне мешать, если растрезвоню, как лечу к тебе на встречу. Через стол быстро-быстро захлопали круглыми глазами в опушке из белесых ресниц. И, конечно, ни черта не поняли юмора. «Какой-то ты подозрительно осознанный и прилежный, сын Фенцио. По моим прикидкам за такой удобной упаковкой должен скрывается самый токсичный на свете парень».       Стайка девиц в коридорах расступается, завидев Ости. Кто-то с младших курсов восхищённо отвешивает комплименты её корсету. Раньше такое поднимало настроение, а теперь просто злит. «Вы все кукухой поехали с этим дрянным Хэллоувином!», - она сама стучится к нему в комнату. Знает, если не зайти, если не обозначить, что ещё в июне они договаривались идти на бал вместе, Люций и не вспомнит.       – Ща, жди. – В его спальне приоткрыты створки шкафа, не уступающие входу в пещеру циклопа, и за этой «кулисой» ей ничего и никого не видно. Басовитый голос усилен недрами гардероба. И от гулкости эхо Ости начинает думать всякое. Сейчас сын Сатаны появится наружу, демонстративно утирая кровавые губы, а когда она спросит, что с ним случилось, промурлычет: «Со мной – ничего. Помнишь ту непризнанную деваху, с которой я не сводил глаз? Так вот, на самом деле я собирался её сожрать. Без хлеба и соли. Собирался и собрался. Теперь она нас не побеспокоит, пошли на вечеринку». Но минуты идут, а Люцифер не появляется, шурша за створками тканью, как главная записная «красотка» на любом празднике. Нет, не так она представляла этот вечер. Почему-то думала, когда зайдёт, Люций будет величественно сидеть в кресле, раскинув ноги. Собранный с иголочки, только пиджак – ожидает хозяина на кровати. Она ему улыбнётся, а он скользнёт глазами по кружеву её тугого подола и тут же заметит остальное – декольте, рукава-сетку и конечно лиф, сквозь который уверенно просвечивают два тёмно-вишнёвых соскá. Его бровь взлетит вверх, причудливо изгибаясь, и он скажет что-нибудь в духе «Думаю, мы с тобой опоздаем», а потом перевернёт лежащую на подлокотнике ладонь и поманит её парой пальцев: «Кис-кис». Вспомнит, какая она может быть прекрасная. В конце концов, когда-то он ей это говорил. «Но тогда он тебя трахал», - на душé злобно ощетинились. Ости не выдерживает, она – не собачка, чтобы скулить у порога:       – Даже я собираюсь быстрее!       – Ну так ты и не выглядишь настолько шикарно. – Люцифер захлопнул дверь шкафа и едва прошёлся по пассии взором, любуясь собой в отражении. Ости захотелось треснуть его, разбить зеркало, воткнуть в сонную артерию осколок и никуда не ходить и его не отпускать, но она даже сказать ничего не может, как, иногда, ничего не могут сказать религиозные фанатики, узревшие чудо. Он – чёрный, бордовый, роскошный. Вот и всё, что она о нём думает.       – Если ты так пытаешься заставить меня тебя ревновать, то не выйдет. – К нему даже подойти побояться. Решат, что Люций – ненастоящий. Надувной маскот или ростовая фигура из картона. Таких в природе не существует – ни в живой, ни в мёртвой.       – Тебе не нравится, когда я с тобой не общаюсь. Но когда общаюсь, как с другом, тоже не нравится. – Он ослабляет узел галстука. Теперь тот – развязен, разнуздан, и демон ему не уступает. – Хватит фантазировать о себе, как о части моих коварных и великих замыслов на этот вечер. Мы просто идём на бал, Ости, как ходили десятки раз.       – Ты изменился.       – Я постригся. И твоя сканероподобная проницательность начинает действовать мне на нервы. Пошли. Она вцепилась ему под руку мёртвой хваткой. В былые времена Люциферу это нравилось. Он, конечно, не упускал возможности закатить глаза и пробурчать «Ядовитый плющ по имени Ости», но всегда был готов скользнуть своей большой ладонью по её позвоночнику, спуститься ниже, дойти до бёдер и сжать ягодицу сквозь наряд. А потом, в самый разгар этих дурацких, наивных до детскости плясок в главном зале, шепнуть «Блядски хочу тебе вставить. Согнуть, задрать подол, зажать твой большой, грязно-помадный рот, Ости, и ебать, пока ты не начнёшь выть». И это возбуждало. Чёрт возьми, больше, чем возбуждало. Бывали моменты, когда девушке казалось, она готова сделать всё – буквально всё, - что он захочет. А ещё это приносило выгоду. Он не считал деньги, когда она чего-то хотела.       – Фу, боже, только взгляни на Флавию, - проходя мимо пары сокурсников, демоница генерит то, что у неё всегда получалось – сплетни, байки, концентрацию высокомерия, - она с Молохом только потому, что Касар отправил её в отставку, прознав про тот яростный отлиз в поезде.       – Молох отлизал Флавии? – На короткое мгновение Люций оживляется. Становится привычным – самим собой. Её – золотым королевичем, готовым вооружиться попкорном и упиваться слухами.       – Дело было к утрý, почти все ушли, - пользуясь моментом, Ости приподнимается на мысочки и касается губами его уха, дурея от ароматов – парфюм, мыло, тело – почти что секс, просто оба ещё одетые, - а эта пьянь сначала сосалась в сортире, а потом он добрался до её «цветущей розы»… хотя какая, на хрен, роза, мой хороший? Ты видел, какие волосатые у Флавии руки? Там, поди, не роза, а целая клумба. Довольный скандальными подробностями, Люцифер лениво улыбается:       – На тренировках Молох трещит без умолку, что он – никакой не пиздолиз.       – Никто не пиздолиз, пока не случилось обратного, - напоследок она прикусывает его мочку и дёргается. Вернее, дёргается сам демон, а Ости вынуждена зеркалить. – В общем, Флавия дала бы Молоху, не застукай их Регул. А где Регул, там и…       – Наама, да. Они же встречаются?       – Уже нет. Он притащил ей с летних каникул подарочек – гнойную коросту. – Брюнетка снова двинулась навстречу, чтобы нашептать детали, но теперь Люций не предоставил ей никакого пространства для манёвра – сразу отступил. По инерции, набрав дыхания, она выпалила громче, чем собиралась, - ЛОБКОВУЮ! Закон мирового свинства мигом явил себя во всей красе. Рядом как раз проплыли Дино с Лилу под ручку, выводок первокурсников и разнорабочие в серой униформе. «И вся королевская конница, и вся королевская рать!», - демоница мысленно плюнула с досады.       – Чего уставилась, страусиха в перьях? – Завидев презрительный взгляд белобрысой старшекурсницы, дочь Зепара пошла в нападение.       – Да так… - скривилась Лилу, - разговоры у вас интересные…       – Эпиляция яиц, - Люцифер послал самую сахарную улыбочку. – Ости рассказывает мне о плюсах, минусах и подводных камнях мужской эпиляции. Бери на заметку, Дикобразий, вдруг, однажды, они у тебя вырастут. Когда они заходят в зал, довольные вечерним зачином, жаждущие Глифта и внимания, демоница готова верить – ей всё примерещилось. Никогда он не смотрел на вшивую непризнанную, потому что смотреть не на что. А, может, и вовсе не существует никакой Уокер, и никто не заводился в их академии, как, иногда, в самые жаркие вёсны заводятся тараканы с горбатками. И всё у них с Люцием отлично. Как преж…       – Не теряйте меня, - его ладонь ускользает из её рук. С дивана он поднимается – хмельной, разгорячённый, с отвратительной поволокой в глазах, - уже четверть часа сканирующий кого-то в центре зала. Еще и бокал роняет, - упс! А потом уходит, скрипя осколками под подошвами. Ости кажется, так хрустит разбитое сердце.       – Эй! – Дино еле докричался до неё. – Ты подвисла.       – А у тебя нет чувства юмора, Динозавр. – Брюнетке надоел диалог в одни ворота, где она играет мячом, а собеседник занят ловлей бабочек. – Так что, согласен выполнить услугу? Для этого весельчаком быть не нужно.       – Куда хоть телепортироваться? – Он прикинул, что триста ливров точно не будут лишними, да и попрактиковаться в магии на зачарованном предмете хотелось едва ли не больше, чем заработать куш. «Ну не убьёт же она меня, в самом деле…», - они целый час вполне сносно общаются, и Ости до сих пор не вонзила свой колото-ножевой маникюр ему в горло.       – К заморским берегам. – Хихикнула девчонка. – В город Лит. Раз согласен, идём, надо выбраться с островной части Цитадели на большую землю.       – Есть идея получше. – За порогом паба, пропахшего дубовым смрадом, ангел видит шпили Хрустального зáмка и машет в их сторону. – Рядом с дворцом размещается транспортный хаб с портключами. Воспользуемся ими. Ости остаётся только кивнуть.

