#За стеной

Ты повзрослел, раз анальгин перестал помогать тебе от боли. Ты пессимист до гроба, ты слышал, как шипит на коже свинец. ©Кровосток — Думай позитивно. — Ну что, завтра, как обычно, на балконе? В семь? — Давай, до завтра. *** Ни в семь, ни в восемь, и даже ни в девять пересечься на балконе им не удалось. Как пелось в старой песне: "Друг твой не пришёл". Тарас настойчиво стоял какое-то время на балконе, высчитывал многострадальные минуты, ждал, в конце концов — напрасно. Встреча не состоялась. Третий день уже никак не могла состояться. Самое в этой ситуации ужасное, даже вполне подходило бы слово "хреновое" — чувство необъяснимой обиды. Тарасу ведь никто ничего не пообещал, да и он особо не просил чего-то. Только злость-то существовала. Отиралась где-то на задворках души. Одну сигарету закурила, потом другую, затушила сразу две об сердце и гордо осталась стоять на том же месте. Зубы по какой-то неведомой причине стискивались с особым скрежетом. "Что-то со мной не то" — повисло вдруг в его размышлениях и застыло. Хотелось бы вытравить это из своей головы. Снова шёл восьмой час, улица стремительно погружалась в холодный вечерний мрак. Снег хоть и продолжал падать, но уже не валил так, как это было несколько дней назад. Каждый выдох теперь влёк за собой облако пара. За стеной оставалось всё так же безлюдно. А ведь у неё, у соседки, то есть, весьма необычный голос. Такой редко где-то сможешь услышать ещё раз. Не взрослый, но и не детский. Абсолютно не режет слух и навечно врезается в память. Будет ли она потом говорить по-другому? Сольётся ли её голос с голосами тысячи других людей? Парень готов был даже ударить самого себя, мол: "Не надо тебе думать о таком". Нет ему дела до чьего-то голоса, и никогда не было. Сама ведь не захотела встретиться снова — нет никакой здесь потери. Насильно мил не будешь. Может быть, он когда-то ей сказал или сделал что-то обидное? Нет, такого, вроде бы, не было. Ничего, однако, не давало на это гарантию. Тарас опустил взгляд на свою раскрытую ладонь, исчерченную витиеватыми линиями жизни, то сплетающимися в одну жирную линию, то расходящимися в разные стороны. Насколько длинна жизнь его? Скажут ли эти линии о нём что-то действительно интересное, важное? Другая рука будто сама потянулась к линиям. Захотелось, как по щелчку, прикоснуться к ним, согреться от зимнего холода. *** — Хотела бы оказаться там? — он коротко кивнул в сторону двора, но поздно осознал факт того, что его жестов не видно по ту сторону балкона. Только можно было об этом особо не беспокоиться, его собеседница прекрасно понимала, о чём шла речь. — Не знаю, всему своё время, — пожала плечами та в знак реального сомнения. — Не тянет меня пока что туда. А ты, верно, хочешь? Тарас тяжело вздохнул и глубоко задумался, ещё раз всматриваясь вдаль. — Я тоже, честно говоря, не знаю, — подобрал он слова для ответа. — Мне кажется, я для этого мира уже стал маленьким. Ослаб за всё время, проведённое в четырёх стенах. Думаю, там ничего не изменилось. Скорее, наоборот, стало хуже. — А мне нравится твоя философия. Она имеет место быть. *** Руки медленно сплелись в замок. Тарас закрыл глаза, пытался что-то себе представить, но произошло необъяснимое. Ничего не ощущалось совсем. Просто одна ладонь накрывала собой другую. И всё. Не бежали мурашки по его коже. В голове вместо ярких картинок — какое-то пустое пространство, без краёв и углов, без запаха и определенной температуры. Это неправильное ощущение. А в чем заключалась эта неправильность — объяснить сложно. Почему-то в голове появилось абстрактное понимание того, какое чувство было бы правильным, а какое — нет. Когда этот парень вдруг успел так преисполниться в сознании — странный вопрос. Наверное, обычно такое проявляется с самого зарождения твоих эмоций, как в первоначальных настройках. Только ведь никто не родился со странной дрожью в конечностях и безумно колотящимся сердцем. Он ещё раз посмотрел на свои сплетённые руки и резко разъединил их. "Чушью какой-то занимаюсь" — мысленно фыркнул, всё же не отводя взгляда от линий на ладони. Надо было как-то отвлечься, только способа подходящего не было. На улицу продолжать смотреть — тоскливо, книгу почитать — странно, лечь спать — слишком рано. Самоедство себя само уже избило. Выход был здесь один. Тарас