Завет

***

      Когда у тебя умирает кто-то родной, он вселяется в собственные вещи. Говорит с тобой магическими светляками кустарной лампы, сделанной из бутылки зелёного стекла. Шуршит рушником, расшитым жар-птицами. Мяукает прожорливо, трётся о колени, подросшее до жути.       – Лилит, заткнись, не сейчас! – Геритскую, пугающую весь лагерь кошку Лилит отпихнула в сторону. – Иначе, клянусь, я тебя придушу! Накатившая скорбь потонула в злости. Питомица, правда, не при делах, у женщины и без того достаточно поводов гневаться. Вернее, повод всего один, и, в отличии от многих, он как раз выжил. Широким, строевым шагом она пересекает расстояние от своей офицерской палатки, которую делит с двумя другими демоницами из Легиона, до кичащегося вульгарным красным шатра, и хорошенько вбивает ногти в собственную ладонь, чтоб до крови, до ярости.       – Он был моим лучшим копейщиком! Фурия, а не женщина. Лилит влетела, чтобы сеять раздор и метать глазами искры, это понятно. И что уже доложили ей, очевидно.       – А ещё ты спала с ним. – Сатана даже головы не оторвал от свитков, что-то мелко, витиевато записывая. Лишь на точке остриё пера вонзилось в пергамент, марая бумагу бисером чернил. Под его рубахой до сих пор видны многочисленные тряпицы перевязок, но на лице ни следа прежнего уродства. Даже лучше, чем было. «Очень жаль, что тебя не взяли ни дракон, ни падение, ни битва, - с нескрываемой обидой прогудел внутренний голос, - тебе не помешало бы меньше о себе мнить, гавнюк!».       – Будешь убивать всех, с кем я спала, сир? – От вопроса мужчина оживляется, вскидывает голову, улыбается лёгкой, косоротой улыбкой. – Секиры притупятся! Эта женщина всё портит, заставляет давиться ревностью. Он, может быть, только-только отпустил ситуацию, попытался забыть об этом плевке в душу… а теперь самому плюнуть хочется и не куда-нибудь, а в яростную физиономию напротив. Плюнуть и гаркнуть «Подотри свой, накапавший на мои ковры яд, змея блудливая». Впрочем, картинка шумного скандала не складывается, тормозит где-то на этапе «плюнуть в лицо», рисуя дальше совсем уж иную пастораль, в которой у чернявой влажные, подёрнутые похотливыми слезами глаза, и она кричит под ним, подставляя рот для чего угодно – от приказов до плевков.       – Только тех, с кем ты трахалась в ближайший месяц, чтобы уровнять счёт, адъютант. – Сатана посерьёзнел: «Почему эта женщина такая красивая? Это несправедливо. Она могла бы быть поуродливее! Имея такую задницу, общий вид уже ничем не испортить».       – Сходи к лекарю. Душевному. Сир Гавнюк! – Ух и злющая. – Что ты делаешь? – Демоница замечает, как бумаги он смахивает небрежным жестом. Сваливает общей кучей в ящики, словно заправская хозяюшка, у которой не осталось времени до прихода гостей.       – Планирую трахнуть тебя на этом на столе.       – Тоже для ровного счёта?       – Нет, это уже от широты моей натуры. Пока дьявол отлёживался после финального боя, пока подсыхали чернила Хартии Повиновения, пока возводилась крыша над Северным крылом дворца, пока все вокруг зализывали раны, Лилит чувствовала себя отлично, раз бегала по свиданиям. Опередила его, временно немощного и слабого, на три недели и одного полюбовника. Вот и отвёл душу, хоть и перестарался.       – Я тебе кто, чтобы ты мне указывал, кого любить и с кем спать, си…Сатана? Их статус отношений не обозначался примерно никогда за все эти тысячелетия, а война служила отличной приправой к страсти: не упускай возможности заняться сексом, вдруг он станет последним? Никто из этих двоих не считал и не докладывал о любовных победах, хотя, честности ради, предпочитал коротать ночи вместе. Просто не всегда это «вместе» значило «вместе друг с другом».       – Ты мне Лилит. Любить будешь только меня и спать тоже будешь только со мной. Просто потому, что могу. – Тряпки её содраны быстрее, чем девица успевает выставить защитный блок. – А теперь заткнись и поцелуй меня, потому что ты принадлежишь мне. – И он, кажется, тоже принадлежит ей. Отныне и во веки веков.       У него нет сомнений, фигура, укутанная в темноту, как в лучший из нарядов, прекрасно расслышала вопрос. Оторопевшая, замершая, словно не ожидающая этой встречи во дворце, она стояла и молчала. И с какой-то злой иронией Сатана подумал, что понятия не имеет, что добавить к уже сказанному. Он просто не представляет, о чём ещё спросить свою бывшую жену.

***

      Несмотря на плаксивое небо над Школой, в Консистории стояла глянцево-парадная погода – словно рекламный буклет «Райское место, которое вы заслужили». А то и что покороче. Покрепче градусом. Какой-нибудь «Отпускной инстинкт». Вечерело и в мягком, розовом свете, всё казалось призрачным и красивым, кроме очкастого паренька-японца, направившего на Геральда с Мисселиной самодельный арбалет.       – Положи! – Строго произнёс демон. – Положи эту штуку, малóй.       – Молодой человек, это сложно осознать, но я знаю, что ваша культура пронизана верой в мир духов, - снова вкрадчиво зарядила женщина, - и, в некотором смысле, ты оказался в этом мире. Новый непризнанный до сих пор не проронил ни слова, и Мисселина начинала всерьёз беспокоиться о его ментальном здоровье. Потому что физическое явно было в норме – молодецких силушек хватило, чтобы наломать подходящих прутьев, загнуть те в хлипкую конструкцию и, используя собственные шнурки, натянуть тетиву с веткой поострее.       – Смотри, пацан, - в учительском дуэте роль «плохого полицейского» по традиции доставалась Геральду и, начиная злиться от бабских увещеваний, он просто выбил пýкалку чарами, - у тебя два варианта – ты либо прыгаешь с утёса, либо идёшь в лес. Прислушайся к себе и почувствуй, куда тебя тянет. Будет неплохо, если мальчишка заодно и представится. А то, помрёт, неровен час, а им потом документы оформляй с докладной невесть на кого.       – Скажи пожалуйста, как нам к тебе обращаться, милый? – Мисселина буквально прочитала чужие мысли. Ответа не последовало. Юноша недоверчиво смотрел на уже валявшийся в стороне арбалет, а потом медленно переводил взгляд на собственные руки – явно не понимал, какая-такая сила лишила его оружия. Учительница вздохнула. Пожалела, что не смогла отыскать ни Энди, ни Лору в стенах академии, которые теперь хоть и считались бывшими непризнанными, но с молодым человеком с Земли всяко были на одной волне.       – Может он – глухонемой? – Предположил Геральд и тут же обратился к японцу жестами – без толку. – Эй, щегол, завязывай играть в молчанку! Сидеть здесь, пока не окочуришься, не выйдет. Как только мы уйдём, наступит ночь, и те, кто обитают в чаще, вылезут, выползут и выскочат поохотиться, а ты – без крыльев и не под защитой леса. Твой «пугач» не поможет, разве что взбодрит тварей, которые захаживают сюда в темноте. Вариантов немного: тебе нужны крылья или… - продолжать он не стал. Несмотря на то, что регламент требовал от преподавателя озвучить непризнанному оба вероятных исхода, вторую часть «Марлезонского балета», где божественный промысел не дарует человеку крылья ни при прыжке, ни при прогулке по пересечённой местности, мужчина всегда предпочитал замалчивать. «Они только что откинулись молодыми, а теперь их вежливо уведомляют, что сейчас они могут умереть ещё раз? Круто придумано, Шепфа, вот сам иди и говори это им», - рассуждал учитель.       – Меня зовут Акайо Кимура, - японец, видимо, примирился со своей участью, церемониально отвешивая поклон. – Прошу извинить меня за такое знакомство. Думаю, я пойду в лес.       – Какой вежливый молодой человек, - просияла Мисселина. – Не переживай, в твоей прошлой жизни с тобой буквально час назад случилась большая трагедия, и сомневаться и бояться – это нормально. – Хотя испуганным парень, которому можно было дать от восемнадцати до двадцати пяти, не выглядел. – Но теперь у тебя есть второй шанс, - она зачастила давно отрепетированную речь, - который ты можешь использовать во благо и совершить много добрых деяний.       – Шанс? – Непризнанный нахмурился. – То есть это не точно?       – Ну-у-у, никаких гарантий мы тебе не да… - почувствовав яростный щипок, которым её наградил Геральд, она тут же прикусила язык. – Тебе предстоит доказать там, в лесу, что ты достоин крыльев. А как именно – этого никто не знает. У каждого своё испытание характера. Свежеупокоенный Кимура нерешительно замер, выискивая что-то в карманах широких, спортивных штанов из тех, на которые нашивают не два и не четыре отделения, а сразу десяток.       – А почему я – сухой? – Он вдруг быстро-быстро захлопал себя по одежде. – Я же утонул.       – Чудо Господнее! – Не смог удержаться Геральд. – Сухой, потому что у себя на Земле вы – большие затейники и наловчились умирать по-всякому. У кого-то одежда сгорает в пожаре, кто-то отбрасывает коньки, в чём мать родила, поэтому на это место наложены восполняющие чары. Тело исцеляется в водовороте, который вынес тебя сюда, а одежда – в Консистóрии.       – А если в миг смерти не было никакой одежды, непризнанный окажется… - Мисселина задумчиво пожевала губу, подбирая слова, - в крестильной рубахе. По крайней мере, похоже. Консистóрия – это место, в котором мы находимся, и оно не оставит…       – С голой жопой. – Радостно закончил демон.       – Скифа с Церцеей, Геральд, ты опять?!       – Не опять, а снова. Студентка Палмер с год назад погибла в своей канадской ванне, и мы нашли её в чýдном, холщовом сарафане. – И мужчина готов клясться, что на том водилась даже местная, озёрная вышивка. За своей перебранкой педагоги не сразу замечают, как Акайо выуживает блокнот и карандаш из недр штанов, а потом деловито интересуется:       – Извиняюсь, но какого рода испытания в лесу были у тех… как вы сказали, непризнанных, которые дошли до вашей академии?       – Эм. – Крякнул демон. – Мы не можем говорить тебе эту информацию.       – Согласна с коллегой.       – Ваш здешний устав запрещает это? – Кимура – сама деликатность. И быстро-быстро что-то помечает в своей книжице под неприязненным взглядом Геральда. Будь у него право, он бы лишил этого увальня и блокнота, но отбирать вещи, с которыми непризнанные попадают в Консистóрию, нельзя.       – Вижу, ты до черта находчивый, - вкрадчиво произносит демон и применяет магию там, где может – толкает Акайо потоком в сторону лесной тропы, - значит – найдёшься! Дождавшись, когда коренастая фигура скроется в чаще, Мисселина погрустнела:       – Не выйдет.       – Скорее всего, - Геральд был солидарен со своей возлюбленной, - какой-то он дотошный и медлительный. Хотя, бес его знает, чего пацану уготовал лес… - чтобы там ни было, оно не стоит пустяковых разговоров. Если привязываться к каждому «новобранцу», как к родненькому, чем грешила Мисселина, эдак и похудеть, и поседеть можно. А за минувшее лето у демона без того серебристых волос на висках прибавилось.       – Как думаешь, кем паренёк был там, на их Земле? – Учительница всё ещё тоскливо смотрела на чащу, в которой исчезал силуэт Кимуру. – Раз утонул, может… ай, Геральд, что ты делаешь?!       – Развеиваю все твои печали.       – Да? А мне показалось, ты развеиваешь подол моей мантии.       – Ходят слухи, что печали скрываются именно там.       – К слову, о слухах… - юбку она одёрнула, но из объятий не сдвинулась, с удовольствием откидывая голову коллеге на плечо, - завтра в Школу начнут слетаться студенты, пора нам заканчивать так бессовестно не таиться.       – А сегодня? – Таинственным шёпотом поинтересовался Геральд.       – Что «сегодня»?       – А сегодня не начнут?       – А сегодня не начнут, - она переняла этот тон и провела носом по его шершавому подбородку, поворачиваясь и запуская пальцы под пропахшую кожей одежду.       – Профессор Мисселина, теперь уже я хочу знать, что это вы делаете?       – Демонстрирую, что ты храбро победил все мои печали, - ей так много лет, а она до сих пор не утратила трепета, слыша звук застёжек его плаща, - можешь праздновать, исполнять торжественные пляски, забить жертвенного козла… или что вы, демоны, там обычно делаете… Три часа спустя, спускаясь к воротам академии в полноправно раскинувшейся ковром темноте, педагогов ждало сразу два открытия. Во-первых, Парящие острова истоптал знатный, прелый ливень. Во-вторых, примостившись у постамента с кабанчиком, клевал носом японец – Акайо Кимура собственной персоной. Он и два его серых, липких от недавней инициации крыла.       – Это ка-ак? – Мисселина даже не пыталась скрыть изумления. За всю свою преподавательскую деятельность она ещё не видела непризнанных, которые выходили из леса раньше, чем через сутки.       – Спим на посту, солдат! – Геральд, наоборот, придал голосу строгости. Тоже удивлённый, он уже решил, что просто узнает у пацана детали.       – Чудо, а не движок… - пробормотал Акайо и окончательно пробудился от собственного голоса. – А, вот и вы. – С земли он вскочил и снова поклонился. – Ну, я прошёл. Что дальше?       – Вижу, что прошёл. – Вопрос «Как?». И, главное, почему так быстро. Меньше всего японец походил на опасную машину смерти, способную переехать лес напролом. – Какое тебе было уготовано испытание, Кимура? Вместо ответа паренёк снова полез в карман штанов, вытаскивая блокнот:       – Значит, смотрите, я прикинул, в какую сторону мне надо двигаться, вспомнив, откуда вы вышли на поляну. – Под быстрыми пальцами юноши ни Геральд, ни Мисселина не успевали разбирать иероглифы. – Потом рассчитал скорость полёта. Пришлось использовать среднюю длительность полёта птиц во время миграции, чтобы иметь хотя бы приблизительные цифры, но они были близки к истине. По моим вычислениям выходило, что самый короткий маршрут по воздуху должен быть не больше пятнадцати-семнадцати ри. В лесу это два, а то и три дня пути. Если идти бесцельно, очень быстро заблудишься. Поэтому я пошёл, помня про «фокус правой ноги» и выбирая себе новый ориентир перед глазами каждый тё. А буквально через полчаса наткнулся на виверну.       – На какую-такую виверну?! – Хором воскликнули учителя.       – Не знаю, - жмёт плечами Акайо и извиняющиеся втягивает голову в плечи, словно это его личная недоработка, что виверна не представилась. – Рыжая, с жёлтым брюхом. – Он-то сразу узнал Иззучи. В конце концов, у себя, в Киото, он проходил эту кампанию раз двадцать. – На ней было седло, и я понял, что мне надо туда сесть.       – Ты что, оседлал виверну?!       – Она не сопротивлялась! – Акайо испуганно затряс мокрой, грязной чёлкой, налепленной на лоб. – Будто ждала именно меня. – Это когда полетели, стало понятно, почему.       Сначала тварь просто бежала с ним через деревья, норовившие расцарапать кожу рук и ног, и не поддавалась управлению, а Кимура, стыдно сказать, орал благим матом, напрочь теряя лицо. Его предки совершали смывающее любой позор ритуальное харакири и за меньшее. А он, мало того, что умер в родных водах по глупости, так ещё и визжит. Несколько раз юноша подёргал поводья, но без результата. Иззучи ускорилась и теперь бежала хаотично, как в припадке. На такой скорости Акайо уже не разбирал деревьев по сторонам. Стволы слились в единую ленту, а влажный мох превратился в чёрную роспись «магистрали».       – Кусó! Остановись! – Изловчившись, мужчина лягнул виверну по бокам и чуть не взвыл от боли. С таким же успехом Кимура мог пнуть бетонный блок или каменную кладку ирори в доме своей бабки – ничего бы не изменилось. Тогда он напрягся, вспоминая всё, что знал про Иззучи из игровых гайдов. Но в голове, как на зло, было пусто, и его затопило паникой. «Одно дело в джойстик тыкать, совсем другое… а-а-а, чёртова яриман, тормози! – Заметив, как загустел впереди лес, Акайо вцепился в поводья и прижался к спине виверны. – Сейчас она пронесётся сквозь деревья, повалит их, а я на хрен слечу при первом же лобовом столкно… Так. Стоп. Лобовое?.. Лоб! Ну конечно!», - кое-что в перепуганном сознании всё-таки всплывало. По задумке гейм-сценаристов на лбу Иззучи располагался эхолокатор. Именно он помогал твари ориентироваться в компьютерной вселенной. И если постараться. Если дотянуться. Кимура нажмёт на синеватую точку на голове и заставит виверну взлететь.       – Виверны не летают, - безапелляционно отрезал Геральд. – По крайней мере, не в мою смену.       – Эта – летает, - с непоколебимой уверенностью парировал Акайо. – Мы летели не меньше полутора часов, а вокруг – ничего. Только облака с тучами. Как, вдруг, хмарь расступилась, и я увидел сначала большую землю, а над ней все эти… - для наглядности он даже обвёл рукой возле себя, - …островки. И тут виверна начала скидывать меня из седла. – Зависла в воздухе, загибалась причудливым кольцами и будто бы не хотела двигаться дальше. А, может, просто не могла, оказываясь над кромкой леса, чьих границ ей не покинуть. Он эту кайму тёмной чащи на всю жизнь запомнит. До конца «смерти» не забудет.       Лесной массив далеко внизу казался ржаной буханкой, которую отпилили идеальным срезом. Лес обрывался резко, сразу, без предупреждений. А за ним золотилось бескрайнее поле вереска, оценить красоту которого непризнанный был не в силах – орал, цепляясь за поводья. Потому что. Больше всего на свете. Акайо боялся высоты.       – А потом-то что? – Учитель нетерпеливо топтался рядом с Кимурой. – Где виверна твоя?       – Она меня скинула. – Хотя ему нравится думать, он сам спрыгнул. И что-то ещё, про преодоление и клин клином. – И я полетел вниз, а у сáмой земли понял, у меня прорезались они. – Акайо попытался заглянуть себе за спину, смешно крутанулся на месте и выдохнул: наверное, когда они станут больше, он сможет встретиться с крыльями с глазу на глаз. – Лететь было сложно, я останавливался на каждом из островков. А когда добрался до Кодамы… до дерева светлячков, увидел её – эту вашу Школу.       – Ну что ж, - Мисселина почесала кончик носа, - теперь это и твоя Школа. Добро пожаловать в академию ангелов и демонов, непризнанный Кимура. – Сколько тебе полных земных лет?       – Двадцать три.       – На первый старший его, - махнул рукой демон.       – Пойдём, милый, покажу тебе кампус и твою спальню. – Учительница вцепилась в локоть паренька похлеще бульдога и потянула к зданию. – Завтра начнётся учёба, сможешь познакомиться с ребятами. На первом курсе ты пока что один непризнанный, но год – длинный, ситуация всегда может измениться, жить ты будешь… Геральд не слушал, крутя в голове неясную мысль.       – Эй, Кимура!       – Да?       – А ты кто вообще? Кем ты был в своём измерении?       – Я? – Похлопав глазами в сторону педагога, Акайо горделиво приосанился, - я был спортсменом, - но ощутив недоверчивый взор на своей коротконогой, пухлой фигуре, мигом добавил, - киберспортсменом.

***

      Сюртук она перешила сама. Сначала использовала чары, а закончила иголкой с ниткой под подозрительно-довольным взором Саломеи.       – Откуда ж такая первородная роскошь у Её Высочества? – Казалось, домоправительницу совершенно не интересовало, почему Уокер методично пришивает пузатую пуговицу к пахнущему пылью и приключениями наряду.       – Думаю, я нашла её в своём гардеробе, в правой его половине, - соврала Вики. – В левую пока не заглядываю, боюсь обнаружить потерянную экспедицию Франклина.       – Ну-ну, - улыбка совершенно не красила демоницу. Тонкая, неожиданно резкая, как кювет на идеально ровной дороге. – Не буду мешать вам в достойном Принцессы занятии. Не прекращая источать удовольствия, Саломея покинула кухонный плацдарм, не догадываясь, что её молчаливое соучастие приободрило Уокер. Внезапно сделало вечно придирающуюся женщину поверенной маленьких тайн большого дворца.       – Поздравляю, мы стали свидетелями редкого природного явления, когда этой демонице нравится кто-то ещё, помимо её «золотого».       Камзол Лилит до всех пертурбаций был тесен в груди, зато теперь сидел, как влитой. Длина рукавов и плеч осталась неизменной – выходит, они со знакомой незнакомкой одного роста. «Вот если бы сюда ещё пиратскую треуголку для полноты образа…», - но Вики пока не нашла в Чертоге костюмерной драмкружка на выезде, поэтому довольствуется длинным, чёрным платком, завязанным банданой. Напоследок она порылась в шкатулке и выудила тот таинственный, мифриловый ключ, с которым воскресла в апреле. Покрутила в руках и уже решила – прячась в вырезе, ему предстоит задать тон её туалету. В конце концов, в этот вечер намечается тайная месса, а цацка – ещё один секрет. Самое подходящее украшение.       – Тебе ещё повязку на глаз и можешь грабить галеоны. Или караваны! Собирая в узел волосы, Уокер кажется, она могла читать нечто подобное – про девчонок, угодивших в новый мир и апающих уровень, чтобы прокачать скиллы. Видеть в кино, в играх или в ярких, глянцевых, пахнущих бензоколонками комиксах. Такие истории всегда заканчивались свадьбами. Всё, что происходило после, авторы предпочитали замалчивать. И сейчас Вики отлично знает, почему. Своего порыва надеть сюртук с чужого плеча она не стесняется, она вообще не из стеснительных. Думает примерно так: вещичка наверняка была дорогá бывшей хозяйке, иначе б не угодила в схрон, припрятанный в недра королевских шкафов, где легко сгинуть без вести. Значит своим решением её надеть она уважит владелицу, да и камзол – в тему, в «сюжет» истории. Он один сегодня подходит – сидит завоевателем.       – Правильная длина юбки – правильный настрой. – Это ей Вив говорила, когда Виктория достаточно подросла для по-летнему ленивых, алабамских свиданок – первых и невинных. Интересно, собственной дочери ба тоже озвучила прописные истины или с Вивиан сработало правило, что детей воспитывают, а внуков просто любят? Как следует обдумать мысль блондинка не успела, различая бой часов. За стеной их с Люцифером покоев пряталась малая голубая гостиная – самая уютная в Чертоге. Именно там, за толщей камня, ударный маятник мнил себя боевым рогом. «Ну что ж, - она рванула к выходу, - пора прогуляться по Мордору». С чёртом по имени И они условились встретиться на ярмарочной площади в десять вечера. Это значило, что у Уокер оставалось около часа, чтобы прибыть на базар, раскинувшийся под Королевским Холмом, и отыскать своего рогатого поверенного среди лоточников. За окнами окончательно стемнело, а в венах, помимо адреналина, бродила кварта Глифта, потому что идти и обстряпывать дела Вики сразу решила храброй. Ужинала, правда, без сатанинских мужей, но нашла в том свои плюсы, полностью лишив индейку хрустящей кожицы. Вечернее заседание адмиронов, ещё хранившее следы её тела, то ли затягивалось, то ли перетекало в ночные бдения, и это значило, что сбегáть, опасаясь любопытных глаз, не придётся. Уже завтра она обещала рассказать Люцию, куда повадилась исчезать и почему взяла за привычку засыпать в библиотеке, а сейчас немного гордилась собой: было, чем поделиться. И не только рассказать, но и показать. Большие, похожие на вулканическую пемзу, окаменевшие яйца Чёрного дракона лежали на самом дне уокерского гардероба. И Виктория была уверена – там им ничто не угрожает. В шкафу те никто никогда не отыщет. А если умелец всё-таки существует, Принцесса готова щедро ему заплатить – пусть заодно найдёт подаренную Мими Balenciaga Rodeo.       Половина сегодняшнего, проведённого в катакомбах дня сначала не подавала никаких надежд. Куда бы Вики не сворачивала, она упиралась в завал или клыкастую решётку, из которой разило сточной водой. Это в королевских сортирах всё сияло великолепием – начищенный до блеска фаянс, богатый кафель, бронзовые краники, - а внизу ничем не отличалось от толчков кабака. Но канализацией и очистными сооружениями её, как архитектора, было трудно смутить. Будоражило иное: если со времён развода с Лилит дворец перестраивали, драконьи яйца могут оказаться в коридорах, куда теперь не добраться. В очередной кишке поворота Уокер рассматривает стены, обступившие с двух сторон, и болотные огоньки энергии тут же мечутся вслед за взглядом. Этот фокус с магическим фонарём ей летом продемонстрировал Сэми. Объяснил принцип, рассказал, что источник будет следовать за носителем, а потом показал, как призывает схожего светляка лазурного цвета. Показал ровно двенадцать раз. На тринадцатый у Вики самой получилось.       – Ты очень старый, да? – Ногтем она ковыряет шов слева от себя. Тот – пупырчатый и поет сыростью. – Стоп, ничего здесь не перестраивали, - делает заключение архитектор из Нью-Джерси. Перед ней обычный камень твёрдых пород, а между собой валуны скреплены извёсткой. Известняк – всё ещё самый надёжный связующий состав, известный с мохнатых времён. Бетон просядет, новомодные клеящие растворы – ещё неизвестно как себя поведут, а известняку по фиг: сотни лет держит валуны фундамента «в форме» и ещё сотни тысяч лет никуда не денется. Ни испарится, ни растворится, ни смоется. Единственная особенность извёстки – вбирать в себя кислород. Это от воздуха шов запузырился, становясь похожим на траншею, изрытую насекомыми.       – Профессор Янг, вы можете мной гордиться, всё это я определила по стыку пород! – Мысленно она отвешивает поклон педагогу по Материаловедению, а потом возвращается на старт – в некое подобие мастер-рума, куда в катакомбы стекаются входы и выходы из Чертога. Комнатка небольшая и круглая. И по ней видно, что та знавала лучшие времена. Кое-где на стенах до сих пор торчали ржавые пазы под факелы, а единственная лампа свисала из центра низкого потолка. Даже не масляная, предназначенная для свеч.       – Люмос Максима! – Не удерживается Непризнанная, повторяя пальцами движение, которое ей когда-то показал Сатана. Огонь взлетает вверх, умудряясь подпалить пару заплесневелых, недоеденных мышами огарков. И мигом раскрывает секрет, зачем потолок сложили в форме купола. По всей окружности комнаты имелся металлический архивольт, попросту говоря – обвод. Когда-то тот драили до блеска, и свет единственной свечи множился в отражении. За давностью лет металл проржавел, покрылся пылью и липким жиром, но всё равно кое-где бликовал, освещая помещение. Уокер с интересом осмотрелась. В отличии от пустых туннелей, часть из которых была сложена вручную, а другая – прорублена в утёсе, эта комната сохранила «человеческий облик». Кое-где щербатыми ступенями скалились ведущие к дверям лестницы, а вход, который она обнаружила у гвардейцев, был украшен аркой с перилами. На колоннах последних восседали парочка каменных дракона высотой в фута три. Идентичные друг другу, пыльные и в такой плотной паутине, что толком не рассмотреть.       – Окей-окей, Шелоб, я тебя не трогаю, ты меня не ешь, - закалённая тучными на ос и шершней алабамскими каникулами, Вики не испугалась. В конце концов, в её послужном списке имелось четыре года университетского кампуса, тараканам которого было плевать на стоимость обучения в Принстоне: они плодились и заводились не во имя, а вопреки. Это только по началу ты орёшь и лезешь на стол или крепкого соседа напротив в панике. Потом орёшь, но учишься метать тапок со смертельным исходом. А к выпускному курсу вы с тараканами почти закадычные друзья, и некоторым из них ты дала прозвища. Она стащила со статуй клейкую, паучью шелуху и вдруг расхохоталась, быстро-быстро смотря то на левого, то на правого дракона:       – Ну коне-е-ечно! – На своих постамента твари восседали на трёх лапах. Четвёртая – покоилась на круглых сферах. – Хочешь, чтобы твоё сокровище не нашли – положи его на самое видное место. – Приближая лицо к одной из сфер, Вики дует на неё, готовая чесаться от восторга. – Никогда к этому не привыкну… никогда я не привыкну к здешним чудесам. Вместо унылого серого камня, каким та кажется поначалу, очищенная от пыли сфера темнеет, густеет и становится чем-то волшебным – яйцом дракона.       Пулей слетев с жилого, третьего этажа на второй, Уокер притормозила. После девяти вечера в коридорах дворца оставляют по одному факелу на пролёт, и теперь, в потёмках, она соображает, где нужная ей лестница.       – Добрый вечер. – От неожиданности Вики застыла. – У меня всего один вопрос. Как ты посмела сюда явиться?! «В смысле? Я тут живу, папаш. И это вы так решили!», - от чужого тона девчонка опешила: Сатана не спрашивает, не иронизирует, не издевается над ней, он по-настоящему зол. Только почему? Это всего лишь коридоры, она не вторгалась в кабинет Милорда, не влезала в его кровать и не вскрывала коллекционный Глифт, застуканная с поличным. Смущённая ситуацией, студентка даже головой покрутила – нет, всё в порядке. Анфилада колонн, громоздкие, будто надгробия, картины, большущее зеркало справа от неё. И, уловив собственное отражение, Уокер ахает: «Сатана меня спутал. С ней спутал!». В темноте, ещё не ощутив энергии, было несложно. На Виктории сюртук с иного плеча и чёрная, стекающая словно копна волос, бандана. И рост с телосложением не сильно отличаются. Остальное довершает сумрак: заливает углы собой похлеще художников с нью-йорского Авеню Святого Николауса и расцвечивает игру света и тени ярким, зависшим в витражах созвездием. Где-то в дверях мысленно чертыхнулись: «Старый дурак! Разуй глаза, прежде чем рушиться в пучину идиотских страстишек!».       – Саечка за испуг, девочка, - атмосфера перестаёт накаляться, и теперь Король посылает своей родственнице кривую ухмылку. – Занятный выбор одежд.       – Вы. – Она запнулась, тут же решила, что ничем себя не выдаст, выставила мысленную блокировку и собралась – от кончиков сапог до макушки. – Вы были внезапны. В конце концов, Вики всего лишь идёт по дворцу. А куда именно идёт и во что одета, ей докладывать не требуется.       – Ты – тоже, Виктория Уокер. – Разговор не вяжется, но закончить тот Милорд не спешит. Придирчиво рассматривая девицу, приходит к одному ему известным выводам и вдруг произносит, - тебе идёт этот наряд. Но не платье украшает женщину, а женщина – платье. Облачаясь в чужое, ты не станешь кем-то другим. «Да ладно?! Даже вы перепутали меня с собственной женой. А пропусти мы с вами по кварте, ещё б поцеловались!».       – Это вряд ли, - расхохотались из темноты. – Я не настолько чту родственные связи. Уокер мигом разобрало яростью:       – Ваше… эм, Величество, вы хотя бы можете делать вид, что не читаете моей памяти? – Спохватившись, она тут же проблеяла, - простите! Я, наверное, пойду. Неловко вышло. Желанная лестница в десятке футов слева, но Сатана словно нарочно преграждает путь:       – Не извиняйся, чтобы я от тебя отстал. – Король ещё раз скользнул взглядом по пуговицам и кивнул, будто закончив диагностику. – Следуй за мной. Нужно поговорить.       – Зачем? Ни разу за эти дни новоявленный свёкр не изъявлял желания побеседовать с ней с глазу на глаз, и Вики почти уверилась, так будет продолжаться ещё многие века, а то и тысячелетия. Сказать, что её это устраивало – ничего не сказать.       – Покажу тебе котят и поделюсь игрушками, - со смехом долетело из-за плеча. Мужчина успел развернуться, направляясь в кабинет. – У нас есть общее дело, его требуется обсудить. В этом месте она впервые. Две недели назад, сбегáя с девичника, Милорд говорил с Викторией в помещении, граничащим с секретарской. По неопытности она решила, это и был его кабинет. А сейчас осматривается и мысленно мотает головой: «Там – приёмная, тут – настоящий «офис». Внутренняя кухня – шинковка без слуг. Устройство первобытной пещеры, где вся жизнь крутилась вокруг очага. Стены и мебель припудрили богатым дизайном, чтобы не наводить страху, но сквозь полки с фолиантами всё равно прорастало древнее и хтоническое. «Хорошо, что я выпила, это всегда спасало…», - она садится на стул для посетителей, следуя приглашению, и вдруг хихикает:       – «Сын человеческий».       – Мудрая дева.       – Что?       – Я думал, мы играем в нелепицу.       – Картина у вас над головой, - палец взлетает вверх, - это Магритт, «Сын человеческий».       – Один ноль в твою пользу, - дьявол не проявил должного интереса или сделал вид, что не проявил. Вики слышала, полóтна Чертогу дарит Мамон, о чувстве юмора которого у городских легенд ходили собственные предания. – Мне всегда нравились яблоки. Но давай мы отложим разговор о сельскохозяйственных культурах на какой-нибудь другой день, а то у меня от не-твоего камзола и без садоводческих тем ностальгия разыгралась.       – Извините. – Вики кольнуло стыдом. На миг ей почудилось, мужчина произнёс это с грустью. – Я… ну, в общем, это был экспромт. С переодеванием. Но в ответ так широко осклабились в кресле напротив, что прощение захотелось потребовать вернуть.       – Слышала присказку «Не суй нос в чужие дела»? – Посторонних сундуков тоже касается.       – Слышала, - что-то косматое, одноглазое и несомненное пиратское внутри Виктории мигом вскинуло подбородок. – А ещё я слышала «Кто владеет информацией – владеет миром». Из стола появляются Глифт и пара кубков. На здешних обедах фужеры подают сплошь из горного хрусталя, увитые сусальным золотом, как вуалью, а эти – простые, без изыска. Старое, потемневшее от алкоголя дерево и металлические скобы костлявой рукой.       – Тебя ничем не прошибёшь. – Всю их породу, скопом. – Выпей со мной. Магия разливает Глифт по кубкам и приятно бьёт в нос.       – Вы за этим пригласили меня в кабинет?       – Рассчитывал, развеешь скуку, повеселишь старика.       – Так-то я – не какой-то там шут гороховый, - а настоящая королева цирка, на которой женился его сын. – Сгодится за тост? Сатана хмыкает и кивает. И, не чокаясь, оба собеседника делают по глотку.       – Если необходимо пригласить Рондента к дверям, чтобы ты вышла со своим коронным номером живописного перепихона, дай знать. – Она и раньше сидела красная – румяная от Глифта с паникой, - а теперь сравнивается цветом с портьерами. – Вот слухов-то будет. – Ни улыбки, ни иронии. Спокойный голос мужчины, который в курсе вечерних событий в совещательной зале. Однажды девица разучится багроветь, примется врать и станет элегантной сукой в новом амплуа. Этого счёта за неизбежное взросление ещё никто не избежал. Но пока она юна и чуточку комична, значит её живостью можно заправить масляные лампы на сто лет вперёд.       – Оке-е-ей. Это мы спалил… это вы сами слышали? Не сочтя вопрос хоть сколько-нибудь значимым, дьявол пропустил тот мимо ушей.       – У нас с тобой договорённость, маленькая мисс Уокер, в которую я хочу внести коррективы. За тем и позвал.       Сатана удивлён. О чём уведомляет без всяких приветствий.       – Разве ты не должна прощаться со своей холостой жизнью в термах в обществе подруг?       – Здравствуйте. – В отличии от Отца местных грехов Вики решила соблюсти церемониал и даже изобразила книксен – из рук… вернее, из ног вон плохо. – Отпросилась прикупить Глифта. Первых шести ящиков решительно не хватило, чтобы отмыть меня от земного прошлого. Нет никаких причин для дерзости, но она всё равно дерзит. Просто чувствует, выживанием она обязана своей слабоумной отваге, которая Королю, как веселящий газ, как бонус за не родовитую невестку. Этим надо пользоваться. Пусть думает, что её цель номер один – добиться его расположения, потому и пришла, сделав это даже раньше придушенного фатой дня Икс. Иллюзий Непризнанная не строит, обмануть Сатану не получится. Но если лжи, как таковой, не было? И всё, что ей требуется разузнать, она узнаёт для себя, не ведóмая ни Люцифером, ни кем-то ещё? Потому и явилась на импровизированные «торги», когда не звали.       – Добрый вечер, Виктория Уокер. – Милорд кивнул на стул перед рабочим столом, - садись, раз явилась. Странно, что эта девица смотрится органично. Она в том, что называют джинсами, и в какой-то безликой кофточке, с мокрыми после бань волосами, и должна выглядеть вырезанной с полотна экземпляри́ста картонкой, которую прилепили к не тем интерьерам. Но нет, студентка сначала стои́т, а потом сидит, как нечто само собой разумеющееся. «Нечто само по себе недоразумение, с которым приходится иметь дело». И Сатана не может сказать, что она раздражает меньше обычного. Но сказать, что она его не раздражает, он тоже не в силах. «Девчонка напоминает ту кошку, - чёрное безумие, которое Лилит приволокла откуда-то сразу после подписания Мировой, - ту Геритскую кошку, жравшую всё, что плохо приколочено». Адское даже по меркам Нижнего мира создание от чего-то откликалось сразу на два имени – на имя бывшей супруги и на Анну, - и не ведало ни страха, ни упрёка. Целыми днями грелось на кладке ограды, возведённой вокруг Бездны, и широко разевало пасть с таким длинным языком, что тот напоминал скатерть. А когда кошка не грелась, то ходила за Лилит, как привязанная. В целом, он понимал эту тварь.       – У меня есть то, что вы ищите, Ваше Величество, - девица аж приосанилась.       – Шепфа? Отпусти старика. – Он счёл шутку удачной.       – На балу вы сказали, что разыскиваете кинжал, который сделали из Огненного меча. – Теперь блондинка напустила загадочности. Прищурилась совсем по-взрослому и говорила голосом торгаша на рынке Тáртара. – Того кинжала, которым убили меня и ранили Люция.       – Сказал.       – Я знаю, где клинок.       От возмущения у неё вспотели ладони, а на лице смешалась причудливая гамма эмоций.       – И какие-такие коррективы?       – Они тебе понравятся, - раздражающе-равнодушный тон. Словно первого разговора не было и правила спортивного состязания меняют, когда забег уже начался. «Чувствую себя обманутой!», - вызверилось нечто внутри.       – Они, может, и понравятся, но я вам не нравлюсь. Сложись обстоятельства иначе, я бы не была на этом месте и не сидела на этом стуле. – К слову, ужасно неудобном. – Значит вы, Милорд, не предлóжите ничего того, что пойдёт мне на пользу. «Смирение и мудрость определённо пойдут тебе на пользу, но я не верю в чудеса», - одна из пуговиц её камзола сверкает ярче прочих. Отличается. Когда-то давно именно ту перешивали взамен утерянной.       – Ты мне не нравишься, это верно. А ещё это хорошо.       – Что же в этом хорошего?       – Потому что из надёжных друзей получаются самые опасные враги, а из раздражающих девиц вырастают толковые женщины. Не бесит только пустое место. А теперь слушай меня внимательно…       Это пусть в сказках потом рассказывают, что их взгляды встретились, на кончиках перьев завибрировало электричество, а помыслы слились в едином вальсе. Он уверен: однажды о нём напишут миллионы книг. Не все правдивые, но уметь вычленять зёрна истины из плевел – есть высшее благо. Только не было никаких искр, бури, затмения, а была женщина – слишком роскошная в постели, чтобы размениваться на других. Хотя он, конечно, разменивался, да и она не отставала. А ещё был этот момент – тот самый момент, тот чёртов момент.       – Убью, сука! – C глазами, поддёрнутыми злой влагой, не видя от боли ничего кроме контуров, он всё ещё способен реагировать быстрее прочих. И к горлу тени, шмыгнувшей в его теперь уже былые покои, прикипает острый кинжал.       – Тихо-тихо. Это я, сир. – На мгновение замерев, Лилит оценила ситуацию и коротко коснулась пальцами чужого запястья. Там, под окровавленной кожей, бугрились вены. Он в гневе и, вероятно, в ужасе.       – Послали?! – Слепо зарычав, Сатана давит острием на артерию.       – Не убивай, сир, - она не заискивает, констатирует факт, - я не причиню вреда, - а потом поднимает вторую руку и перехватывает его лицо ладонями, дует на опухшие веки, заставляет устремить на неё взгляд и прочитать память, раз сейчас он не может совладать с собственным даром.       – Я больше никакой не «сир», - от девицы разжалованный серафим отшатывается, недовольный собственной паникой, - можешь не расшаркиваться.       – Куда вы теперь пойдёте?       – Спроси у своего кудрявого идиота, ему наверняка виднее, куда меня планируют сослать. Впрочем, ни в какую ссылку он не верит, поэтому собирается бежать. То, что его отец… их Отец окончательно тронулся умом, даже пьянице в таверне ясно. Но на каждого, кто публично осмелится высказать это вслух, никаких дальних княжеств не хватит – в изгнание-то отправлять. На их месте, он бы себя грохнул, ликвидируя угрозу в зародыше. «Сможет ли Гавриил меня убить, если тому отдадут приказ? Сможет ли Эрагон отдать приказ?», - Сатане кажется, все всё смогут. Могут. Сейчас, лишённый крыльев, он не чувствует своей привычной энергии, и думает о петухах и василисках, натасканных на нелегальные бои в погребах. Кровавые зрелища на потеху толпе ему не симпатичны, но он бывал на подобных забавах. Конец там всегда одинаков: вчерашний чемпион с острыми шпорами и ярким оперением лежит ощипанной суповой тушкой – синюшной и ядрёно-красной от крови. Когда дворня сметает курятину с ринга, это происходит той же метлой, которой мели нужник – и никто не поминает былых заслуг.       – Вы хотите сбежать, сир. Куда вы пойдёте? – Мужчина успел забыть про Лилит и дёрнулся от голоса.       – Зачем тебе? Нахуя тебе эта информация, чернявая? – Вот и вызверивается, нависая над барышней, чинно, по-строевому, присевшей на краешек стула. – Если ты предашь меня, тебя не наградят! А если влюбилась в меня так сильно, что готова хранить тайны, то тебя запытают физически и ментально переварят твою красивую, дикую головку вдоль и поперёк!       – Я не влюбилась. – Очень спокойно посмотрели в ответ. – И предавать не собираюсь.       – Тогда чего тебе? Зачем явилась? Нравится наблюдать падение колоссá? – Пока мужчина орёт – истерически красивый и какой-то смешной – она старается не улыбнуться. Эта улыбка будет отдавать материнством. – Не долго же ты у меня в адъютантах пробегала… ну или пролежала! Всего-то c неделю!       – Ваша ночная речь не прошла незамеченной.       – Пф-ф-ф! – Сатана хрипло, по-вороньи расхохотался, не замечая, как брызжет слюной. – Ты мне вселенную не открыла! И я, и мои вырванные крылья это заметили.       – Я не об этом, сир. Соберитесь, сир. – Лилит вновь перехватила его запястья. Крепко, совсем не по-женски. – У вас очень много последователей в этом замке. В этом городе.       – А городу-то откуда знать о «тайной вечере»… - он прикусывает язык, видя, как хищно гнётся её рот, как хитрó сияют алым радужки. Наверное, его цвет глаз сейчас не уступает пассии, и вся спокойная голубизна ушла в тот момент, когда чары Отца коснулись лопаток. – Ты всем рассказала?       – Всем. – Она привстала, уцепилась за его шею, будто хочет поцеловать, но лишь зашептала горячее прежнего, - всем, кому могла! А те рассказали, кому могли они! И так по…       – …цепочке. Этой девке даже стараться не требовалось, достаточно было прийти в расположение и обсудить новости в отряде. Не такие там рядовые, которые не полетят к мамкам-нянькам, да в кабаки и не обсудят сплетню сплетен – любимый из «сыновей» отныне в немилости, а ещё, представляете, Шепфа вернулся и теперь мы все обслуживаем некую Землю. Кто был советником, станет уборщиком. Кто был уборщиком, станет вошью. При мысли о вшах, приходится сдержать древний, первобытный порыв почесаться – с напастью, грызущей тела, перья и волосы Бессмертных, они справились одним тысячелетием ранее не без помощи Фидеро. Заклинатель, впрочем, от заслуг, как всегда, отрёкся, не желая взаимодействовать с толпой, и настой «Бодрый оруженосец» был презентован широкой публике им, серафимом Сатаной, лично.       – Тебя все знают, многие боготворят… - она так и продолжила выдыхать в уста – пьянящая, как самый забористый Глифт – мерцающе-сиреневая в его объятьях, - это ты изменил наш мир, слышишь? Ты, а не Он! Он его создал, ты его вырастил. И это ты собрал вокруг себя тех, кто способен на поступки, на действия, на перемены.       – Мотивационная речь, которая приведёт меня на плаху, чернявая? – Мужчина хочет как следует разозлиться, но получается только мурчать. – Или ты просто желаешь быть трахнутой на дорожку?       – По этой «дорожке», - крысится Лилит, - мы пойдём вместе!       – Нет. – Ангел резко отпрянул. – Я знаю эту историю наперёд. Я уже таскался вечность с кем-то младшим, он везде меня тормозил, дело кончилось плохо. – Воспоминания о теле Эрагона, бездыханного и абсолютно мёртвого, затапливают чернотой. – Больше я такой ошибки не допущу.       – Какой же ты – мнительный индюк! – Она вовремя осеклась, не переходя в рифмоплётство, хотя страсть как хотелось припечатать «сир Гавнюк». – Я не собираюсь уходить с тобой или за тобой.       – Тогда чего тебе надо, Лилит?! Чего ты хочешь?! Буквы липнут к языку. Почему-то Сатане кажется, он ещё не раз задаст ей эти вопросы в будущем. Хотя час назад был уверен, никакого будущего у него нет. И некто трусливый и наивный, трепещущий меж рёбер, смел шептать «Почему ты просто не преклонил колено перед величием сраной Земли? Тогда бы он помиловал тебя! Тогда бы он не проклял тебя! Тогда бы он любил тебя, как прежде!».       – Я хочу, чтобы вы пошли со мной, сир, и поприветствовали людей, которые хотят стать вашими людьми. – Она встала – ровная, прямая, вся какая-то удивительно светящаяся, как путеводная звезда. – Эти люди приведут других, а те, в свою очередь, новых. За сутки всю Империю не облететь, но на Эдем мощей хватит. Нас будет достаточно, чтобы с нами и нашими интересами считались.       – Дипломатические переговоры? Не смеши, старик безумен, - да и вовсе не старик. – Я уже предложил отдать «недовольным» Озёрный край и заключить Мировую. Как видишь, отказ от этого предложения подписан моей кровью.       – Они не отдадут провинцию, в которой прорастает даже воткнутая в землю палка. Но есть и другие регионы…       – Какие-такие ре… ах ты лиса! – Вчерашний серафим зло, разочарованно отступил ещё на пару шагов. На долю секунды всё же поверил, девица влюблена, очарована, вот и млеет, как полагается вассалу, ратуя за своего нерукопожатного господина. – Филу хочешь, да?       – Предпочитаю, когда мою Родину называют Верховодной. – Сухо отрезала брюнетка.       – И я нужен тебе, потому что…       – Я не имею никакого влияния в Конклаве. Да, сир. Это основная причина, сир. Но это не значит, что… Стало по-философски грустно, как это бывает, когда ты вступаешь в пору среднего возраста и вдруг осознаёшь, что «родственники» от тебя отреклись, собственной семьи́ ты не нажил, а из приближённых лиц – лишь смазливая потаскушка, у которой свой шкурный интерес.       – Мне всё равно. – Он прервал её, стягивая рубаху и стараясь не касаться мясистых обрубков, некогда коронованных золотом. – Плевать, какой тебе прок от происходящего. Я всё равно либо беглец, либо не жилец. – Бежать он не хочет, да и некуда. Куда не рыпнись, себя заберёшь с собой. Значит на любой, отдалённой окраине Империи рано или поздно заговорят о деятеле по имени Сатана, потому что сидеть на заднице ровно и не отсвечивать, не любопытствовать, не объезжать бытие себе на пользу, он не умеет. – Так будь по-твоему, чернявая. Перебитая репликой и видом на кубики мужского пресса, Лилит покраснела, хлопнула ресницами, прикусила губу, решила, это ужасно по-бабски и… заалела пуще прежнего.       – Дай договорить, сир! – Она схватила его за рукав свежей рубашки у самого выхода.       – Что ещё? – На тонкие пальцы ангел смотрит, как на червей, которые готовы сожрать его скорый, свежий труп.       – Да, я хочу получить Верховодную, но, если я её не получу, ваши, сир, слова не перестанут быть верными и правильными. – В её тоне засквозило нечто ранее незнакомое – странный трепет. Она боится? Вожделеет? Да раздери его дракон, если это не восхищение! – Это вы придумали выходить из пещер, чтобы искать ответы на вопросы. Это благодаря вам в Империи выросли поколения, которые живут под каменными крышами и спят на перинах. Это вашими стараниями низшие племена перестали разорять княжества, а сами княжества стали провинциями одного государства. Это из-за вас всё так, как оно есть.       – И?       – И мне такое по душе! Резко повернувшись в проёме, он прибивает девчонку к косяку, случайно лишает её камзол одной пуговицы. Думает, Лилит – мелкая, буйная, строптивая. Странная. Такая мало кому понравится. Это нравится.       – И что же, не выгорит с Верховодной, отправишься со мной на какие угодно земли, чернявая?       – Даже в Адские Пустоши. – Она смотрит, не мигает, не мямлит. – Отправлюсь куда позовёшь, пока я нужна. Хоть на пашню, хоть на плаху, хоть на битву. И выколю глаза всем, кто не выйдет за тебя на смертный бой, сир. И лишь тогда он её целует – нормально целует. Глубоко и жадно, ощущая, что черноволосый затылок вбивается в деревянную створку, а голова запрокидывается назад, охотно раскрывая губы – подруга, соучастница, ровня. Женщина, ради которой стоит не убегать.       Накрахмаленный воротник торчит выскочкой, неимоверно идёт своей новой хозяйке, контрастирует с глазами размером с блюдца. От услышанного Виктория растеряла весь свой весёлый хмель и таращилась волком. Злая бледная поганка, что вот-вот порвётся кожей, выгнется скелетом, отрастит себе метровые когти и улетит в окно – клевать смерть на поле брани.       – Вы – нормальный? – Вот и негодующий клёкот.       – Ты спрашиваешь, не безумен ли я? – Ей улыбнулись добродушной улыбкой славного дядюшки, прибывшего из-за морей. Этакое «я повидал всякое дерьмо, салага, не задавай дурацких вопросов». – Я – не сумасшедший, маленькая мисс Уокер, просто моя реальность отличается от твоей.       – Тогда вы уже знаете мой ответ – я не согласна на новые условия и не буду делать того, о чём вы просите.       – Религия запрещает?       – Законы моей реальности.       – Ещё один отличный тост, - Сатана легко стукнул кубком о её бокал. – За царскую невестку Викторию и её нерушимые принципы. За её способность учиться на своих ошибках и не повторять те. За верность слову, данную своему возлюбленному, которое недвижимым столпом отныне воздвигнуто в Империи.       – Я не стану отсылать послание Мальбонте!       – Конечно не станешь, за тебя это сделаю я. – Сатана склонился театрально и заговорщицки и проблеял, изображая стариковское нытьё. – Только пальцы уже не те, да и острота зрения подводит, годы берут своё. – Припоминая что-то, он нахмурился, но тут же просиял, - напиши письмо за меня, помоги дедушке, дочка. «То, что зрение вас подводит, я ещё по матери поняла!», - ей не смешно, а абсурдно и зло. Какой толк от переговоров с террористами, когда переговоры невозможны? И почему их прошлая сделка растеряла былую ценность?       – Я не могу. – Кубок с шумом опустился на стол. Пить Уокер не стала и смотрела куда-то в район пузатой, массивной мебельной ножки. Трещины, потёртости, зазубрины – следы срока службы. Она живо может представить, как некоторые из них маленький Люцифер шкрябал украденным у отца клинком. Может, мнил себя художником, резчиком по дереву или брал стол на абордаж. – А, если честно, то и не хочу. У нас с вами был уговор – говорю, где нож, рассказываете, почему заинтересовались моей трансляцией. А теперь вы предлагаете поменять условия в вашу пользу и почему-то уверены, что новый баш на баш меня порадует.       – Новости о свадьбе должны были растоптать его. – Сатана устало качнул головой, сетуя на чужую недальновидность. – Когда воздушные дворцы твоих чувств рушатся, ты охладеваешь к объекту обожания. Ищешь утешения в делах, в других женщинах, в новом кафтане или в иной причёске. Поводок, который был в твоих руках, Вики Уокер, выпал, но пока не успел ускользнуть слишком далеко. Возьмись за тот – напомни о себе, подёргай за нужные струны. Не нашего уговора ради, а потому, что войны не избежать. И в этой войне нам понадобятся все рычаги управления.       – Однажды я уже переписывалась с ним и это едва не стоило мне отношений с вашим…       – Всё, о чём Люций не узнает, отношениям не повредит.       – Так он узнает!       – Так ты не рассказывай!       – Ха! Значит позднее узнает. И не от меня, а от кого-то другого, что гораздо хуже! К тому же, - пробурчали в завершении, - раньше я отправляла письма с птицей Бонта. А сейчас и писать некуда.       – Прелестно.       – «Прелестно»?       – Мгновение назад ты волновалась за свою любовную любовь и честность ваших отношений, а сейчас прикидываешь, как отправить весточку тому, кто запланировал стать главным злодеем пьесы.       – Я просто рассуждаю логически! – И ничего она не прикидывает, пусть не думает там себе.       – Допустим, я знаю, кому можно отправить послание, чтобы его передали «эгзульскому мессии».       – Кому?       – Выпей.       – Блин! Что это даст? Не алкоголь, а письмо. Какой нам… вам от этого профит?       – Обаяние неопытности. Со временем у тебя это пройдёт. – Он встал, внезапно подавая руку. – Нет, танцевать мы не будем, - опережая мысли прозвучало в ответ. Вместо этого Непризнанную легонько потянули к ростовому зеркалу, чуть ли не по-отцовски водружая ладони на плечи. – Посмотри на себя и скажи, что, на твой взгляд, чувствует сейчас Мальбонте.       – М-м. Разочарование?       – Ещё?       – Гнев?       – И?       – Обиду.       – Всё вместе. Он чувствует себя отвергнутым и, сам того не желая, подпитывает свою ярость фактами из твоей новой жизни, облизанные прессой. Газеты он отбрасывает в стороны, чтобы не смотреть на тебя, но в его гарнизоне униженных и оскорблённых слухи – как ветер, и летают от уха до уха. И не захочет – услышит. Один обмусолит твою фигурку на фотографиях, другая – наряды, третий – жаркий поцелуй у алтаря. Ты сделала ему больно, но тебя нет рядом, чтобы выкрутить тебе локоток…       – Ай! – Оказывается, к этому спичу прилагалась наглядная демонстрация. И, слишком поздно сообразив, Вики вырвала руку обратно.       – Тебя нет рядом, чтобы скрутить тебе шею. – Пальцы касаются холки. – И нет рядом, чтобы поиметь силой. – Глядя на взъерошенную невестку, Сатана хмыкает, - пожалуйста, прекрати так громко думать, я не планировал визуализировать всё, что говорю. Уверен, сын справляется великолепно. Эта сфера его жизни никогда не требовала моего участия.       – Тогда зачем… Но её перебили, резко зажав рот. Чужое дыхание тут же разлилось над макушкой:       – Ты – наивна, раз продолжаешь считать себя «всего лишь Вики Уокер». Твоя недо-смерть зимой, все статьи о тебе, неудачная Инициация, свадьба и новая порция газетных сплетен соткали из тебя образ. Теперь ты – лицо узаконенного мятежа. Революционер без крови. Рупор перемен, если хочешь. Там, где к собранию ни призовут ни монарх, ни советник, можешь появляться ты, и тебя будут слушать люди, которым обрыдли закостеневшие законы, но которые не готовы превращать реформы репрессии. Ты – живое доказательство фразы «Так можно было», и эта простая мысль полностью противоречит тому, что полгода сеял Мальбонте, с пеной на губах романтизируя войну, как единственный вариант новой жизни. – Распахнув глазищи, Непризнанная было трепыхнулась, но передумала и стала жадно ловить каждое слово. – Как бы зелен не казался этот пацан, в его приспешниках есть умники, которые понимают всю силу твоего потенциального влияния на толпу. Поэтому ему отдадут письмо, не уведомляя прессу, а в письме ты напомнишь о себе. Дальше – сплошные свежесть чувств и водопад эмоций. Или как там говорят: «От любви до ненависти?». В обратную сторону работает не хуже. Сегодняшний наряд Вики Уокер наглядно показал, что чего-то хотеть ждать можно, прожив и сотни жизней, и через добрую тысячу лет. «Верно, Лилит?».       – Ф-фр! – Отчаянно и безрезультатно прошипели в ладонь.       – Не дёргайся, не прибью. Вы, Уокеры, живучие. – Неистребимые, словно тополиный пух. Который ты вроде бы вымел, а через час он снова оседает по углам и щерится стеклянным взором. – Ты делила с ним постель? Не смотри так, уже вижу, что не делила. Оно и к лучшему. Недоступная, чужая жёнушка того, кого записал в главные враги? – Тут и у кастрата свежие яйца вырастут. – Отменная почва для удобрений. Мысль, что заведёт мёртвого. Наскучишь Люцию, помяни моё слово и выскочи замуж за кого-нибудь другого, и тогда он землю жрать станет, пока не доберётся до твоих ног, чтобы проглотить те целиком.       – Рррр-р! – Где-то там, под ладонью, его явственно укусили.       – Ты, девочка, красивая и смелая. – Глупая. Но это – синонимы. И всегда проходит с вечностью. – Увидев послание от своего самого большого разочарования, Бонт будет очарован. Не тобой, моментом. Ты теперь его та самая экс-возлюбленная, на которую будут равнять прочих. И если ты сама ему написала, пусть трижды проклиная и обвиняя в разрушенном Капитуле, значит не можешь его забыть. Сейчас ты можешь отправить ему даже платок, в который сморкалась, он и в том увидит огромный такой знак неравнодушия.       – Агррх! – Финальный аккордом рявкнула Вики, и рука, наконец, исчезла. Она потёрла смятый рот, - смска от бывшей.       – Что? – Это ей показалось, или Сатана действительно поднял над её макушкой два пальца вверх, изображая рога?       – Ночная смска от бывшей. – Виктория проморгалась, не став уточнять, что свела весь смысл Сатанинской мудрости к краткому и ясному постулату Земли. – Я – его Главная Бывшая, любое внимание от меня, даже негативное, прежде всего внимание. – И как он вообще мог подумать, что она спала с Бонтом?! Уму непостижимо. «Я вообще ни с кем не успела не то, что переспать, а на свидание сходить, потому что меня переехал поезд по имени Люцифер».       – Похвальная ретивость от моего сына.       – Я ничего не произносила.       – Зато вспоминала.       – Так прекратите заглядывать в мою голову!       – Рад бы, но это то, что мне неподвластно, и ты об этом знаешь. Поэтому лучше расскажи мне сама, откуда у тебя этот сюртук, и что ещё прилагалось к нему комплектом. – Король вернулся в кресло и выжидательно сложил ладони под подбородком. Ни дать, ни взять – ласковый пастырь на исповеди. Девица зыркнула на лунные часы, что-то мявкнула и приземлилась на стул:       – Ладно. Будь по-вашему! – Выбор не велик. Раз Сатана хочет знать о записях Лилит и драконьей кладке, спрятать память не получится. В отличии от Огненного ножа, переданного матери, чью голову не вскрыть, дневники всегда находились при Виктории. Захочет – докопается. – Пару недель назад я пошла в здешнюю библиотеку… Сначала его невестка сидела, гудела, лихорадочно жестикулировала, а потом и вовсе подскочила с кресла. «Шило у тебя там что ли?», - из вежливости – не чужая всё ж! – Сатана пытался вслушиваться и всматриваться во всё, что она живописует, но слова ускользали под динамикой её прыжков, пасов и телодвижений. Он вынужден признать, в его кабинете уже давно не мельтешили с такой скоростью. С тех самых пор, как сын притащил сюда кобылу Апокалипсиса, а она возьми и роди прямо на ковре. Руками Уокер-младшая стала обрисовывать некие невидимые столбы, и так как звук её назойливого голоса давно перестал долетать до монарших ушей, Милорд понятия не имел, что она изображает и о чём рассказывает. «Но посмотреть интересно, продолжай», - в не-своём камзоле, с этим платком, повязанным на голову, каждый раз, когда её раскрасневшееся от Глифта и объяснений лицо исчезало из фокуса, силуэт в помещении напоминал совсем иную женщину – такую же молодую, как девица перед взором. Всегда молодую – другой он её не знал. Теперь Виктория показывает то, что можно окрестить сбором урожая, и в голове мгновенно возникает образ Лилит с огромной корзиной. В королевский сад и обратно она левитировала ту чарами. Яблоки зрели так себе, сразу висели прошлогодними, но она всё равно их собирала, сама несла на кухню. А ещё ему, сюда, в этот кабинет.       – Они гнилые, - сморщенная кожура, тёмное пятно на боку. Сатана не смотрит на жену, занятый бумагами. Видит только руки в окантовке стола – на тот она водрузила блюдо.       – Так не кусай там, где сгнило. – Обычно три. Реже – четыре. Угощение с присказкой «Если черви позарились, значит яблоки спелые».       Ему кажется, она могла быть в этом камзоле. Зимой – в тёплом платье: шифон в несколько слоёв, оторочка мехом. Контраст лёгкой ткани и густой звериной шкуры всегда притягателен. Нежная плоть и, вдруг, какие-то кусты.       – Может мне вам попкорн принести?! – Не в первый раз гаркнула Вики. Она давно перестала крутиться ужом на сковородке и теперь просто стояла, рассматривая задумчивое, странно мечтательное выражение на лице собеседника. – Скажите честно, вы меня вообще слушали?       – Самым внимательным образом. – В пол-уха. Слушал и всё чётче осознавал: если даже его затопило приятной ностальгией от костюмированной встречи, то с Бонтом и подавно случится непредвиденная Виктория Уокер. Согласись та ему написать.

***

      Его дракона зовут Арго. А Маль, стало быть, аргонавт, что летит за золотым руном. Тварь не самая сильная, не самая крупная, не самая везучая, но есть у Арго достоинство, которое затмевает недостатки – он юркий и вертлявый, и даже внешне больше смахивает на длинную земляную змею, чем на крылатую машину. Значит легко укроется там, где нет ни скал, ни водоёмов, ни лесов. Там, где вообще ничего нет. В Пустошах. Что-то, впрочем, тут всё-таки имелось. Рассмотреть рудники, подсвеченные тусклыми факелами, Бонт мог с высоты птичьего полёта. Худо-бедно у каждой такой «дыры» высилось нечто вроде плáца и пары длинных сооружений – одно для ночлега, второе – вместо склада. «Где только не живут, мастер», - в голове зазвучал голос Айши. Она ведь родилась в здешних краях, неподалёку, в Ци́бии. Не в городах, а в самом занюханном селе у границы, за которой лишь мёртвая земля: чёрно-серая, поддёрнутая артрозом огненного мха – ничего другого в Пустошах не вырастает. Главное развлечение – песчаные вихри. Только песок тут не жёлтый и не тёплый. Колючая грязная пыль. Засохшая лепёшка с чужого сапога. От постоянных ветрóв ту закручивает в воронки и разносит смерчами по округе.       – В детстве мы забирались на пустошные рифы и делали ставки, чей ветроворóт продержится дольше. – Она мрачно уставилась в угол его спальни, словно там вот-вот зародится очередной микро-Апокалипсис. – Потому что больше там делать нечего – жри песок да собой торгуй.       – А ты… - Мальбонте ужасно смутился, прикусывая язык, - тысобойторговала? – Но промолчать уже не мог, вот и выпалил скороговоркой.       – Телом что ли? – Брови Айши удивлённо поползли вверх. – Эй, ревнивец, я училась делать в людях новые дырки, а не свои подставлять! Тоже своего рода торговля. Его фаворитка не продавала тело, но предлагала услуги телохранителя. Потому что «всегда сыщется тот, кто что-то забыл в Пустошах». А такие, как Айша, и с десяток проверенных путей знают, и выжженных земель не боятся.       – Чего бояться, когда выросла по соседству? – Она пожала плечами и сверила свою, нарисованную от руки карту, с имперской. – Вот сюда не суйся, молю!       – Почему? – Маль интересуется с деланным равнодушием. Ему нравится тот бесстрашный образ в её хорошенькой головке, которым она его заклеймила.       – От сих до сих, - ногтем Айша чертит внушительный периметр, - сплошь лютые и гиблые места. Там много низших, которые никогда не выбирались из Пустошей. Одно слово – дикари! – Она выпучила и без того огромные глазищи, - живут, плодятся и мрут по своим варварским законам. Не ходи, прошу. Не ходи, миленький!       В ту сторону Бонту не с руки. Она – противоположна его маршруту. Но в нём просыпается ребяческий, задорный интерес и он делает круг «почёта» верхом на Арго. Не видно ни зги, не мелькает ни костерка, ни огонька, зато разит дымом. А главное – пахнет ночью, пропитанной им, человеком. В подобных сказаниях одиноких путников вечно поджидает нечто ужасное: в лучшем случае – готовое лишить конечностей, в худшем – желающее намотать кишки на колодезный вóрот. Но у Маля пепел на губах и улыбка сытого, спокойного мужчины – он опаснее любой своры, осевшей на этих землях. Когда он спешивается в отдалении от рудника, он хлопает Арго по запылённому крылу – обычно коричневому, а теперь просто серому.       – Лети, дурень, проваливай. Твоя миссия закончена. Ускорение ради Бонт несильно огревает животину импульсом. Если оставить дракона, его растерзают бесы, раззаки или какая иная «фауна», считающая себя местными царьками.       – Слишком мудрёно. – Слушая итоговую расстановку Саферия, Маль недовольно кривит губой.       – Мы будем иметь дело с тем, для кого не существует формулировки «Слишком мудрёно». Наш единственный вариант – это быть везде, всем и сразу. Только тогда у нас может полу…       – Ты повторяешься, наместник.       – Он прав. – Голос внезапно подаёт Фарисей. – У нас нет военного преимущества. Даже если наши войска больше регулярной армии, они плохо обучены и слабы́ в открытом бою. На одного вражеского офицера придётся сотня твоих крестьянских сыновей, чудотворец, и, будем честны, скорее всего каждый из них сложит голову, а противник – даже не запыхается. – Слепым взором пилигрим прожигает двери полуразрушенной залы, которую они использовали для собраний. – Внезапность нам тоже не помощница. По крайней мере в одиночку. Мало просто проникнуть в город хитростью, нужно заставить поверить, что ты и твои люди сейчас совсем в ином месте.       