***

      Лора Палмер – никакая не героиня ни чьего романа. Она это усвоила лет в десять, отправляясь в поход с младшей школой. Однодневное приключение засветло призывало канадских детей к общению с дикой природой, к рыбалке и к уборке всех, привезённых из дома корóбок из-под туртьеров, сдобренных материнскими духовкой и любовью. Пирог, который притащила Лора, мать купила той в ближайшем супермаркете. Когда стало вечереть, два педагога, отправленные на школьную Голгофу аниматорами и надсмотрщиками, пересчитали класс по головам, погрузились в жёлтый автобус и поехали восвояси. И всё бы ничего, если бы не Палмер, которую просто забыли, оставив на берегу с удочкой и азартным блеском в глазах. О потере вспомнили лишь тогда, когда школьный транспорт заметно опустел и ехал по маршруту мимо Лориного дома. Тогда же и схватились за головы. Нашли девчонку в полной темноте – подмёрзшую, спящую и с форелью едва ли не с Палмер ростом, - зато в целости и сохранности. Ещё и заискивающе намекали ничего не говорить родителям, сделав три остановки на заправках и купив школьнице столько батончиков «Нанаимо», сколько она не могла съесть. Лора ничего никому не сказала. Зато поняла: она – невидимка. Другая бы обиделась, расстроилась, может, даже, расплакалась, а с Палмер – словно с гуся вода, будто всегда хотела заиметь этот незаметный статус-кво. Сейчас, тихой сапой перемещаясь по коридору академии, она уже и не помнит, чему конкретно так радовалась, что именно представляла. Что она – шпионка в стане врага и должна скрытничать? Или что у неё есть мантия невидимости, как у Поттера? Наверное, что-то было. Некое успокоительное оправдание собственной незначительности, порождённое детским мозгом. И то пошло с ней дальше, рука об руку. Первых подруг она завела на заре колледжа, но особой близостью похвастать не могла. Простоватые, как она сама, девчонки, из числа тех, кому можно позвонить в час ночи и вдоволь поныть о бойфренде, который бросил. Ничего большего. Да, парни у Лоры Джин Палмер монреальского пошива случались, но не часто и не долго. Пара-тройка месяцев, а потом всегда пропадали; все, как один. И подсознательно девушка полагала, те просто забывали о её существовании. Что у памяти о ней есть какой-то определённый срок давности, после которого диск форматируют её личность из чужих помыслов. Это как с таблицей валентности: ты её учишь, зубришь, сдаёшь на контрольном срезе, а потом, спустя месяцы или годы, просыпаешься и понимаешь – ничегошечки от того знания не осталось. Поэтому Лора Палмер никогда не была никакой героиней ни чьего романа, но именно она сейчас крадётся в комнату Энди Маджески, хотя только что целовалась с Астром на школьной крыше.       – Стоять. – Старшекурсник зажимает её в рекреации сразу после пар. Прошло несколько дней с момента, как все они вытурили архангелов из академии, а директор опустил купол, и обстановка в зáмке отдаёт чумным пиршеством. Студенты ходят хмельными от внезапной победы над системой, первобытными и диковатыми – истинные медведи, пробудившиеся ото спячки раньше срока. – Пошли поговорим, Палмер. – Астр не дёргает, не тянет, лишь кивает на пустой кабинет Человекознания. Ей ужасно страшно идти следом и совсем не стыдно в этом признаваться. Лишь раз с зимних событий она пересекалась с этим обаятельным в своей неряшливости парнем, по которому периодически вздыхают девицы типа Розы или Софии. Но эти готовы вздыхать по любому мужику старших курсов, так что статистика не показательна.       – Никогда тут не была. – Когда пауза в кабинете затягивается, а тишина начинает давить, Палмер пищит первое, что приходит в голову.       – Логично. Сюда на свиданки бегают нормальные люди. Ты всё больше по садам да огородам. Быстро сообразив, куда он клонит, Лора сжимает себя руками в защитном жесте:       – Зачем позвал? Не скажу ведь ничего нового. Мне очень жаль. Если бы я могла это исправить, я бы никогда не согласилась на сделку с тренером, - затараторила она зазубренным текстом. Но он перебивает – совсем не тем, что ждёшь услышать.       – Мы тут частенько зависали с Моникой. – Астр не смотрел на собеседницу. Засунув руки в карманы толстовки – очередной из сонма одинаковых в своём гардеробе, - выглядывал что-то за окнами. – Тут и ещё в поезде. Она имела смелость заглядывать на Апостольские холмы, хотя первокурсников там не жалуют. Она вообще была дерзкой и смелой. Молодой человек замолкает, не прекращая пялиться на крадущийся закат. И в аудитории, которую давно эксплуатируют, как склад лишних парт и скамеек, снова воцаряется молчание.       – Я совсем не смелая. – Спустя, как Лоре кажется, вечность, она выдавливает из себя полную чушь.       – Угу. – Астр направился к подоконнику и уселся на тот, скользнув по ней взором. – По тебе видно. Кстати, твоё имя? Оно имеет отношение к тому сериалу, который когда-то крутили у вас по телекам? «Это он про «Твин Пикс», - ухает в белобрысой голове. Палмер давно заметила, студенты в академии делятся на тех, кому земная культура по-настоящему интересна, и тех, кто вынужденно соприкасается с людьми на школьных заданиях, сторонясь кино, музыки и моды. Судя по многочисленным худи от Abercrombie, Астр точно был из первых.       – Его смотрели мои родители. А они – те ещё шутники. Вернее, отец. – Она притулилась спиной к одной из парт. Сделала это бесшумно и аккуратно, как рыбак, что опасается спугнуть большую рыбину. – Вообще у меня нормальные предки, просто я – первенец и родилась у них рано. Скажем так, не очень-то они были готовы стать родителями, когда появилась я. – Девушка выдавила зверскую улыбку и повторила, - вернее, отец. Он ушёл от нас, когда мне было шесть. Со вторым, успешным браком матери всё иначе – родившихся в том союзе сестёр воспитывали по книжкам доктора Спока, дрессировали по системе Монтессори и любили по всем писанным и неписанным правилам хороших родоков. «И нет ничего удивительного, что они – живее всех живых и заранее готовятся к поступлению в университеты Торонто и Оттавы, а ты померла, даже колледж не закончив», - ядовито проносится внутри.       – И чё там с этой Палмер, которая из фильма?       – Ты не смотрел?       – Не-а, бросил, - он бесхитростно жмёт большими плечами и такими же размашистыми крыльями, - затянуто, много мистики. Не люблю мистику. Конечно, не любит. Всего-то родился в мире, где люди летают, живут вечно и кормят драконов с рук.       – Ну-у-у, тогда проспойлерю. Лору Палмер грохнул её папаша. – На самом деле здешняя тёзка тоже никогда не видела этот сериал, опередивший её лет десять, но в курсе главной интриги.       – Серьёзно? – Оживился Астр. – Бляха-муха, я так и думал, что агент Купер очень быстро списал этого хмыря со счетов.       – Формально это не он. А Билл, который «Билл». Типа, злобный дух, сам дьявол. Он её насиловал и потом убил.       – Любите же вы приплетать к своим хуёвым делам влияние тёмных сил… - любому Бессмертному мысль могла бы показаться революционной, но Лора – Бессмертная только формально. И попроси её кто рассказать о себе, всё ещё зачирикает про усеянный бесконечными надземными переходами Монреаль, про Великие Канадские Озёра и про Ниагарский водопад. Поэтому словам ангела она совершенно не удивляется, только согласно кивает. – Ладно, а та баба с поленом? Она там для чего?..       Это был первый странный разговор без продолжения. Палмер просто пересказала всё, что помнила про «Твин Пикс», а чего не помнила, придумала, потому что Астр явно не из тех, кто станет проверять. На том и разошлись. Ни словом, ни взглядом он больше не выдавал никакого интереса вплоть до Инициации и звёздного выступления Ади в её, Лоры, пользу. Впрочем, какого-то особого любопытства не последовало и в день обретения новых крыльев. Она смутно помнила, как, скрючившись от боли, покидала школьный амфитеатр, чтобы отлежаться в кампусе, а старшекурсник просто открыл ей дверь – вот и вся история. Спустя неделю, с разрешения Мисселины, Палмер наврёт про пустой гардероб и одна спустится на Землю. Даже стипендиальные ливры на американские доллары наменяет, но тратить их не пойдёт. Отправится к себе домой, а не в США. Уж очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на сестёр, мать и отчима в годовщину собственной гибели.       