перевел дыхание и закрыл за собою дверь балкона, снова вернувшись в комнату. Он решительно направился в сторону кухни. Стоило бы ему поставить чайник греться, выпить чашку чая. Ещё лучше — кофе. Единственное, что мешало немного его планам — Аня, которая готовила что-то заранее на завтрак. Задержалась на работе. "Как ей это унылое однообразие ещё не надоело?" — удивлялся он из раза в раз. — Ты чего? — Анечка медленно обернулась в сторону племянника, оставив кастрюлю на плите в одиночестве. — Кофе хочу выпить, — коротко ответил Тарас. — Он вчера закончился. Да и спать скоро надо ложиться, поздно ты как-то. Тот лишь кивнул. В принципе, несложно было догадаться о том, что взбодриться не получится. Запасы кофе в этом доме кончаются быстро. — Тогда чай. На кухне снова стало тихо. Слышно было только что-то уже кипящее в кастрюле. Тарас тем временем уже налил воду в электрический чайник и нажал на нужную кнопку. Оставалось снова ждать. Чайник-то точно закипит вовремя, как положено, не то что... — У тебя всё хорошо? — осторожно задала вопрос тётя. Он молча поднял голову, будто пробудился от долгого сна, как бы демонстрируя впалые круги под глазами, и слабо улыбнулся. Вытянул руку вперёд, подняв большой палец вверх. — Лучше не бывает. Один известный польский педагог сказал, что ребенок — это праздник, который пока с тобой. Что именно кроется за словом "пока" — представить вполне возможно. Нет ничего в жизни, остающегося с тобой навсегда. Ты сам у себя тоже не вечен. Дети рано или поздно становятся самостоятельными, что-то перенимают из характера родителей, а потом плывут по своему течению. Даже если ребёнок находится под опекой — он всё равно продолжает любить, независимо от того, как он это показывает или, наоборот, скрывает. От любви в этом случае никуда не денешься. Анна чувствовала ответственность за чужого ребёнка практически всю жизнь, что было абсолютно не зря. И это ей нравилось. Тарас хоть и был непростым ребёнком, особенно в период сложного переходного возраста — для Ани действительно всё же являлся неким праздником. Ни минуты эта женщина не сомневалась в том, что поступила верно, приняв решение взять племянника под опеку. В глубине души оставалась надежда на то, что её метод воспитания сработает. По крайней мере, Тарас начал проявлять настоящие эмоции, даже сидя прямо сейчас перед ней в подавленном состоянии. Раньше не было и такого, потому что не хватало ему времени на то, чтобы посвящать себя чему-нибудь ещё, кроме бесконечных поджогов. — Что-то случилось? С учёбой какие-то проблемы? — суетилась та, хотя старалась себя всячески сдерживать. Он мотнул головой в ответ, как бы стараясь закрыться от этих вопросов. Об этом буквально кричали его скрещённые на груди руки. Лёгкая дрожь проступала на конечностях. Холод? Нет. Что-то другое. — Из-за мамы всё ещё переживаешь? Снова отрицательный ответ. Аню это слегка настораживало, потому что так могли проявляться задатки "ломки". Это требовало какого-то быстрого решения. Значит, нужно как-то вывести его на разговор, чем скорее, тем лучше. В такие моменты в голове обычно крутится колесо фортуны, где стрелка старается как можно быстрее куда-то уткнуться, но издевательски долго наматывает круги. — Как день рождения свой отметить хочешь? — начало разговора о чем-то приятном для смены атмосферы — банально, зато обстановка уже была непринуждённее, более располагающе. Тарас действительно вполне заинтересованно посмотрел на Аню. Только этот огонёк в его взгляде светился всё же недолго. — Друзей домой приглашу если, не будешь против? — в словах скользила некая неуверенность. "Да какие это друзья?" — вот настоящий вопрос, который тем временем таился в голове. Чайник успел закипеть, после чего Тарас моментально вскочил с места. — Чай, кстати, будешь? — добавил он, гремя чашками в шкафу. — Наливай, — бросила та, после чего всё же вернулась к прошлой теме. — Против не буду, конечно, твоё же совершеннолетие всё-таки. Я постараюсь тогда куда-то уйти до следующего дня, если так хочешь... "Вот как запела" — удивился Панфилов, старательно разливая чай по чашкам. *** — Ты говорил что-то про свой день рождения в декабре, сильно повзрослеешь-то? — в последнее время она всё больше и больше его всячески "подкалывала", отчего тот в шутку порой даже в шутку обижался. В этот раз