В иных местах. От гнилостного вкуса настоя спорыньи сжимает желудок. И Бонт вынужден сцепить зубы, лишь бы не запачкать свои потасканные, худые сапоги рвотой. Это вынужденная мера, а уродство временно. Фарисей даст ему противоядие, когда они встретятся. Лицо обдаёт огнём, будто под кожей сотни крошечных паразитов и каждый норовит разъесть нос, щёки, подбородок. Агония коротка, но мучительна. Он старается ни к чему не прикасаться, чтобы не чувствовать, как вздымаются бугры и язвы.       – Спорынья и магия, - на удивление точно пилигрим опускает склянку в его ладонь. – Покроешься наростами, которых от укусов субантр не отличить.       – Я думал, субантры сжирают своих жертв мгновенно.       – Блаженные чудачества, они сжирают несчастных целиком только с голодухи! – Фарисей всплеснул руками, мол, всем известно, куда впадают реки и как устроена пищеварительная цепочка этих тварей. – Сытая субантра будет поддерживать жизнь в своей добыче столько, сколько сможет. Падалью они не питаются.       – А поддерживать жизнь – это?       – Откусывать куски от мягких тканей. Лицо, бока, ягодицы, икры ног – обычно они начинают с этого. А чтобы «ужин» не подгнил раньше времени, субантры тут же впрыскивают в тело секрет, который ускоряет регенерацию. Но… как бы это выразиться?.. Без особого изящества.       Земля вокруг обрастает клыками, яд насилует кожу, а крылья тяжело волочат его вперёд. Сейчас они тёмные, демонические, а трансфигурационный кулон надёжно вшит в потайной пояс.       – Кто таков?! – Бессмертный за мерцающей сферой похож на рябь на воде. То ли в чарах дело, то ли Маля накрыло болевым шоком и он почти ослеп.       – Ну какой из меня актёр, чертёнок?! – В своей спальне он ходит цербером из угла в угол, лишь иногда посматривая на Айшу в рассветных лучах.       – Самый лучший. – Знала б эта девчонка, как изумительна голой на белых простынях, она б не одевалась. – Ты не играй, мастер, а живи. Будет больно – кричи! Одиноко – плачь!       Голос охранника звенит металлом:       – Я спрашиваю, кто таков?! – Купол сферы качнулся, являя магический огонь. – Медузья горгона, раненный! Бессмертный! За энергетической ряской мигом воцаряется суета. Рядом с дежурным вырастают ещё две фигуры, о чём-то шепчутся. А, спустя паузу принимают решение, втроём открывая проход внутрь сферы.       – Тащи его! Сюда тащи!       – Субантры?       – Да кто ж ещё? Эк пожрали парня…       – Смердящие мрази, будь им пусто! Каждое слово Бонт улавливал, но не понимал смысла. От жуткого ощущения, что его кожа ему отныне не принадлежат, он впал в ступор и с ужасом думал: вдруг он ошибся, делая ставки на Фарисей? Вдруг пилигрим – предатель и двойной агент, который втёрся в доверие и решил устранить главную фигуру до того, как начнётся шахматная партия? Сейчас, корчась от боли, мужчине кажется, умирать, должно быть, похоже: ты вроде видишь тех, кто тебя окружил, но смотришь на происходящее со стороны, покинув границы собственного тела.       – Эй, пацан! – Большая ладонь вмазывает пощёчину. Трезвит. – Говорить можешь?       – Бедолага. Если выживет, скитаться ему по блядушникам до конца вечности. На такого теперь ни одна… Кто-то внутри решительно возражает «Айша будет любить меня, даже если Фарисей – подлец и я останусь куском мяса!». Вместе с этим голосом возвращается чувствительность. Кровь под ногтями – он впился в руки до красных борозд. Пыль в носу – пока валялся на земле, надышался до удушья. Багровые язвы на лице – вишенка на торте.       – Могу. – Его девчонка была права, играть не пришлось. По изувеченному лицу текли слёзы. Голос казался сиплым, сломленным. Им он озвучивает заранее спланированную ложь. – Я из Ци́бии. Пять дней, как покинул вотчину. А позавчера попал в окружение субантр. Как выбрался, не помню…       – Просто дурачок? Или охотник за живым товаром? – Пожилой демон – седой и складный, похожий на сказителя с площадей, - не дожидаясь ответа, полез Малю в карманы. Там, в сюртуке, пошитом по местной моде, припрятаны обломки чёртовых пальцев. – Ах вот оно что!.. – Мужчина присвистнул, задумчиво дёргая себя за бороду. – Лёгких денег захотел, собиратель реликтов?!       – Отпустите, а… - в ответ старательно делает жалобные глазки, - заберите себе и отпустите, я в Арти́кулу вернусь и сюда больше не сунусь.       – Арти́кула, говоришь? Мрачное поселение, нищее. – Бородатый что-то прикидывает, всматриваясь в покалеченного идиота. – Оклемаешься через год-другой и снова захочешь больших красивых ливров. Не пойдёт, парень. Не тот это рудник, чтобы рассчитывать на милости.       – А чей… - когда они с Айшей репетировали этот разговор, она хохотала, говорила, тут следует выдыхать с затаённой надеждой и вящим страхом одновременно, однако сейчас Бонту не требуется ни того, ни другого – он и без того липкий от паники, не перепутал ли место назначения, - чей это рудник?       – Рудник главного царского казначея, господина Мамона. Слышал о таком? – Бородач хмыкает без особой издёвки, как, иногда, хмыкают люди, которые просто следуют правилам. – Тебе следовало «погибать» миль на семьдесят восточнее. Там меньше чтут законы Нижнего мира, парень.       – Может, эта… - тот, что стоял в дозоре, мнётся – он тоже бородатый, но существенно моложе своего начальника. – Отпустим и не будем возиться, шеф?       – Толку-то? Сменит мухомор по весне пятна, но останется мухомором! – Крякает старший. – Пусть в столице выясняют, где он такие залежи чёртовых пальцев отыскал. Не нашего оно ума дело. Отведи нарушителя в житную, рожу ему промой и запри, Абракас. Отправим его в Чертог с первым же караваном.       – Слушаюсь! – Отрапортовал тот, кого окрестили Абракасом.       – Не трясись ты так, - местный босс помог поднять Бонта с земли, - за реликты не казнят. Отсидишь, сколько положено, заодно и поумнеешь. Тебе, парень, с добычей, вижу, свезло, зато с удачей – не попёрло. И, ловко стягивая золотыми путами крылья и руки Маля, он толкнул того по направлению к зданию. Через пару недель в Чертог отправится партия карбона, в одной из этих телег они смогут конвоировать нарушителя. Здесь, в Пустошах, таких дурачков в достатке, и все откупится предлагают, словно им законы не писаны. Но кое-какой порядок всё-таки есть, и правом его наводить наделили начальников шахт и рудников. Они – единственные, кто пытаются жить по-людски в местах, где людям жить заказано. Ископаемую добычу повезут прямиком в верфи. Карбон – единственное сырьё, способное превратить деревянную резь кораблей в быстроходные парусники. Он – сердце морской навигации и топливо любого из судов – от рыбацкого траулера до роскошного галеона. Там же, на пристанях, стоит и префектура, куда они сдают пойманных нарушителей. И всё пройдёт, как всегда. Всё будет, как обычно. Просто местный шеф не догадывается, пойманный преступник не разделяет его взглядов на удачу. Бонт уверен, нынче удача у него в любовницах.

***

      Чертог укутался в ночь и теперь стоял чуть менее недомытым и чуть более опасным. Островки факелов и фонарей попадались лишь на центральных улицах, а в проулках безраздельно царствовало «хоть глаз выколи». Тем не менее, город жил, бурлил, кишел, совокуплялся и не собирался засыпать. В самой верхотуре пролетали драконьи дилижансы, чуть ниже них – редкие, крылатые путники, а по трактам то и дело сновали извозчики. Мало ли какому нерасторопному господину может понадобиться срочно уехать из подозрительного места, от лихой компании, а тут – их кэб. Каретой Виктория не воспользовалась. От Наги́ры она слышала, что высшие демоны берут на ярмарке паланки́ны – наглухо крытые переноски с четырьмя крепкими ребятами, которые и вопросов лишних не зададут, и охраной побудут при случае. А когда снаружи вовсю разгулялся тёплый, пьяный дождь, своему выбору девушка порадовалась.       Прибыв на городскую площадь, Непризнанная растерялась. Никаких ориентиров чёрт по имени И ей не дал, а искать его в гуще людей и нелюдей было нереально. Вопреки ожиданиям, торговля в десять вечера всё ещё шла бойко, лавки с шатрами стояли пузатыми и открытыми, а народ то и дело сновал туда-сюда. Соблюдая приличия, она походила у ограждения, воздвигнутого вокруг Огненной Бездны, внимательно рассматривая и чертей, попадавшихся на пути, и ковку, иллюстрирующую Круги Ада, лишь потом окончательно сдалась. Нет, так они не встретятся. Уокер – в плотной мантии с капюшоном, а чёрт по имени И с расстояния десятка фунтов неотличим от других сородичей. Нужно что-то придумать. «Так-так-так, что это у нас?.. – В отдалении, среди лабазов, девушка заметила лоток с большим скоплением низших. Туда и направилась. – Если кто-то будет знать, где мне найти И, то его же собратья».       – Мускусные крысы! Отменные мускусные крысы из королевских подвалов! – Верещала торговка-демоница за своим прилавком. – Муженёк мой крысоловом при дворе ходит, это всем известно, поэтому Оринда врать не станет! «Пусть это будет фигура речи… пусть это будет фигура речи… - взмолилась Вики. Но никакой фигурой речи, конечно, не пахло, а пахло палёной шерстью и кровью – на металлических решётках жаровен коптились освежёванные, крысиные тушки ростом с кошку. – Если её муж и впрямь крысолов, ему надо выдавать премию, - передёрнуло Непризнанную. Ещё ни разу она не сталкивалась во дворце с грызунами. – Сведи меня судьба с такого размера тварью, я бы впала в кому, в состояние кататонии. Заработала бы инфаркт Миокарда. Во-о-от такой вот рубец!».       – Нешто за крысой, милочка? – Удивилась демоница. – Товар хорош, но всё ж не в нашем, Бессмертном, вкусе.       – Нет, благодарю, - Вики задержала дыхание и вспомнила, что советовала ей приставленная соглядатаем Наги́ра: «Когда чего-то хотите от простолюдинов, говорите с ними коротко, по делу. Знают они вас или не знают, совсем неважно. Люди должны понимать по тону вашего голоса, что имеют дело с Высшим. Уйдёте в вежливые реверансы своей современности, они решат, что перед ними недотёпа». – Я ищу чёрта по имени И. Он вам знаком?       – А чёрт его знает, чёрта этого. Может и знаком, - хмыкнула тётка, моментально теряя интерес. – Тут чертей, как говна.       – Ну, может…       – Мускусные крысы! Отменные мускусные крысы из королевских подвалов! – Торговка уже не слушала, оглашая окрестности зычным воплем. «Ладно, леди Наги́ра, а теперь я сделаю по-своему!», - мысленно рявкнула Непризнанная и загородила продавщице обзор.       – Мы с вами как-то неправильно начали знакомство, миссис, - капюшон ей до носа, но она обнажает свои роскошные американские зубы, в которые Пол Уокер вложил три зарплаты и одну краткосрочную ссуду, когда тем потребовались брекеты. – Спасите меня, прошу вас. Я почти уверена, на этом базаре не сыскать никого глазастее и наблюдательнее. Оринда фыркнула, но от блондинки не укрылась затаённая гордость.       – Тоже правда. Глаз у меня – алмаз. Могу по фасовке определить число тушек в мешке! – Женщина понизила голос, - и то, что к дочке ювелира на другой стороне улицы по понедельникам и средам захаживает скорняк, а по вторникам и четвергам – конюх из царских конюшен, лично видела.       – Вы мне посланы судьбой! – Это вам не играть надменную ледышку, которой Уокер отродясь не являлась. Тут и роль, и текст, и костюмчик по фигуре. Студентка вспоминает пышнотелую бабку-коменданта по фамилии Камáрро, приставленную к общаге Принстона за его бывшие, настоящие и будущие грехи, и уже знает, как действовать. Доподлинно о Луизе Камáрро было известно лишь два факта – она выросла в Коста-Рике, она двадцать четыре на семь ненавидит весь род человеческий. Но, однажды, Виктория смогла выяснять третий, уникальный инсайт – на своём посту миссис Камáрро скучно до дури. И только хорошая история способна развеять её тоску.       – Так что у тебя случилось, милочка? – Торговка смахнула отрубленные крысиные хвосты с разделочного стола, упирая в тот локти.       – Понимаете, - пришлось подавить желание продемонстрировать королевский ужин, - у моей подруги муженёк – мореплаватель… годами в море, вот она и затосковала по любовным страстям. А тут этот парнишка… - сбивчиво, но беззаветно, врала Вики, - …курьер в какой-то здешней конторе. Ну и нагуляла ребёнка!       – Приплод травить вздумала?! – Продавщица ахнула, пýча и без того круглые глаза. – Такому сатаненеугодному делу я помогать не…       – Родился уже пацан, это вы зря! – Она успела забыть, как дурно в Империи относятся к абортам. Святость жизни не была здесь пустым звуком. – Только папаша его, который в моряках бегает, посчитал один плюс один и понял, никакой он ему не отец. И теперь хочет расторгнуть с женой брачный союз. Да вот беда, подруга моя – малограмотна и идти ей некуда. Сами знаете, таким одна дорога – в бордель. – Виктория нагнала в голос слезливости, - затерзают её там, а сынишку отберут и что похуже с ним сделают. Может колдунам продадут или в курильни. Или вырастят для господских извращённых утех. Уши у торговки порозовели, щёки заалели, а рот приоткрылся:       – Ужасы какие говоришь, но что есть, то есть! – Она пожевала губой, - не дело это, конечно, без отца расти… А чем чёрт ей поможет?       – Зелье любовное обещал достать, чтоб муженька намертво привязало.       – Ну эти, да, что угодно достанут… - протянула женщина. – И запрещённое, и не очень. Ладно! Как хоть выглядит он, чёрт этот?       – Как чёрт, - не нашлась, что добавить Уокер. И вдруг озарённо хлопнула в ладоши, - он в штанах с ремнём, а на ремне яркая такая, золотистая пряжка!       – Ну так бы сразу и сказала! Знаю я эту погань, вечно у меня хвосты и шкуры ворует! – Запричитала базарная кумушка. – Хотя они все такие – одним миром мазанные. Я тебе так скажу, если что-то где-то плохо лежит, то у чёрта уже глаз блестит!       – А искать его где? – Виктория вернула разговор в нужное русло.       – Знамо где! Он, если не при хозяине своём на посылках, то ошивается в «Братьях и сёстрах». Это бордель такой через шесть кварталов отседова. Видать неспроста ты сегодня, милочка, бардак вспоминала, сама судьба-тропинка тебя туда ведёт…       Шторы общественного паланкина качнулись, заставляя Уокер выныривать из размышлений. Прежде, чем добраться до хорошо известного ей публичного дома, она решила дождаться встречи, намеченной на одиннадцать.       – Ну и ночка, - по-пёсьи отряхивая крылья от жирных, маслянистых капель, мужчина забрался внутрь паланкина. – Здравствуйте, Её Высочество Виктория Уокер из Чертога.       – А я думала, для вас я останусь Вики Уокер из Голливуда.       – Я тоже на это рассчитывал, - грустно улыбнулся Волак, пока не рассмотрел её в полутьме и не присвистнул, - мне уже опасаться за эскадры в нашей гавани?       – Пока нет. Но ночь темна и полна ужасов! – Девушка живописала самую зверскую мордашку. – «Ты».       – М-м-м? – Он принялся педантично, с какой-то, не снившейся даже Дино скрупулёзностью, просушивать манжеты мокрой рубашки.       – Мы договаривались, что тет-а-тет мы будем на «ты».       – Это было до того, как вы, Принцесса, поспешно оккупировали дворец в новом статусе.       – И что это меняет?       – Хм, - с магией капитан закончил и теперь не без удовольствия откинулся на сидушках. – Буквально всё.       – Тогда, Волак, сын Азазеля, - она припомнила всех тех чванливых дам, которых было слишком много за минувшие дни, и изобразила гнусавое высокомерие, - я воспользуюсь своим новым статусом и прикажу – обращайся ко мне на «ты». В ответ искренне хохотнули:       – Браво, Вики Уокер из Голливуда! – Он, очевидно, узнал этот прононс деланной аристократии. – Тебе совершенно не идёт, значит ты прекрасно их спародировала.       – Видела тебя на свадьбе, пыталась подойти и поздороваться, но, кажется, мне мешало метров десять платья. – В кокетливую игру Непризнанная не играет, не старается. Просто довольствуется встречей с маломальским знакомым, который к ней расположен. Да, расположение сомнительное, потому что сказать, что Волак – простой парень, можно только сослепу и сдуру, но девушка сейчас порадуется даже мнимому радушию. И на той стороне паланкина это словно чувствуют:       – Скажи, Вики Уокер из Голливуда, ты в порядке?       – Конечно я в порядке, - удивились в ответ.       – Знаешь, как-то раз, когда моя пассия рассталась со мной голубиной почтой прямо в море, я тоже был в порядке. Напился до беспамятства и всем рассказывал, как мне плевать. В первую же стоянку на Островах Презрения переспал с шестью женщинами за два дня и до сих пор не готов утверждать, что все они были одного с нами вида. Потом чуть не спалил паруса чёрной магией, избил матроса до беспамятства и сломал старпому нос, когда тот пытался меня угомонить. Но. Я всё ещё был в порядке. Виктория распахнула глаза:       – Что ж, будем считать, твой внутренний морской волк очень хотел крикнуть своё «Ауф». Наверное, он не слишком понял смысл шутки, но улыбнулся с профессиональностью сердцееда и покрутил головой, словно впервые соображая, где они.       – А почему паланкин?       – О, эта история достойна отдельной серии на HBO.       – И я её определённо заслужил, - мужчина откинулся на подушки, - иначе ты сбежишь от меня раньше, чем пробьёт полночь, Синдерелла, и никаких башмаков на главной лестнице.       – А меня сегодня покусала Шахерезада, Волак, и от истории тебе не отделаться, - подмигнули в ответ. – В тридевятом царстве, в тридесятом государстве к безродной принцессе без дому и племени была приставлена дуэнья. По задумке режиссёра, конечно, плохая, которую обязали стучать на свою подопечную тамошним королю и королевичу. Но что-то пошло не так и дуэнье принцесса оказалась по нраву, потому что у обеих он – не кроткий.       – Продолжай. Не останавливайся. – Он хмыкнул, стараясь скрыть хрипотцу голоса. – Если эта история включает в себя литры массажного масла и совместное посещение бань принцессой и дуэньей, я сильный и справлюсь с этим испытанием.       – У нас сериал с рейтингом шесть плюс. Дуэнья и принцесса шастают по вдовьим салонам и создают почву для пересудов.       – Так это про ту самую принцессу ходят слухи, что она покусала тётку Астарту до очередного помутнения?       – Какая ложь! – Театрально возмутилась Вики, - это она меня тяпнула. Когтями. У меня и шрам был, - девушка вытянула вперёд ладонь, забывая про давно завершённую регенерацию, - слово Локсли! Руку по-джентльменски перехватили:       – Тут? – Шероховатый палец прочертил линию по коже.       – Правее.       – Здесь?       – Выше.       – Вики Уокер из Голливуда, если я пойду выше, я доберусь до локтя и передумаю останавливаться. – Он невесомо коснулся губами её ладони и мгновенно разжал пальцы. – Полагаю, дуэнья сообщила принцессе, что безликие паланкины – транспорт знатных дам для встреч с любовниками.       – Полагаю, тебе это льстит.       – Честно говоря, охренеть как. – Просияли на той стороне экипажа. – Клянусь, на этом с дискредитацией закончено. Перейдём к делу. Виктория кивнула. Её всё устраивало. Больше того – ей всё понравилось. «А ты входишь во вкус царепридворного мироустройства, - съехидничали внутри. – Волак – мой человек, значит чем-то я обязана его радовать!», - парировала она.       – В письме с местом встречи ты сказал, что судьба всех ваз мира, про которые я так желала знать, отныне будет в моих руках.       – Слегка приукрасил, - Волак закопался в кожаном рюкзаке, - но у меня высочайший уровень конкуренции, я обязан изворачиваться в своих формулировках..       – Ох уж эти мужчины…       – Прежде, чем судить, Вики Уокер из Голливуда, добавь мне плюсиков в карму и прими подарок. Я явился не с пустыми руками.       – Книга? – Перед ней здоровенный, явно древний фолиант.       – Первое издание. Джованни Мирандола, «Речь о человеческом достоинстве», итальянский философ вашей эпохи Возрождения. – Ничем не украшенное, напоминающее самого Волака сейчас, чтиво оказывается на коленях у блондинки. – Он тоже был своего рода из Голливуда. В те, в Средние века. Но его, в отличии от Виктории, совершенно не хотелось раздеть. Даже взглядом.

***

      Она как будто бы жива на этом побережье, пропахшем солью и водорослями. На коже – загар, в небе – закат бликами. Красный, малиновый, опасный – оттенки, которые нравятся. По телу приятная истома, а от солнечных ванн глянцево-умытое ощущение, словно тебя насухо растёрли. В летнем доме, арендованном на выходные, просторно и богато. У неё, само собой, отдельная комната и трюмо с большущим зеркалом. Заселившись, она сразу выставила на полку массивный сундук с драгоценностями, а сейчас заглядывает внутрь – ищет что-то, что произведёт впечатление. Впрочем, ищет недолго. Почти сразу чувствует дыхание за спиной и впервые осознаёт – цацки лишние, она уже произвела впечатление.       – Ты загорела.       – А ты не пошёл на пляж. – Ладонь Люцифера скользит по её позвонкам, заставляя даже крылья покрываться мурашками. В отражении, обрамлённом тяжёлой рамой, он сумрачно красивый. И ей хочется заорать «Выкуси!», едва очередная волна понимания обдаёт брызгами – на этот уикенд он принадлежит только ей.       – Были дела. – Демон хрипл до утробы. Проникает наждаком в организм, бежит по венам, заставляет кровь густеть и покрываться накипью.       – И чем, скажи на милость, ты был занят? – Ости знает, он её хочет. Прямо сейчас хочет. Может быть, даже у трюмо. На нём никакой рубашки, только лёгкие, летние штаны, сидящие на косточках так низко, что видно убегающую от пупка дорожку волос. Вместо ответа Люций откинул девушке волосы, склонил голову и провёл носом от уха до плеча:       – Дрочил. – Самым серьёзным тоном. «Какого ляда ты портишь Мой Счастливый Момент своими шуточками?!», - она бы рявкнула, но он целует её шею, и ей хочется быть роскошной. Она сама выставила себе это условие, а Люцифер… что ж, сын Сатаны всегда был не равнодушен к роскоши. Статусное, дорогое, в упаковке. Без всяких скидок по пятницам. Люций – из тех мужчин, кто выберет пиджак менее подходящего кроя, стой тот больше, чем идеально пошитый экземпляр.       – Как обычно, на собственное отражение? – Хмыкнула демоница.       – Да, - в зеркале расцветает его улыбка – странная, местами искренняя. – Но ты не переживай, гусыня, я уже отмыл то стекло.       – Я тебе не гусыня! – Он её много лет так не называл, а сейчас, зачем-то, вспомнил. Хотя осведомлён, Ости ненавидит это прозвище. Тайное, не озвученное другим, но адресующее её в те времена, когда она была толстой, неуклюжей дочкой новоиспечённых нуворишей, которых за глаза крестили деревенщинами. – Так что завали, сын Сатаны, иначе… - в развороте, в коконе чужого желания, в этом пьянящем курортном городишке она подумывает прописать пощёчину, но сталкивается с его лицом, блеском радужек и мигом теряет весь запал – его даже не ударить нормально, от души, потому что сочтут надругательством над культурным достоянием и в мародёры запишут.       – Иначе?.. – Женское запястье Люцифер сжал в руке, а бёдрами ощутимо вдвинул демоницу в трюмо, заставляя мебель застонать каждым ящиком. – Найдёшь себе другого ёбаря?       – Кто знает, кто знает…       – Заранее желаю ему сдохнуть. – Он послал подруге улыбку маньяка-убийцы. – Потому что. Ты. Сумасшедше. Красива. Ости, дочь Зепара. И я тобой не делюсь.       Она как будто бы жива на этом побережье, пропахшем солью и водорослями. Перво-наперво она видит драконов. Заводь, полную тварей. Юго-восточные драконы совсем не похожи на тех, что в чести в городах западнее. Они – тонкие, гибкие, изящные: напоминают огромных, морских змеев. И с удовольствием скручивают хвосты кольцами. Говорят, в отличии от своих собратьев, выращенных в курильнях гор, эти обожают пикировать в воду и способны нырнуть на глубину в несколько десятков метров. Отсюда и бирюзовая чешуя, конкурирующая с морем. Отец пытался усадить её на одного такого в детстве, но Ости капризничала и, в конце концов, разозлилась, устраивая форменную истерику. Все курортники Лита только и делали, что лезли на крылатых животных, а ей не нравилось быть, как все. Заниматься тем, что совсем не по статусу, не по-царски. Она бы промокла нарядным платьем, облепившем пухлое тельце, растрепалась косами и растеряла всю важность. Ровно такими – не важными – выглядели всадники верхом на драконах. Но ещё они выглядели счастливыми.       – Красиво тут, - присвистнул Дино, с интересом крутя головой. Волосы у него разлетелись от перемещения, а от влажности, не мешкая, начали виться. Не спасала и короткая стрижка, отныне только усугубляя сходство с херувимами, какими тех рисуют на обложках детских книг.       – Но не так красиво, как в библиотеке, да, Динозавр? – Не дожидаясь ответа, Ости направилась к променаду. Раскинувшийся от скалы до скалы, он напоминал древний, ископаемый язык. При свете дня – белый, а сейчас, в лучах солнца, почти упавшего в купюроприёмник горизонта, иссиня-розовый. – Пошеве… можешь побыстрее? Скоро стемнеет. Но ему слишком любопытно, чтобы торопиться. Сын Фенцио не был в подобных, неприлично тёплых местах, и выхватывает детали. Приморские города Верхнего мира – лубóчные, лишённые диковатости. А тут, в Лите, налепили всего и сразу, пропитав смердящими, прелыми ароматами. Тропические деревья – чёрные, песок – мучной, набережная – отливает перламутром, а ноги его спутницы – оливой. Засмотревшись на щиколотки, Дино не сразу сообразил – Ости шагала в чулках. Только когда идеально ровная линия шва в очередной раз скрылась под подолом юбки, он смутился, решил, это непрофессионально, а в их конкретном случае ещё и странно, и отвёл глаза. Так и шли – молча, друг за другом – знакомые незнакомцы. Потому что он понятия не имел, о чём с ней говорить, да и не хотелось. Молчание не раздражало, не рисовалось неловкостью. У них дела, чего тут обсуждать? Под крышей бельведера, в самом центре прогулочной набережной брюнетка, наконец, остановилась, и шикнула на стайку ребятни «Где ваши родители? Слили́сь, пока я не позвала префекта!».       – Ты и правда позовёшь гарду?       – Конечно нет. – Она не спешила с ответом. Дождалась, пока дети покинут беседку, показала белобрысой девчонке с хвостиком, прошипевшей ей в спину «Полукровка рогатая!», средний палец и только потом заговорила, - тут и префектуры нет. Или есть, но я понятия не имею, где она находится. Но шелупонь об этом не в курсе, пусть трепещет.       – Ладно, - он хлопнул себя по карманам, словно в тех что-то было. – Надевай кольцо, раз пришли.       – Оно на мне. – Средний палец снова взлетает вверх. И Ости не сдерживает ухмылки. – Прости, Диньдоний, это совпадение. С безымянного он просто свалится.       – Свалится, покатится, назад не вороти́тся… - взяв её руку в свои ладони, он бурчит при́сказку, засевшую с детства.       – Что ты сказал?       – Не знаю, не помню. Какой-то стишок.       – Нет, это не стих, - она сотни раз слышала строчки из уст áссы – привязчивые и терпкие, будто тёрн в мае, - это песня отвергнутой невесты, которая ушла в анахоретки. Баллада о рыцарях, кольцах и разбитых сердцах. – Ости стало смешно, - скажи, сын Фенцио, чего я о тебе не знаю, раз тебя укачивали такими колыбельными? Отвлёкшись, он вскидывает ясные, как небо, глаза и оказывается с демоницей нос к носу. А ещё улыбается – хорошо улыбается – широко, без стеснения.       – Ты ничего обо мне не знаешь. Вообще.       – Допустим. – Она дёрнула рукой в его ладонях. Не вырвала, а просто подвигала, напоминая о цели визита. А, может, скрывала стеснение. В сущности этот кучеряха прав – всё, что она слышала о сыне Фенцио, его семейном положении и вариативности прозвищ – она слышала от других и против своей воли. – Так что там с перстнем?       – Тебе нужно вспомнить самые хорошие моменты в этом городе. Те, которые сделали это место вашим. Никаких сложностей, отличная лётная погода. У дочери Зепара целый схрон разноцветных картинок в глубинах памяти. Часть – поблекла, другая – выцвела, третьи – почернели от утраты, но она всё равно их любит. Перебирает, как, порой, люди Земли пересматривают фотографии. Особенно те, что уже записались в старичьё, и всё, что им остаётся, это вспоминать себя молодыми и счастливыми. Где-то там. Когда-то до. Сильно раньше. Мокрые пятки, просоленные косы – подвижный нос, кривой оскал разбойника. Отец – единственный, кто умел хохотать носом. Выражать им с вагон и маленькую тележку своих настроений. Больше она таких носов не встречала. Мясистых, лихих, с улыбчивыми пóрами. За колоннами этого бельведера они находили гнездо пурпурного вýрду. Зепар сказал, трогать кутят нельзя. Во-первых, они – ядовиты, пока не вырастут, и тем самым защищаются от хищников и капризных принцесс вроде неё. Во-вторых, вýрду впитывают энергию, как губка: их мать вернётся к гнезду с добычей, но уже не подойдёт, бросит потомство, испугавшись чужеродной ауры. Она помнит, как уронила фруктовый шарик с парапета и развопилась. Есть не хотелось, хотелось ныть, как несправедлив мир, Лит и скользкие, поцелованные волнами перила. Отец купил ей чёртову дюжину фруктовых шариков взамен, все вкусы, которые были у лоточницы – толстой, тучной негритянки с бородавкой на щеке. Ости ничего не попробовала, но ещё с час без умолку трещала про бородавку: клякса с тремя белыми волосками, торчащими веером. В этой беседке она была и с Люцифером. Сосала у него тёмной, пьяной ночью так, словно между ног королевича выросло эскимо, способное спасти от жары. Зепар к тому моменту уже года три, как гнил в казематах, а небеса и не думали окрашиваться кроваво-красным. И Ости – не заболела и даже не умерла. Хотя после Трибунала ровно так и планировала. Дино закрыл глаза, представляя кольцо перед внутренним взором. Отец учил его, что зачарованную вещь нужно мысленно нарисовать в воображении, а затем разложить на составные. Этот принцип он перенял и с годами стал использовать всюду. Не только в чарах. Удерживая ладонь демоницы левой рукой, правой сын Фенцио нарисовал символ бесконечности и повёл двумя молитвенными пальцами в сторону, продолжая невидимую линию.       – Кто тебя обижал, Розмерта?! – Гаркнули в проёме бельведера.       – Вот эта рогатая гадина! – Писклявый голосок принадлежит уже знакомой девчонке с хвостиком.       – Прервалось, да?! – Зарычала демоница, переводя взгляд с Дино на незваных гостей. – Я их прикончу!       – Да я тебя сейчас сам прикончу, шалава! – Раздухарённый папаша в компании ещё одного рослого демона двинулся на студентов, обдавая запахом Глифта. – Копыта вырву и забью их… - куда именно можно вбить потенциальные копыта, мужик так и не придумал, поэтому просто проорал, - ишь, выискалась, полукровка! Бей их, Лекай! За считанные секунды до лобового столкновения сын Фенцио удержал Ости:       – Нам не нужны проблемы с местными, мы здесь по делу, приди в себя! И что-то в его голосе заставило брюнетку притормозить. Она дёрнула яростным подбородком, оценила расстояние до курортных забулдыг и вдруг схватила Дино за локоть:       – Летим! Летели, впрочем, недолго. У побережья Лита раскинулась каменная гряда, усеянная крабами, но и преследовать обидчицу дочурки перебравший папаша не собирался. Острастки ради повопил в след всякое, да и был таков.       – Мешок с дерьмом! Крысиный гнойник! Мещанское быдло! – Приземлившись, Ости не унималась. Щедро пополняя лексикон своего визави, она стояла на одном из валунов и посылала проклятья к берегу. – И личинку родили под стать – от горшка два вершка, а уже стучит предку!       – Нам лучше не ввязываться в неприятности. – Спокойно изрёк ангел, чем невероятно выбесил.       – Я наслышана, что это девиз всей твоей дурацкой вечности, святой Диноферий! Имя твоё уже святится в небесах?! Царствие твоё уже прибыло повсюду?!       – Нам лучше не ввязываться в неприятности там, где нет смысла ввязываться в неприятности. – Он пожал плечами и помахал у неё ладонью перед лицом, словно она – назойливая муха, смевшая жужжать.       – Не делай так у меня под носом! – Всё ещё в ярости, Ости впилась ему в запястье способным вскрывать вены маникюром.       – Не царапай меня. – Он ловко освободил руку, выкрутив её собственную ладонь. – Любовников царапать будешь.       – А ты не мечтай, тебе это не грозит. – Похолодела девица, с ужасом понимая, она только что напрочь растеряла весь свой аристократический лоск. И теперь, чтобы не случилось, этот белобрысый зайчишка с полутораметровой саженью в плечах уже никогда не будет видеть перед собой величественную и надменную Ости, дочь Зепара. И ему достались самые «сливки» – красные злые щёки, лихорадочный блеск в глазах, уродливая гримаса оскала. «Да и плевать!», - впервые пронеслось в сознании.       – Не претендую, уволь. – Ости не в его вкусе.       – Ладно. – Брюнетка тряхнула волосами, вызывая зависть. Они уже больше часа в Лите, а её причёска до сих пор не закрутилась в тугие спирали, оставаясь неприкосновенной для здешней влажности. – Мы выпустили пар. Давай продолжим!       – Демоница, - в голосе послышалась неясная тревога.       – Чего?       – Твой перстень.       – Да?       – Его нет на твоём пальце, Ости.

***

      У него испорченный вкус. Среди сонма танцующих шлюх он смотрит на одногрудую табáй. Девка извивается вдоль шеста лучше прочих, хоть и мечена. Убила, выходит, младенца, о чём прознали. Теперь коротает срок в борделе и без груди. Остальные – обычные. Голые, умасленные, худые, толстые. Папаша Балтазара предупреждал, этот «лесник» любит крепких, плотно сбитых девиц с мохнатой пиздой, вот они и подсуетились.       – Хороша-а-а! – Удар по заднице сотрясает филе ещё с полминуты. Лесной мануфактурщик из Верхнего мира не сводит с бёдер взора. Он пьян, однако всё ещё очень внимателен. Хотел попасть на приём к самомý Королю, но будет довольствоваться Принцем Ада. – У нас таких не найти, господа… Тощи́! А я, знаете, что думаю, господа, что лесному гиганту и женщины должны быть под стать… богатырские!       – Милорд, - с «лесным гигантом» прибыли сын и патрон из юристов. Первый – прыщавый задрот. Прикрылся одной из цветастых подушек, под которую сунул руку. Второй – лысый, жёлтый, небезопасный. Весь какой-то нездоровый, что сразу видно, протянет ещё с семь сотен тысяч лет. – Контракт у вас дельный, но по цене мы не сговоримся. Мой подопечный, господин Казаль…       – Это я! – Тут же поддакивает «лесник», вцепившийся в бёдра толстухи и усадивший ту на колени. – Покажи мне, что там у тебя… ну покажи… ну чего ты… Девчонка оказалась смышлёнее, чем Люцифер думал. Сразу сообразила, что ноги следует сжать, щеками раскраснеться, как последняя девственница Чертога, и ойкать на каждый щипок.       – Разве мы пришли сюда говорить о делах? – Царевич послал самый благодушный оскал. – Утром буду ждать вас во дворце, господа, а сейчас дайте показать вам всё гостеприимство нашей столицы.       – Гостепри-и-имно, - Казалю всё-таки свезло и свою мокрую руку он запускает промеж таких же потных ляжек и что-то там крутит, щупает. – Вы, Ваше Высочество, не слушайте моего хмыря на посылках, он ни в бабах, ни в напитках радостей не находит. Да, Артемиус?       – Так служба, господин, - кисло улыбнулся Артемиус.       – Может вам мальчиков предложить, патрон? – Иронично поинтересовался Балтазар. – В «Братьях и сёстрах» не только сёстры. Буквоед тут же замотал головой. То ли наслышанный, что королевский круг не слишком жалует мужеложцев, то ли и впрямь незаинтересованный.       – Сы́нка, а ты чего не при делах? – Вспомнив о родственнике, владелец лесопилок вынул мокрую ладонь из девицы, и помахал ей пацанёнку. – Смотри, какие тут крали. Не то, что студентки твои – чухонки морёные. Ишь, взяли за моду салатами питаться, будто гусеницы!       – Вон та нравится, - молчаливый, напуганный собственным стояком подросток помахал куда-то за пределы амфитеатра. – Только тут всё открыто, напоказ.       – У нас говорят, - вальяжно донеслось из темноты дивана, - что в борделе мужчине стесняться нечего, а не мужчине – нечего делать.       – Верно, молодой лорд, ой как верно! – В подтверждение слов, Казаль приподнял своё огромное седалище и лихо стянул шёлковые штаны. – Как тебя зовут, моя жрица страсти? – Он приглашающе распахнул мантию, обнажив короткий, толстый член.       – Земфира, - проворковала толстуха, опускаясь на колени с намерением взять в рот. По переписи, наверняка, какая-нибудь «Глиенна» или «Сирта», но псевдоним выбирала позвучнее, покрасивее. Отсасывает она так себе, в основном виляет крупнокалиберной задницей, щедро заросшей волосами от живота до копчика, но мануфактурщик не в обиде. Свой таз он приподнимает навстречу, иногда ласково гладит девчонку по каштаново-зелёным волосам и мелко, сипло дышит:       – Вот так, вот умница, вот сейчас ты ублажишь дядю и заработаешь денежку… А ты чего расселся?! – Это снова к сыну. – Кто там тебе глянулся? Бери и трахни как следует, пока семя в мозги не дало.       – Она – мáтис, - Балтазар, оказывается, успел подойти к девчонке, заинтересовавший сына фабрикантна. – Присмотри другую.       – Эх, стеснительный он у меня вырос, не в нашу породу, а в материнскую-ю-ю… ух! – Казаль кончил быстро, кротко, как и полагается ангелу. Издал гортанный, булькающий звук и тут же сел ровно. Потянулся за опиумной трубкой. Лишь потом продолжил, - она у меня любимая была, в море погибла, не доплыла до Сатрапного Брода. Говорят, штормило так, что Зелёного Мыса не различишь. Тогда, стало быть, и ушла эскадра торговая под воду. Два галеона и семь гружённых барж. Но это ладно, это пустое! Мирали моей как не стало, так я зарёкся – никаких больше амуров, только женщины… - в подтверждение слов, он щиплет Земфиру за бок, - …знающие себе цену. Как по мановению волшебной палочки, из-за роскошных тюлей показался ещё пяток демониц – голые, с идеальными телами, высшего сорта.       – Сам выбирал, - Балтазар склонился к Люцию. – Эти – настоящие танцовщицы.       – Любимый, ты бесподобен, - шёпотом заржали ему в ухо.       – Пидрила, ты в браке. Эта царская каланча с одиннадцати вечера жонглирует переговорами с Казалем, как перчатками, и до сих пор не взмок, хотя с наследника Бельфегора сошло семь потов и вот-вот готовился выступить восьмой.       – Спасибо, что напомнил, а то я целых две секунды не думал об Уокер и её комплектующих.       – На хуя ты женился, раз хочешь свою жену? Обычно это не так работ… Свист мануфактурщика прервал беседу:       – Какие дивы! Идите сюда! Да-да, сюда, прямо к папочке! Натёртые до блеска тела послушались. И рассосались вдоль большого, полукруглого дивана, за которым шли переговоры. Одна из голых демониц возникла точно перед Балтазаром, начиная свой стриптиз, лишённый главного – раздевания. И не растерявшись, он тут же сдвинул дамочку к Люциферу.       – Но подле вашего милорда уже танцует моя коллега, - прочирикала блондинка, не сводя с королевича глаз и безошибочно определяя того главным.       – Этот парень был ранен в бою, - ага-угу, в сердечном, - поэтому ему нужен особый уход. Спляшите-ка на его коленках вдвоём, дамы!