Над Вэстмуном сгустились тучи, готовые с минуты на минуту пролиться майским ливнем. Но что-то притормозило дождь, создавая в жирно-чёрном небе просвет, и многочисленные посетители кладбища Нотр-Дам-де-Неж пользовались внезапной, природной щедростью. Палмер никогда не искала своей могилы прежде. Не рвалась она и на Родину, как это случалось с другими непризнанными. Лора вообще была из тех, кто следует законам. Школьный регламент предписывал отринуть своё прошлое, и девушка старательно это делала. Оказавшись в Империи под занавес учебного года, став единственной, прокуковавшей лето в застенках академии даже не студенткой, а абитуриенткой, слонялась без дела, пыталась вникнуть в происходящее в библиотеке, да помогала Мисселине с зеленью в теплицах. В своих попытках всё делать как положено, Палмер даже не посмела отказать сестре Альбе, вручившей настой. Лекарство можно было окрестить антидепрессантами, хотя целительница изъяснялась более витиевато «Ты будешь меньше грустить по родным и близким, солнышко». Глотала полынную горечь и думала, что, окажись здесь другие непризнанные, им было бы нужнее. Наверняка есть живые-мёртвые люди, которым это зелье действительно пригодится, потому что они – не невидимый, отрезанный ломоть, по ним действительно тоскуют, а они – тоскуют в ответ. Просто это не для Лоры. Не про Лору. Она стала призраком многим раньше. Так чего удивляться, что никто не помнит её, а она – постепенно забывает каждого? С собственной семьёй Палмер столкнулась у центрального входа. Она входила, а мать и сёстры спешили на выход. Отчима девушка, скрытая мороком какой-то иной, давно усопшей и немолодой дамы, не увидела, верно полагая, тот ожидает в Рендж Ровере.       – Эмили, Хлоя! – Гаркнула Джина, однажды даровавшая старшей дочери не только жизнь, но и своё имя вторым в документах, - чего возитесь? Нам ещё к Ганьонам ехать, путь не близкий.       – Ма, ща! – Эмили, всё больше походившая на своего батю – темноволосого, коренастого, мордатого, - поправилась и раздалась лицом, которое однажды обрастёт брылями и «офранцузит» сестру окончательно. – Кароч, Брэндон такой «А куда это ты на лето собралась?», а я ему «Не твоё дело, мы расстались, иди к чёрту», - закулисные переговоры с младшей из сестриц были в разгаре.       – Спросила бы у этого тюбика, почему он пишет тебе, а не своей жопастой Грейс! – Хихикает Хлоя. Вот она – вылитая копия Джины. Хотя Лора полагает, тоже самое говорили и про неё. Но только те, кто не знал отца.       – Девочки, прекратите копаться, быстро в машину! Сёстры поравнялись с Палмер и, не повернув головы, со всех ног бросились к матери. Погодки четырнадцати и пятнадцати лет: всегда слишком дружные, чтобы секретничать с кем-то ещё. Ни кто такие Ганьоны, ни куда конкретно направляется семья, студентка не имела понятия. Жизнь продолжалась: ничто в ней не напоминало и не оплакивало утрату годичной давности, а святой долг кладбищенского «чекина» попахивал типичным «для галочки». Лора подтянула сползшие плечики своей мысленной мантии-невидимки. Решила, всё в норме, она в норме. Теперь Палмер – настоящий тайный агент, секретнее не бывает. Никто не узнает её, она – не расстроит никого. И не существует ни единой причины, чтобы через пару-тройку лет даже этот поминальный пит-стоп сошёл на нет. Впрочем, на подъездной дорожке девушку всё же встретили. План Нотр-Дама-де-Неж встретил, а вместе с ним и монитор, где можно было «пробить» нужную могилку. «Раз тут, то на фотку свою посмотрю», - решила студентка и быстро обнаружила координаты в современной части кладбища. Когда исторические мавзолеи, мрачные склепы и скорбящие херувимы с трогательными надписями «Навсегда в нашей памяти» и «Никто не забыт и ничто не забыто» уступили место простеньким надгробиям, а вековые платаны сменились на моложавые дубки, она очутилась на месте. Но очутилась там не одна.       – Хоть поговорим, - пробасил постаревший, но всё ещё узнаваемый отец – худой, жилистый, с редкими, светлыми волосами, - а то эти шумные бабёнки даже подойти не дадут. – Он уселся на лавочку под деревом, нависшим пушистой лапой, и не знал, куда девать ладони. – Не хочу встречаться с твоей матерью, штучка. Рассказывай давай. Как твои дела? Целый месяц не виделись…       В тот день Лора Джин Палмер сделала сразу три вещи – потёрла удивительно мокрые, в миг потерявшие фокусировку глаза, нырнула за памятник, как настоящий, близкий к провалу шпион и навсегда лишилась своей мантии невидимости – незапоминаемости.       – Как твои дела, штучка? – Интересуется отец, пока Лора неумело насаживает червя на крючок. – Давай научу.       – Я же девочка, па-а-а, - гундит она. – Я их боюсь!       – Ты – не девочка, ты – шпион, та ещё штучка, - смеётся Феликс Палмер. – Представь, что это твоё секретное задание – заморить червячком рыбку покрупнее, - его пальцы ловко обращаются с удилами, - но закинуть удочку недостаточно, нужно быть бесшумной и бесплотной. Невидимкой, понимаешь? Рыба – она умнее нашего будет. Всё видит, всех слышит. Пока мы болтаем с тобой, никакая форель не приплывёт, поэтому сиди тихонечко, следи за поплавком. И Лора сидит, следит, прирастает к пластиковому кругляшку взором.       Одно из самых чудесных воспоминаний детства – те голубые озёра, та первая, лично пойманная плотва и красно-белый поплавок на поверхности воды. Потом, умаявшись на жаре, они с отцом ныряли к каменистому, разукрашенному лазурью дну, а когда выныривали, Феликс – сам по себе, а дочь – ухватившись за его шею, девчонка визжала от радости. Ей тогда было шесть. Примерно с тех пор они и не общались. Ту, другую, никому неинтересную Палмер июльское письмо Астра ошарашило бы. А нынешняя вскрывала конверт, как данность – естественно о ней помнили. Отправитель, может, и неожиданный, но с ней уже успело случиться слишком много всего, словно не для неё написанного. Поэтому Лора пришла к единственно верному выводу: где-то напутали тексты, поменяли роли и проебался костюмер. Великий сценарист перетасовал колоду героев и героинь. И отныне её крошечное камео из массовки обрастёт плотью. Следуя неведомому сюжету, Палмер отправилась на свидание в Кеттель-Белль. А то, что это именно свидание, стало понятно в первую ночь, когда она переспала с Астром, самолично вторгаясь в его номер. К тому моменту, проведя полдня вместе, Лора успела пересказать старшекурснику события «Моби Дика», несколько частей «Индианы Джонса», первый сезон «Полового воспитания» и пять сезонов канадского «Тёмного дитя». Ох уж эта сексуальная сила кинематографа!       – Чёрт, Палмер-р-р! – Энди рычит, распахивая двери на тихий стук, и втаскивает девчонку в комнату. – Я уж думал, не явишься, - он выдыхает это в теплоту кожи, действуя быстро. Закрывает замóк, а другой замóк, который служит молнией на её платье, наоборот раскрывает, - время два, мы договаривались на полночь, - на нём только бóксеры, и будь ткань менее эластичной, порвалась бы от стояка.       – Мисселина просила помочь, - Лора изображает самый честный взгляд, хотя в глаза в их старых-новых отношениях, где её грязно имеют, особо никто не всматривается. Раньше явиться она не могла. Сосалась с Астром, да кое-что видела. О чём даже Геральду успела доложить, но уже без всяких поцелуйчиков.       – Врёшь! – Маджески плюёт на платье, толкая однокурсницу к столу и пластая по тому животом. Сейчас его устроит просто задрать подол, сдвинуть бельё и хорошенечко вставить. Когда казённая мебель начинает неровно долбиться о стену, студентка прикусывает губу, чтобы не заорать от мигом накрывшего удовольствия. Не того, что оргазм, он будет после, потому что Энди постарается. Но того, что сродни́ самодовольному удовлетворению: она всё отлично обстряпала. Ей двадцать три, и у неё есть славный, взрослый, противозаконный по здешним меркам парень, с которым приятно поболтать. С другой стороны, у неё есть умело трахающийся бывший, по которому она сходила с ума, читала заговоры и чуть ли не к «бабкам» бегала. И оба её хотят. Ей двадцать три, и она никогда не была на подобных ролях. Но тут ей уже нравится – тут о ней помнят.

***

      Ночь не была ни тихой, ни злодейской, как оно случается в летописях – шумела, пыхтела, бренчала скарбом, драконами и повозками. Лагерь, покидавший некогда гостеприимный от ужаса Эдем, выдвинулся в путь, звеня каждым сочленением. Шли пешком, летели на крыльях и тварях, шуршали колёсами бричек и телег. Уходили одиночками и компаниями, новоиспечёнными любовниками и целыми семьями, не имевшими за душой ни ливра и оставившими в прошлой жизни буквально всё.       – Уходи и ты, мастер, - Айша посылает кроткую улыбку своему мужчине и проверяет ножны. – Догоню войско в пути.       – То есть как это?.. – Он опешил. Думал, они полетят вместе, верхом на справном Зеленосбруе. – Со мной поедешь, командирша. Эти дни с ней выдались сказочными. Да, местами легенда выходила мрачноватая, но такая уж в Империи жизнь – молившая о вивисекции. Впрочем, Бонту не на что жаловаться: судьба послала ему короткий отрезок времени вместе с Айшей, когда он прекрасно ел, прекрасно спал, дышал, смеялся, чувствовал. И, воротившись со Хребта, он всё ещё добр и благостен.       – Задержусь я, мастер. Вместе с отрядом задержусь. Мальбонте резко мрачнеет:       – С ликвидационным?       – С ним самым, - в её глазах заплясали черти. Вдруг стало понятно, что в первую очередь Айша – воин и демон, который не привык обсуждать приказы начальства. – Не беспокойся обо мне, в Эдеме мы быстро закончим, - с городской насыпи она рассматривает пустеющие от люда стены. Или не стены, а то, что тех осталось – пережившее свой мятеж задолго до их армии. На полной зачистке настоял Саферий, хотя, по уровню жестокости, идеи следовало принадлежать Торендо. Правда сребробрысую моль не было видно уже несколько дней – серафим отбрехался от переезда коротким посланием «Пока не могу прибыть. Моего человека убили. Встретимся там, где договаривались. Всё в силе».       – Зачем нам вырезать этих подвальных крыс? – Древняя столица нашпигована швалью: калеки, беглые урки, невесть кем изувеченные простаки, изгнанные из своих жилищ – под полуразрушенными крышами и надкусанными остовами зданий место находилось каждому. – Мы их и без того затрахали. – Во всех смыслах. – Но они не сдали нас соглядатаям Небесного Войска.       – Эта грязь не сдала нас, потому что стала жировать за счёт лагеря, - спокойно пояснил эгзульский мэр. – Быстро привыкли к рабской, но сытой жизни, а сейчас, когда мы покинем расположение, они останутся недовольными, вновь никому не нужными – не удел. Нет существ страшнее, чем те, на которых всем плевать. – Бóльшая часть столичных обитателей всё равно метнулись под знамёна их лидера, а меньшая… ну что ж, с ней придётся распрощаться. – Подумайте сами, мастер, мало ли кто и что из них слышал. Мало ли какой девке очередной лучник сболтнул лишнего. Лучше перестраховаться.       Смертоносность чужих слов рисуется иллюзорной. Мальбонте уже убивал, уже казнил, но это были единичные случаи. От того и засели в памяти. А теперь, когда Саферий говорит, что надо покромсать с тысячу, хороня́щихся по погребам человек, цифра ровным счётом ничего не значит. Возьми одну-единственную шею, сверни её голыми руками, и ты запомнишь. Прикажи убить тысячу, десятки тысяч или миллион – будет всё равно. Число – абстрактнейшее из мерил: чем оно больше, тем черствее твоё равнодушие. Корабли, угнанные в Капитуле, давно отправились по Плату туда, где им следовало ждать остальных. Сплавлялись ночью и, конечно, лишились парочки единиц флота. Одну галеру переломало на водяном пороге, да и усосало вниз. Другую – в пучину утянули русалки. Никто из новоявленных капитанов не докладывал о потерях, которые, наверняка, были. И это чужое, размеренное спокойствие перед смертью въедалось Малю под кожу: «Случайные жертвы – побочка выздоровления нации. Чем больше их гибнет, тем больше ты смиряешься с некоторыми неизбежностями».       Сегодня в мезонине Девушка С Именем – сама любезность и рада болтать:       – А у тебя земные книжки есть, Джеймс Бонт?       – Есть, - он с удовольствием отрывается от её домашней работы и начинает загибать пальцы, - христианская Библия, исламский Коран, иудейский Танах, Трипитака, Веды, Дао дэ цзин, Байан и Лунь Юй. Её сливочный от блеска рот презрительно изогнулся:       – Понятно, ничего интересного. – Виктория поболтала ногами, сидя на подоконнике. – А земную прессу ты когда-нибудь читал?       – Вообще-то мне нельзя… - теперь Бонт не сводит глаз с её коленок, - но пару раз профессор Фенцио был ко мне благосклонен и оставлял один интересный журнал… как его…       – «Пентхаус» что ли? – Она расхохоталась, видя, как по-детски пухлые щёки парня мигом затапливает румянцем.       – Что-то про время. – Буркнули в ответ. Правда и «Пентахус» – скрыть-то не вышло! – ему знаком.       – А-а, «Time». И чего ты там читал? – Уокер начинает придирчиво рассматривать пленника башни. Ему бы подкачаться, не сутулиться и научиться летать, и ничего такой выйдет. Только она бы его переодела, чтобы прекращал выглядеть, как пустившийся в бега древнегреческий Диоген. Смешно это – обычно «древнегреческий» говорят и думают в форме комплимента: «древнегреческий Аполлон» или «фигура древнегреческого бога». А тут – ни намёка. Диоген жил в бочке и его тело постепенно хирело – руки и ноги стали тонкими, торс заквадратился, лицо потяжелело, шея, наоборот, укоротилась. Глядя на Бонта, девушке кажется, следующая тысяча лет под замкóм проделает с ним тот же фокус.       – Читал, как у вас на Земле стали ездить магические автомобили. Без всякого топлива. – Он чеканит, как прилежный ученик.       – Это Тесла, - она сдержала ухмылку, - электромобиль, который питается от магического электричества.       – Ну да, - юноша не заметил иронии. – Ещё читал, как в большом американском городе рухнули две башни.       – Башни-близнецы. Всемирный торговый центр. Это был теракт.       – Мне очень жаль, - на мгновение ему показалось, что она погрустнела, уставившись сквозь стекло.       – Эм. Ладно, окей, спасибо.       – Трагедия произошла в твоей стране, погибло много людей, это всегда грустно!       – Угу. – Виктория продолжила пялиться в окно, но теперь в голосе забурлило недовольство. – Мне было два года, я ничего не помню о событиях одиннадцатого сентября.       – Там такой кошмар! – Он охнул, как заправская плакальщица. Вдруг подумал, что сейчас сможет растрогать её до слёз печальной страницей истории, а потом и пожалеть, мягко поглаживая Вики по хрупкому плечу. С тем же намерением встал из-за стола и приблизился к подоконнику, пока она не смотрела. – В статье писали, всего умерло две тысячи с лишним человек, а пострадали десятки тысяч!       – Фу, завязывай, Джеймс Бонт! – Яростно выплюнула в витраж Уокер. – Люди умирают каждый день. И пока это не касается лично тебя, большинству людей всё равно, где, кто, сколько. Чем больше погибших, тем ниже вовлечённость.       – Вовле… что? – Далеко внизу, точно под окнами, был виден школьный двор, в котором ему всегда хотелось побывать.       – Если на Мисселину завтра упадёт горшок с гигантским крокусом и размозжит ей голову, что ты подумаешь? Он хмурится, распахивая свои жукастые глаза:       – Что это ужасно несправедливо и что такая хорошая и добрая женщина не заслужила подобной участи!       – Вот именно. – Процедила блондинка, соскальзывая с подоконника и обходя юношу по кривой. – А если на всю академию возьмёт и рухнет крыша, потому что случилось землетрясение?       – Я… ты говоришь кошмарные вещи, Вики Уокер! Я ведь и тут буду думать о вселенской несправедливости и неизбежности жертв!       – Неизбежность – ключевое.       – Ну да, неизбежность. – Малец не понимает, куда она клонит.       – Неизбежность – это то, что воспринимается, как должное. Плохие вещи случаются, беды приходят, горе всегда где-то по соседству с радостью. Самолёты падают, поезда сходят с рельсов, машины летят в кювет! – Подскочив к своему пальто, блондинка зло срывает то с плечиков и натягивает на себя, не позволяя Бонту ей помочь. – Убери руки! Мы знаем, если город смоет цунами, погибнут толпы. И, в некотором смысле, это примиряет нас с действительностью. А кирпич на макушку или шальная пуля пьяного наркомана – нечто из ряда вон. Повзрослей уже наконец! – Вылетает за дверь и орёт, не боясь быть услышанной архангелами. – Ты – в плену, но не в темнице. Ты – в башне со всеми удобствами. Попробуй читать не только сказочки!       – Прости! Блин, прости меня, я не думал, что это тебя…       – Ой, отвали, а! – Виктория срывается вниз по лестнице, напрочь забывая, что её эссе и конспекты остались на столе. «Великорослая деточка! Теперь сиди и чувствуй себя виноватым. Катайся на эмоциональной карусельке и пиши мне работу!». Да, не сдержалась. Да, не проконтролировала себя. Но этот противозачаточный прыщ до оскомины утомил. А внутренний двор, на котором она срисовала Опасное Отродье в компании каких-то демонов и демониц, подкинул дров в её костерище. «Я сейчас тебе напомню, что я тебе больше не принадлежу, сатанинский выблядок!», - удачно, что, покидая территорию башни, Уокер замечает Донни и тут же его окликает. Громко так, показательно и не застегнув своё пальтишко на рыбьем меху, скрывающее платье короче, чем терпение Фенцио. Она знает, Люцифер услышал её голос. И ухом не повёл, но как-то нервозно дёрнул крыльями. А вот чего Вики не знает, так это того, что высоко-высоко, в окнах мезонина, Бонт замер третьим лишним, складывая картинку воедино. Вдруг понимая, к чему было её яростное представление.       Но хотя бы в своих сентенциях про человеческие потери непризнанная не солгала. Для кого-то смерть становится рутиной, обыденностью, а то и профессиональным достижением. Едва последняя, кряхтящая колесом повозка покидает Эдем, город мигом укутывается непроглядной темнотой. Больше нет разбросанных то тут, то там огоньков, вокруг которых зиждился военизированный быт. И куда не глянь, нигде ни следа жизни – со всеми её преступлениями. Но Бонт не спешит улетать, кружась над столицей. Поэтично думает, это сама царица-ночь взяла ластик и подтёрла за ними улики. А потом представляет чёрную, смоляную Айшу в непроглядной тьме: она сольётся с этой пеленой, становясь невидимой, и никакая самозащита и без того обескровленных неудачников не коснётся её гладкой кожи. Наконец, крылатая махина набирает обороты. Ездок дёргает вожжи и направляет дракона на юго-восток. Он увидел всё, что хотел: темноту, предгрозовую тишину и мёртвый блеск вспыхнувших факелов. В этом свете, вооружённые длинными, острыми ятагáнами, люди шли убивать. По счастью, это были его, Мальбонте, люди.

***

      В тот день, после сватовства, прибыв в Чертог уже за полночь, они заселялись в дом, предоставленный в пользование. Строение красиво назвали резиденцией, но резиденцией оно, конечно, не было. Казённый угол, обветшалое жилище, следы былой роскоши и сад – заброшенный, от того и диковатый, что кричит чужими разговорами и, кажется, помнит больше, чем люди, снующие по его дорожкам. Что угодно, только не резиденция. Виктория решила, это сделано специально: щёлкнуть по носу, указав на новое место, поселить подальше от столицы, сослать на окраину и, тогда, быть может, про них с матерью станут меньше болтать.       – Смотри на него. – Шепчет Ребекка у дверей, недовольная жилищем настолько, насколько пленница может быть недовольна острогом в чужом краю. – Но смотри внимательно.       – На Люцифера? – Можно подумать, Вики хоть на секунду переставала это делать. На фоне суетливой дворни и гард, приставленных соглядатаями, мужчина казался до зависти спокойным, расслабленным. Приказы с ленцой, короткие кивки, идеальная осанка. Иногда, в пол-оборота, она ловила его ответный взгляд – прищуренный, вызывающий и что-то ещё. Быть может, «Ни о чём не жалею»?       – Нет, на Матвея. У него новый нагрудник. Страсть, какой блестящий! – Фыркнула мать.       – А? Что?       – Смотри на своего жениха и запоминай, как он себя ведёт в той или иной ситуации.       – Вот те нате! – Дочь крякнула очень в духе своего папаши – провинциально и простовато. – Так у нас тут минута славы успешной, замужней дамы, а я и не сообразила. И зачем мне запоминать его реакции? Чтобы угождать с полуслова, мамуль? Ребекка не пытается спорить. Разворачивается к тому, что теперь станет домом, и хмыкает:       – Затем, что, однажды, это может спасти жизнь. Тебе, ему или даже вам. Тут уж как карта ляжет.       «Слежка» длится не меньше получаса, принося странное удовлетворение. Она действительно набила руку в скрывающих чарах, иначе бы Люций давно учуял её энергию. У огромного, вмиг опознанного как магический, стола он точен, сосредоточен. У него лицо мужчины, который занят делом, и осанка того, кого учили держать спину с вызывающей гордостью ещё в утробе матери. Когда Люцифер касается фигурок на волшебной карте, под пальцами пляшут всполохи огней, а схематичные просеки и чащобы, вырезанные в камне, гудят под защитной сферой, ничуть не уступая своему реальному, полномасштабному собрату. Удивительно плотоядная флора и фауна, населяющие Вдовий лес, по рассказам Мими всегда служила отличным стимулом облетать тот по касательной. Но про хищные рощи и тайные тропы Виктория не думает, рассматривая своего мужа, как галерист рассматривает картину. Сейчас королевич – человек вне времени. Не он мудрствует с расположением войск в зале совещаний, а комната крутится вокруг него, а с той – и зáмок, Чертог, Вселенная. С таким же успехом Принца Ада можно попросить перейти от магической карты к макету Гарден-Стейт, и всё равно будет органично: «Роскошное жильё для роскошных господ», «Товар лицом», «Ипотека с шестью нулями». Девушка прикрыла глаза, представляя его в чём-то непредставляемом, невозможном. Может быть, душевая в квартирах вроде той, куда можно втиснуться только боком, или кухня нью-йоркской мансарды под крышей в Бушвике. Подобные студии не предполагают кухонь: те, кто придумывал метраж творческой конуры, уверовали – их обитатели питаются алкозельцером и непомерными амбициями. Но Виктория всё равно видит, как он наливает в кружку кипяток, нехотя согласный на кофе из дрип-пакета: «А растворимый растворился в сортире, Непризнанная». На часах четыре вечера или четыре утра – не так уж и важно. Вряд ли у них получается спать в вечно неспящем городе и на собственной «игле» электрических разрядов. Они бы много говорили. Ещё больше – целовались. И она бы предложила кинуть его рубашку с мускусными подмышками в автомат в цоколе. А он? Он бы расхаживал по этажам – со своим надменным лицом, с подвижными бровями и идеально голым торсом, - на зависть консьержу, про которого ходят слухи, что он – из этих, просто скрывает. «Глядя на тебя, скрывать выходит с трудом», – закусанный вздох ночного работника она то ли слышит, то ли ловит подкоркой сознания и, в целом, понимает паренька-гея. Несоразмерность красоты завораживает. Он мог бы оказаться её странноватым, агрессивным, сексуальным соседом с верхнего этажа с ежемесячной арендой по цене донорских почек. Тем, про кого говорят, «Да он дома не ночует», «Непонятно, на что живёт» и вообще «Ходят слухи, в его морозильнике лежит мёртвая молдавская проститутка». Хотя такой кондо точно был бы не по карману Виктории со стартовым отцовским капиталом. Но если представить, что в Квинсе была распродажа квартир точно напротив элитного комплекса, а Пол Уокер согласился ввязаться в ипотеку вместо дочери… Вики считает, она заприметила бы Люция в первую же ночь. Трудно не заметить того, кто выходит курить на общий балкон в два пятнадцать. Совершенно голым. «Я буду не один, Непризнанная, хотя те брюнетка и рыжая вряд ли могут считаться полноценным человеком даже в сумме – тупы, как пробки», - ехидно шепнул внутренний голос. Она думает, штат Нью-Йорк гарантировал ей право на ношение оружия. А уж получить разрешение и воспользоваться пистолетом за девушкой не заржавеет.       – Привет. Ты бы пил кофе из дрип-пакета?       – Твою мать! – Маскот флотилии звенит эмблемой, падает на пол, наносит увечье плиточному рисунку. Там птицы и змеи с потёртыми «мордашками», теперь те покрывает сеть паутин-трещинок. – Уокер, тебя не учили подкрадываться со всей почтительностью?!       – Думаю, мы будем проходить это на втором курсе.       – Давно стоишь под дверью? – Он о чём-то догадывается, исследуя её взглядом. Не упускает ни одной детали. Ни единой пуговицы на летнем сарафане.       – Лучшие тридцать минут в своей жизни.       – Опять это сталкерство… а ведь про нас и так сплошь слухи ходят.       – Хотела написать в «Огонёк», что это был просто секс, но теперь они принимают доносы анонимных источников лишь с видео-подтверждением.       – Ну проходи, раз не можешь от меня оторваться. – Ой, только посмотрите, звезда в благости. Люцифера даже можно назвать довольным, хотя минуту назад он стоял хмурый и сосредоточенный. Блондинке начинает нравится, что она ему нравится. Снова.       – Расскажешь, чем ты занят? – От вида зачарованной карты приятный, мурашечный зуд. Тот самый, который ни с чем не спутаешь – добро пожаловать в мир волшебства и магии. Этой конструкции она касается рукой, двигаясь по периметру в сторону мужчины и чувствуя под ладонью жар камня, гулкое вибратто земли, массивы гор, щербатые ущелья, проймы водоёмов… а потом и ткань рубашки – тёплющую от его кожи.       – Чтобы что? Чтобы ты посоветовала королевскому зáмку, как расположить войска? – Люций замер, находя в происходящем уйму идиотского очарования. Во-первых, не хотелось сбивать игривый настрой Непризнанной. Во-вторых, да кто он такой, чтобы лишать себя её касаний?       – Ну, знаешь, раз в год и палка стреляет… Если нападение случится, то куда они пойдут? Её ладошка, перехваченная его пятернёй, теперь прижата к торсу, как раз там, где располагается солнечное сплетение. И, помолчи они с полминуты, Вики сумеет посчитать пульс, каждый удар его сердца. Может, даже с собственным нутром совладает, а то все óрганы, как на зло, принялись звенеть и трепыхаться от внезапной близости.       – Им нужны корабли.       – Разве Бонт уже не получил свою эскадру? – Почему-то она произносит это тихо. Не из страха перед грядущим. Не перед надвигающимся ощущением неизбежной войны. А потому, что говорить полушёпотом сейчас, здесь, с ним наедине, кажется чем-то самым правильным. Они достаточно повоевали в минувшую неделю, а вчера наладили худой мир и теперь заслуживают свой кусок пирога с патокой. Или медового месяца. А если никакого месяца у них нет, то хотя бы этого вечера, когда факелы заметно померкли, исполосованные их чарами, а в óкна вползает тёмная, августовская, ленивая ночь – прелая и пахучая. Последняя в этом году. Так устроена жизнь, даже вечная, уверена Уокер. Стóит на мгновение почувствовать себя счастливым, и та не замедлит призвать к порядку.       – Это всего лишь торговые и рабовладельческие суда, ты сама их видела. – Он тоже снижает тон, подыгрывая ей. – Примерно через полчаса будет очередной совет адмиронов. Хотим понять, куда именно войска грязнокровки двинутся за военными галеонами.       – А какие есть варианты? – Просто лежать и чувствовать его сердцебиение её рука не согласна и начинает небрежно перебирать там пальцами, цепляется за пуговицу, танцует лёгкое, невесомое. Вчера, после долгого вечера в тюрьме, засыпая с ним едва ли не в ванной, она обещала всё рассказать тридцать первого августа. И до тридцать первого августа оставалось семь часов.       – Тебе они не понравятся.       – Я догадалась, что Чертог входит в этот список. Другие города?       – Лепорт. На севере Верхнего мира.       – И это всё?       – Считаешь, мало? – Он щурится. Как от солнца щурится. Не ёрничает, а заигрывает, будто игнорируя суть беседы. У них не тот разговор, где важен смысл; всё дело в полутонах, в волшебных пузырьках.       – Значит они могут напасть как на Ад, так и на Рай.       – Угу. Из приятного: адская армия сильнее, а ландшафт сложнее. С одной стороны, уродливая география нашего государства работает нам на пользу, мало кто рискнёт пойти через Пустоши или пробираться сквозь Вдовий лес… С другой: когда-то его отца это не остановило.       – Но войска Бонта могут сделать минус своим плюсом? Никто не знает, что происходит в тех же Пустошах, верно? Чуть ранее она слышала эту мысль от Нагиры, а теперь хочет выпендриться, присвоить знание себе и получить порцию похвалы. Даже ласки. «Чёрт, Люций, я безумно хочу быть тобой обласканной!».       – Смотрите-ка, царской невестке без году неделя, - демон по-доброму хмыкает, - а уже нахваталась. Да, Уокер, всё, что творится в Пустошах, остаётся в Пустошах. – Кинув короткий взгляд на лунные стрелки, украшающие изрисованную римскими цифрами стену, он вздохнул и выпустил её ладонь. – Присядь. Вики ничего не оставалось, как забраться в ближайшее кресло. Не без удовольствия сбросив с себя сандалии, она поджала ноги и спросила:       – Ты бывал там?       – Раза три. – Его пальцы схватились за вещь, в которой блондинка с ликованием распознала транспортир. Да, странный. Да, магический. Возможно, из какого-то живого металла. По крайней мере, со своей позиции девушке кажется, что деления на том постоянно сменяют друг друга. Но, тем не менее, это был самый настоящий транспортир. – В первое же посещение решил, что Кругам Ада следовало размещаться именно там.       – И два последующих твоего мнения не поменяли?       – Зришь в корень, дражайшая супруга. На карте, под действием транспортира выросла полусфера. Вся в огненных, мерцающих пылинках – ядрёно-красная, как принято в этой части Империи. Уокер и раньше замечала, что огонь у ангелов синий, лишь изредка с жёлтыми крапинками. Зато демоническое пламя бликует всеми оттенками спелой бузины. Замечать замечала, но не придавала значения.       – Если я стану демоном после повторной Инициации, мой огонь будет так же крут, как твой, дражайший супруг?       – Положим, не так же, - вот теперь он бросает реплику с заметным ехидством, - но ты ведь про цвет? Красный, да. Мы любим красное, - сдерживаясь от шутки про цыган, Люцифер продолжил, - впрочем, у нас не было выбора. Когда случился Исход, энергии обрели оттенки. Демонам досталось всё самое тёмное, насыщенное, лишённое…       – …невинности! Посмотрев через плечо, он с интересом изогнул бровь:       – Хотел сказать «лишённое стерильности», но мне нравится, куда ты клонишь. Клони дальше.       – Люций, насчёт минувшей ночи… - она попыталась скрыть стыд. Вышло на «троечку».       – Что с ней не так, кроме того, что я не выспался, таскаясь за своей супругой по темницам?       – Ровно об этом я и хотела поговорить! – Его реакция служит приглашением не делать из мухи слона, и этим приглашением студентка радостно пользуется, подскакивая сзади. – Раз я согрешила, - обдаёт дыханием промеж крыльев, - раз не дала тебе выспаться, - ведёт своими руками по спине снизу вверх, - то я и искуплю вину, - и, цепляя рубашку, вызволяет ту из-под ремня.       – Это единовременная акция или… дерьмо, продолжай! – Ей кажется, его тело гудит, как гудят огромные, опасные штуки вроде атомных станций или гигантских, утыканных электровышками дамб. Когда её пальцы влезли под одежду, когда заскользили по обнажённой коже, угол транспортира изменил наклон, рисуя чудаковатую фигуру. «Плевать! – Люцифер решает, чертежи могут подождать, а Непризнанная – нет. И в этой мысли кроется глобальная несправедливость. Виктория никогда не будет ждать. Ни его, никого. – В конце концов, можно расставить войска вот такой, занятной пентаграммой. Назовём его «Гамбитом Уокер», будем показывать в музее воинской славы… Блять, милая, где ты научилась так давить своими пальцами?!..».       – Знаешь, как мне в детстве говорили? – Для удобства он чуть склоняет голову и вслушивается в бормотание. – Крис-кросс, яблочный соус, паучок уполз за волос. Если ты не ляжешь спать, будем в поезд мы играть… - хаотичные движения обрастают логикой: крест, параллельные прямые, скольжение вдоль шеи к макушке. – Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, ехал поезд запоздалый…       – Рубрика «У сороки боли́» в прямом эфире?.. – Слова звучат растопленным маслом, а факелы в зале полностью меркнут. Теперь сияет только стол, да разгораются пламенем татуировки.       – Почти, но это не отец, это мать напевала, когда укладывала спать. – Она продолжила, не в силах оторваться от его спины, от его кожи, отстраниться от зáпаха. – Льётся соус на пути… Машинист, стоп-кран крути! – Он идеальный, вновь убеждается Вики, когда под руками лишённое любых неровностей полотно и ходят ходуном сочленения мускулов. – Чтобы стадо не явилось, соусом не подавилось, - теперь она зигзагами порхает вниз, там, где расположилась поясница, - я сама его слижу… жу-жу-жу… В её детские годы это «жу-жу-жу» было весёлым, щекотливым. Ребекка обычно щипала дочь за бокá, заканчивая массаж, и заставляла ужом укладываться в постель. Но сейчас Уокер не до смеха. Она не заметила, в какой момент всё стало по-другому. Секунду назад его спина казалась пластилином под её ладонями, а теперь напряжена. Сам демон тоже выпрямился, окаменел, чувствуя, что девчонка опускается на колени вслед за ладонями. Первый выстрел летит в левую ямочку на копчике, туда она угождает языком – жадным, жарким, похожим на неврастеника.       – Уверен, твоя мать так не делала, - он глух, сипл и всё ещё стои́т истуканом, судорожно вжимая пальцы в кромку стола. Но Виктория невнимательна и никого не слушает, занятая уже правой стороной поясницы. Она обожает эти ямочки до фетиша, до исступления, до:       – Жила б тут… Быстро развернувшись, он смотрит на неё сверху вниз: прекрасный ракурс, насквозь блядский; вид не с галёрки даже, царское ложе. «У меня нет времени, - думает Люций. – Но только не для тебя», - думает и вздёргивает жену за запястья. Под защитным куполом котлован горящих росчерков. Они тут и вода, живописующая побережья Нижнего мира, и Ахерон, простирающийся через всё государство, и Огненная Бездна. Пламенеющие чресла Ада. Танец костров. Неподвижный и бесстрастный на фоне поединка, что зарождается между парой в зале совещаний. Вики – дракон, который хочет разорить эти поселения. В своём воинственном запале она хватает Принца за вóрот и рвёт пуговицы, лишь бы целиком и полностью добраться до его кожи. До этой чёртовой, бесподобной, пахнущей металлом шкуры. Вероятно, она ещё не определилась, с какими целями. Но либо трахнет, либо освежует.       – Тю, мазила! – Люцифер вынудил её оступиться, вмазаться лбом в расписного Овна, зарычать от ярости.       – Так и задумывалось! – Не растерялась Уокер, окончательно лишая демона рубашки.       – Если хочешь меня раздеть… - тон игривого кота, влезшего в курятник. Пальцами Люций межует линию по её скулам, пока не замирает на подбородке и не приподнимает тот к себе, - …просто попроси, славная жёнушка.       – В задницу! – Она чуть не прикусила себе язык, пока это шипела, стягивая с него рукава.       – Да кто я такой, чтобы тебе отказывать. Уокер успела издать невнятный мявк, как её тут же перекрутили, впаивая щекой в сферу стола. Мгновение спустя его руки оказались повсюду: от загривка до талии – промеж крыльев, по плечам, обжечь с боков, замереть на бёдрах. Вчера они так и не потрахались, и пальцы смели дрожать, пока он задирал подол чистенького, пастеризованного платья. Не шлюшьего, принципиального, с привкусом «матери Терезы» и вечерних молитв.       – Ты же не станешь заниматься со мной сексом в зале совещаний… перед совещанием?! – Непризнанная поворачивает голову и рассматривает сына Сатаны, мокро закусив губы. «Губищи, губёхи… не стану, конечно! Как можно совать член в такую хорошую, белобрысую девочку… Потерпим ещё пару тысяч ночей, пока мои яйца не лопнут, а твоя…». Но поздно. Он ведёт носом, как гончая, взявшая след. Чувствует, кое-кто в этой комнате – шлюха.       – Конечно нет, милая, - Люцифер оскалился с искренней, почти детской улыбкой, - это было бы неуместно, учитывая характер мероприятия.       – Супер, теперь дай мне вста… ОЙ! – Лямки белья на женских бёдрах ухнули вниз. – Прекрати, блин! Не сейчас! – Вики попыталась подняться, но её удержали за раздвинутые ноги – хорошо так, не по-христиански расставленные в стороны. Окажись кто за окнами, выйдет полноправное медицинское обследование. На стене напротив – огромная голова лося. Акт сентиментального дарения королевскому двору. Кто-то из советников хотел полизоблюдничать, а у папаши было хорошее настроение, вот и результат. Вместо глаз зияющая пустота – в детстве Люций самолично принял решение выколупать стекляшки из глазниц, чтобы лось не подглядывал. Пропажу заметили, изготовили новые, он отковырял и вторые. За ними – третьи, четвёртые и так, вплоть, до девятой пары, пока его не поймали в совещательном зале с поличным. Отец наказал хорошей взбучкой. Но с той поры лося больше не истязали реставрацией. Сейчас мужчина думает, это было показательно: смотри, я пропишу тебе оплеуху за порчу имущества, но мне нравится твоё упорство, граничащее с упрямством, баран. В молочном, лунном свете Непризнанная – почти прозрачная, невесомая, тонкая льдинка, а не девчонка. Опустившийся на одно колено, демон куда ближе к её промежности. И его дыхание она наверняка чувствует кожей. Не может не чувствовать.       – Я не буду тебя трахать, Непризнанная, - упорствует царевич, - собрание вот-вот начнётся.       – Тогда чем ты там занят, м-и-л-ы-й? – Зверски чеканит Вики.       – Всего лишь собираюсь поцеловать свою жену в благодарность за массаж, как и планировал. – Ладони на ягодицах. Те он сжимает, оттягивает, едва ли не чертит носом инициалы от влагалища до самого копчика. Очень тихо, на выдохе, Виктория мусолит:       – Губы несколько выше, двоечник… Но в ответ лишь хмыкают:       – Всегда был слаб в анатомии, но, как подсказывает опыт, здесь меня страшно рады видеть, - и впиваются ртом, проникают языком, напрочь лишая голоса.       – Вед-дёшь себя так, - её коротит, троит; сама про себя Уокер думает, что она нестабильна, как та, кто только что вышел из комы, - будто бы впервые нашёл мой клитор.       – Пока тебе пели массажные песенки, Непризнанная, - мужские губы отрываются с влажным звуком, нехотя, - мне говорили, что если быть достаточно упорным и трудолюбивым, - кончик его языка снова нагло скользит по пульсирующей точки, - то клитор будет там, где ты захочешь. Почти мгновенно за дело берутся пальцы. Сначала внутрь входит один, но к нему мужчина тут же добавляет второй.       – Но ты соврал, что мы не будем траха…ах!       – Формальности соблюдены. – Жадно втянутый воздух напоминает глоток. – Мой хрен при мне. И хрен ты что докажешь на Трибунале, Вик-то-ри-я.

***

      За свою недолгую, но насыщенную при дворе службу Рондент привык к разного рода неожиданностям. Ему доводилось выводить с собрания беременную Королеву Лилит, когда той стало дурно прямо в вазу эпохи Мин, мигом ставшую вазой эпохи Хрясь. Ему было не привыкать заговаривать зубы просителям и купцам, которых требовалось помариновать по наушению Милорда. Он не раз прикрывал зад малолетнего королевича, будь то краденные из погребов запасы Глифта или огромное распятие, которое Люций приволок в тронную залу, чтобы позлить папашу. Поэтому секретарь обзавёлся полезной привычкой – лично проверять готовность зáмка перед каждым мероприятием. Зрелище, открывшееся в комнате совещаний, ясно дало понять – зáмок пока не готов к мероприятию. Но, по прикидкам Рондента, минут через десять это должно было быть исправлено.       – Моё почтение, секретарь! – Как это часто бывает, в совете всегда найдутся ретивые, кто явился точно к назначенному часу.       – Здравствуйте-здравствуйте, господа! – Намеренно повышая голос, Рондент прикрыл створку, замирая сторожевым псом. Но прикрыл не до конца. Требовалось контролировать уровень готовности – крики одной девицы, приглушённые камнем стен, служили лакмусовой бумажкой. – Его Величества ещё нет, а Его Высочество сейчас крайне занят расстановкой и просили ему не мешать. «Всё равно он уже вряд ли прекратит…», - не то чтобы советник придирчиво рассматривал сцену, но композицию оценил. Локти и волосы Уокер были размётаны по картографическому столу, а ягодицы трепыхались в мужских ладонях. Грудь, больше не скрытая нарядом, подпрыгивала в такт. Поджатые в коленках ноги покачивались широко разведёнными. Он хорошо запомнил, какого цвета у Принцессы бельё – то запуталось на щиколотке, да там и осталось, - и даже дал ему оценку «Недостаточно нарядное». Всё остальное, связанное с прессом наследника, вколачиваемое в блондинку, Рондент предпочёл никак не характеризовать – у небожителей свои причуды. «Да и батюшка ваш – пусть продлятся годы его правления! – никогда не брезговал неожиданными локациями для исполнения брачных обязательств», - Люциферу эта история наверняка известна. Как известна всему двору, каждой расторопной серве, каждому непокладистому слуге, лишённому языка. Почти двое суток Сатана гонялся за Лилит по Чертогу, пока не настиг точно в главном зале. Рондент считает, это ужасно символично, что сына они зачали именно на троне.       – Так пусти нас на собрание, мы с Его Высочеством вместе покуме… - начал кто-то из архидемонов, пока чиновника не перебил слишком отчётливый, грудной, женский стон.       – Кха-кха! – Секретарь откашлялся, что есть мóчи. – Казначей Мамон на свадьбу подарили дивное полотно, господа. Некто Генрих Лоссов и его «Грех». Говорят, в прошлые столетия картина была исключительно скандальной, но я бы обратил внимание на игру… - и снова этот крик подстреленной, вожделевшей птахи, - …СВЕТА И ТЕНИ в мазках. Она справа от вас, господа. Как вам тонкая работа земного экземпляриста? Знаете, самые верующие из них до сих пор искренне полагают, что греховность заключается в соитии…

***

      Люций впервые жалеет, что не умеет по-настоящему останавливать время. Он, наверное, сейчас комичен и эпичен, с этими, хорошо смазанными её вагиной губами и языком, что слизывает остатки; а ещё он – тот ещё лжец. Понял, что обманет свою жену, едва Непризнанная кончила ему в рот. Клейкий сок на пальцах. Воздух, пропитанный августовским сиропом. Напряжённые соски́ под платьем, когда она встаёт на кисельных, босых ногах. Собирается одёрнуть подол. В принципе куда-то собирается. Не годится.       – Цыц, никуда не пойдёшь. – Он развернул её, резко усаживая на стол. С королевской небрежностью подцепил лямки сарафана и потащил вниз.       – Но как же совещание?       – Достаточно… достаточно! – Демон чертыхается, когда пряжка его ремня не послушалась с первого раза. – Времени достаточно, Уокер. – На часы он не смотрит, иначе начнёт суетиться. – Поэтому дай-ка себя сюда! – Её задница рывком поднята навстречу, влагалище упирается в освобождённый ствол, а ноги бесстыже разведены вверх и в стороны. Она что-то говорит, складывает губы трубочкой-дудочкой, но что именно, не понимают ни Люцифер, ни сама Непризнанная.       – И помолчи-и-и, Мисс Америка… - он в ней и выдыхает рот в рот: язык вместо кляпа или проскýры на причастии. «Давай, ешь, жуй, глотай, женщина, одержимая бесами…», - у этих «бесов» алеющие радужки и кровь на губе, которую она прокусила. Не разрывая поцелуя, не опуская ресниц, он думает про свою жену, как про пиявку, высасывающие любые соки, или как про мутанта. Как про создание, порождённое вне природного замысла – презревшего его. «Хрупкая, химерная тварь с огромными, кроличьими зенками…», - сейчас, в агонии секса, её глаза разного размера – один полуприкрыт, второй, наоборот, слишком распахнут, - красивое, некрасивое, нравится. Уокер сама находит опору. Хватает руками татуированную шею, прижимается мокрым, скользким от испарины лбом к другому – такому же распалённому. Ей ужасно неудобно на краю́ стола, но она готова терпеть любые лишения, пока его член внутри и полирует до блеска. Тесно, что сдохнуть можно. Вот и задыхается. У них недолгий разгон – хорошо смазанный маршрут. От ангелоподобной, сероглазой блондиночки до хрипящей, текущей суки, повторяющей на взводе «Ещё! Ещё!». Это её вторая, ебливая ипостась, на которую он молится. Да, обряд странноват – не все поймут, храмовники осудят, - но в древних языческих культах вокруг фаллоса вертелось многое. А сейчас вертится Непризнанная. Вики кажется, она слышит грохот вагонеток, восторженные вопли, в основном – женские. Смутно догадывается, кричит сама. Как на горке в парке развлечений, из которого убрали лишнее. Оставили только его руки, тело, эрекцию. Губы, которыми он впечатывается в ключицу, зубы, которыми прокусывает кожу. Похабно-кроваво улыбается.       – Прости, Уокер… не мог устоять! – Люцифер не обижен и не зол, но растерял всё своё хвалённое самообладание. Похож на падшего ангела – по настоящему, без всяких «б», - бесконтрольный, мятежный. Ещё похож на пьяницу в подворотне, который раздобыл заветное пойло. Похмелье нагрянет утром, а пока от предвкушения бутыль холодит ладонь. Туманит рассудок. Пропитывает своими соками ширинку его приспущенных брюк. Чего он ей доказывает, трахая как в последний раз? У него нет подходящего ответа. Нет даже рандомного, сгенерированного случайным набором слов. «Ебу тебя, как чужую, краденную женщину, которую на утро надо вернуть», - он её перекрутил. Ссадил со ствола, потом – со стола, проигнорировал недовольное мычание. Непризнанная больше не могла ни стонать, ни шипеть, мусоля его шею, и только судорожно хныкала. «Да дам я тебе, дам, не ной!», - смазанный шлепок по лицу. От него она вспыхивает. Включается. Активируется. Рычит. Становится животным. Это устраивает. Всегда устраивало. В каком-то смысле демон – тот ещё зоозащитник. «Санитар твоего ебливого леса, кикимора таёжная! – Он коротко смотрит на часы, пока прогибает, входит в неё сзади. На циферблате замерли стрелки и от них тянутся живые, скрученные из плоти и смазки нити. Вьются вниз и вверх, как пещерные наросты. Каракули порнохроники. Это могла быть надпись на звёздном небе, считает мужчина. – Что-то типа «Следующая станция – ёбнутся от оргазма», Уокер, но мы забыли пригласить оператора». Алое на бордовом. Хлюп-чавк. Головка его хера настолько возбуждённая, что он с трудом вынимает ту из славно растраханной девицы.       – Вер-р-рни! – Где-то там, в самом сердце «Нижнего мира», распластанного под Непризнанной, она слюнями капает, давится ими, тонет в океане и сама становится водой, взбитой до пены. – Пожалуйстапожалуйста… ещё одну минуточку! Сукин ты сын! По позвонкам поцелуи-бабочки. Касания крыльев. Он почти ложится сверху. Почти нежен. Просто без нежности. Изящные мослы, хрупкие косточки. Ему всегда было странно, что она не ломается, не сминается глянцевой бумажной рекламкой под его весом. Но на этих костях вдоволь тоненького мяса. Однажды в академии Уокер нацепила на себя сотканный из кучи шнурков бондаж – хотела попрыгать на нём развратной соблазнительницей. Ну и получила то, чего желала. Не сразу конечно, сначала стояла по-собачьи, старательно беря за щёку и облизывая яйца. На ворсистом ковре под идеальным углом – чтоб задница и ляжки точно в зеркале напротив. Шнурки на ногах перетянули филе, жопа – чуть покачивалась от любого толчка. Он был вынужден встать, не только вставить. Встать и взять за загривок. Членом вбиваться до гортани. Слушать булькающие звуки. И не сводить с отражения глаз. Когда он кончил ей в глотку, его хрен не собирался опадать.       – Вчера ты заикалась о разводе, Принцесса Ада, - теперь Люций берёт её за шею. Не «под» и не по соседству. Просто смыкает обе пятерни и начинает ту сжимать. Использует, как рычаг – за неё же держится. – Никогда на него не рассчитывай!       – Мх-не дых-шат не кх-чем!       – Пусть тебя не вдохновляют чужие истории здешних разведёнок, - дóлбится всё быстрее, чувствуя, как близки они к финалу, - я тебя скорее придушу, чем отпущу. Поняла?       – Ид-хи на хуй! – Сиплым свистом.       – Не могу, там тобой занято, - он ослабляет хватку. Лукаво приникает к её ушку – то давно сгорело со стыда, а теперь чадит жаром. Но это на мгновение, чтобы снова вдавить в шею пальцы. Больно? Пусть больно. Больно всегда равно «живая». – Ты меня понимаешь?! Я не могу, не хочу, не желаю без тебя, Виктория! Нет таких условий, при которых я буду думать о разводе с тобой, родная. Их, блять, просто нет! Если ты изменишь мне, я убью тебя. Если ты предашь меня, я убью тебя. Если ты сдохнешь, я достану тебя из Небытия, хорошенечко выебу, выверну наизнанку, а потом ещё раз прибью и прикажу сделать из тебя чучело, возле которого стану трахать всех прочих баб несчастным вдовцом! Никого он, конечно, не убьёт. Однако, думать сейчас, в ней, хрипящей от экстаза и асфиксии, именно так, особенно приятно. Люцифер бы добавил «если ты меня разлюбишь» к списку бракоразводных намерений, но, во-первых, его невозможно разлюбить, это всем известно, а, во-вторых, эту мысль он всегда выгоняет вон, на мороз, пусть там корчится. Остаётся вздёрнуть блондинку со стола, прибить к полу.       – На колени. Рот. Смотри на меня. – Речитативом. Хриплым телеграфом. Уокер едва не падает, но распахивает глаза и высовывает язык – распухший и сухой. Траханное великолепие заключительного акта. Сама тянет руки к члену, заставляет финишировать в пару аккордов. У неё губы и подбородок, залитые его спермой: «Смешные, блять, молочные усы…».       – Чёрт тебя дери, Люций! – И она ругается, и облизывается.       – Извини, промазал, - нахально врёт демон: не промазал, так и планировал. Пусть отмывается от него, пусть провоняет им – меченная, конченная.       – Что это вообще было? – Вики быстро-быстро влезла в трусы и поправила лямки сарафана. – Игривое деструктивное настроение?       – Ебливое деструктивное настроение, - ути-пути, святая невинность. У Люцифера глазки мальчика-зайчика и улыбка сына Божьего, никак не наоборот. С таким лицом приглашают на проповедь и несут добродетели к пигмеям-людоедам, не опасаясь быть съеденным, ведь «мой Господь защитит меня». – Транспортир и циркуль, м-м-м! – Он обольстительно изогнул губы, - никогда не мог устоять! Почти сразу мужчина напрягает слух, ещё раз коротко смотрит на часы и матерится.       – Что случилось?       – Там, за дверью, собрание пенсионеров, жаждущих моего молодого тела!       – Как?! И они тоже?! – Она подыграла, притворно охнув, и улыбаясь своей идеальной пастью.       – Ничего не поделать. Чертог стóит оргии.       – Тогда не буду вам мешать, - хихикнула Виктория, узнавая фразу «Париж стóит мессы», - и уйду по коммуникациям! – Распахивая окно, она становится дикаркой. Ужасно симпатичная девица, собравшаяся улететь. В последний момент демон всё-таки перехватывает её за руку:       – Уокер.       – Да? – Обернулась и пропала, потому что смотрели на неё снизу вверх тем особым взглядом, от которого внутренности скрутило жгутом. – Да, Люций? – Вышло писклявенько.       – Нет, ничего, - он заухмылялся. Гадский гад, безбожное чудище. – Просто хотел сказать, что ты – очень красивая.       – Нравлюсь тебе, да?       – Самую малость. Она положила ладонь ему на макушку и вдруг потянулась навстречу:       – На полшишечки, угу.       – Рад, что тебе приходило это в голову.       – И в голову приходило, и не в голову приходило… сегодня всем досталось. Много наших полегло! – Ну что это за рыцарское посвящение у круглого стола? Девушка склоняется ниже, ощущает запах его потных после секса волос, проводит там носом, достигает щеки, а потом впечатывается в скулу поцелуем, даже не видя, а чувствуя, как этот вальяжный котяра сияет. – Просто хочу сказать. Ты. Тоже. Мне. Очень. Нравишься.

***

      Судьба оказалась не лишённой чувства юмора злодейкой. Когда, по возвращении с совещания, Сатана видит мигом опознанный камзол в чреве коридора, когда замечает длинное, тёмное полотно волос, струящееся вдоль лица, когда свет ночного, единственного факела бликует от пуговицы, перешитой взамен утерянной, он решает, он либо сошёл с ума, либо умер как-то совсем не так, как сулило ему зеркало. Он слышал, покинутые любовники иногда представляют подобные встречи. Мол, она явится незвано, а он… что ж, он будет идеален и при параде. Ведь, сколько верёвочке не виться, кто-то кому-то должен что-то доказать. Может, «смотри, какой я стала» или, наоборот, «смотри, кого ты потеряла». Он слышал, брошенный рассудок придумывает сотни выигрышных сценариев. В одних – прописнóе равнодушие, в иных – случайный трах, в третьих – прощение. Он слышал, этим фантазиям отдаются полностью, пока не отболит. Слышал, но никогда не мечтал, не думал – не хотелось. Откуда-то знал, со своей первой и единственной женой он не встретится, как и знал то, что Лилит жива, здорова и доплыла туда, куда стремилась. Не было у него ни писем, ни доносов, ни сведений, но была чуйка, которой верилось. Почему же сейчас чутьё подвело, а глаза не обманывают?       – Добрый вечер. – Из темноты кабинета Король шагнул в полном спокойствии, а едва захлопнул рот и вгляделся в замерший силуэт, нахлынули эмоции. Кулаки сжались, глаза налились красным и разобрало такой живой, такой молодецкой яростью, что он вынужденно хватается за барельеф на стене, иначе шарахнет в дамочку столпом энергии и сотрёт в порошок. Мраморный лик под ладонью крошится, а по волосам-змеям, некогда расходящимся вокруг Медузы Горгоны, бегут трещины. Да и плевать! – У меня всего один вопрос. Как ты посмела сюда явиться?!