Тарас немного вытянул паузу. Её можно было бы даже назвать драматичной. Что-то вроде молчаливого крика в пустоту в честь прощания с детством. Краешек солнца. Градиент заката. Противоположный берег океана. Конец прекрасной эпохи. — Приём! Ты здесь, нет? Он очнулся и чуть тряхнул головой. — Да, я здесь, — откликнулся, наконец-то, его будто вытащили из тёмного омута. — Сильно повзрослею? Возможно. Не мне судить об этом. Думаю, достаточно. — Знаешь, надеюсь на то, что тебе хотя бы не сорок... Будет неловко. На этот раз Панфилов слегка даже улыбнулся. Какая-то она... наивная? Слов не подобрать даже, чтобы описать это. Необычная. Таинственная. Холодная. — А если мне вдруг стукнет тридцать, то не удивишься? Может, стоит начать вести счёт баллов за каждую мелкую издёвку? — Посмотрим, — она всегда любила заканчивать любой разговор лаконично. Тарас всё ещё не понимал, какая она на самом деле. Притворялась ли она, когда разговаривала с ним? *** В чувства Тараса привели звуки бьющей струи воды по какой-то, скорее всего, ровной поверхности. Следом появилось ощущение, будто его кто-то ужалил. — Твою мать, — выругался тот, одергивая чуть ошпаренную руку. "Ты не в первый раз обжигаешься. Почему тебе вдруг больно от капли кипятка?" — задал сам себе он вопрос. Скорее всего, так получилось из-за внезапности. Когда ты знаешь, что тебя ждёт боль — чувства тупее, потому что сам спокоен. Неожиданность же ударяет в голову. — Тарас, ну из какого места у тебя растут руки? — не сдержалась Аня, уже кружась над племянником. Рука его тем временем чуть покраснела. К ожогам на теле было не привыкать, потому он не переживал из-за этого. Даже боль как-то утихомирилась. — Стол лучше вытри, я сам разберусь как-нибудь с собой, — указал тот, вытерев руку об футболку. Анечка махнула рукой в сторону Тараса и схватилась за тряпку, лежащую на одном из шкафчиков. — Ох, Тарас, — приговаривала та, то с сильнейшим нажимом проводя тряпкой по столу, то отжимая её в раковине. — Что же ты ворон-то считаешь? Что у тебя в голове? Он молча ухмыльнулся. Знать бы ему самому, почему так рассеян. Унылое перекати-поле в голове мешало жить так же, как раньше. Ошпариться кипятком — это, кстати, тоже, как ему показалось, неправильно. А касание огня — это правильно? Надо будет проверить позже, стоя на балконе. "Почему ты не пришла?" — снова этот глупый вопрос, который вслух он бы задать своей новой знакомой не осмелился. Да ему, наверное, просто стало скучно, нужно поговорить с Анечкой хотя бы — пройдёт эта ерунда. — Ань, ты меня прости, — начал тот, виновато озираясь на то, что натворил с бедным столом. — Я не хотел, чтобы так вышло. Случайно как-то это всё... Много я тебе вообще крови попил, признайся. От таких речей Аня даже приостановилась, чтобы взглянуть на племянника ещё раз. Она медленно тёрла стол на одном и том же месте, чуть презрительно всматриваясь Тарасу прямо в глаза. — Заболел? — переспросила та, явно не веря в то, что происходило с ней наяву. Она подошла к нему и притронулась ладонью до лба в целях проверить температуру его тела. Тарас лишь звонко рассмеялся на это. Он ещё и смеётся теперь. Умереть можно. Соседка тоже когда-то смеялась, когда они общались. Видимо, всё-таки это был поддельный смех. Ей, скорее всего, просто надоело притворяться, вот и закрылась в комнате. Сидит теперь в одиночестве, музыку, наверное, слушает, как обычно, печальную. — Нет у меня температуры, успокойся, — поправил волосы. — Давай чай пить уже. Стол вроде бы в порядке. Анечка тяжело перевела дыхание, всё ещё оглядывая своего племянника с ног до головы. Что-то, всё же, было в нём новое. К этому ей ещё предстояло подобраться, поиграть в «горячо-холодно». — Изведёшь ты меня когда-нибудь, Тараска, — пробурчала та, пододвинув чашку к его излюбленному краю стола. — Черт знает, что происходит с тобой. Пугаешь ты меня очень. Парень тактично промолчал в ответ, усаживаясь, тем временем, удобнее за стол. Горячий чай для его холодных чувств, как лекарство для больного горла — самое то. Он сделал один глоток и почувствовал, как немного обжёг язык. Однако это не так сильно чувствовалось теперь. Не та боль. Тоже неправильная. Тепло от чая расползалось уже где-то прямо внутри. Тараса даже перестало трясти и душить. Это было необъяснимое спокойствие. Но на каждое спокойствие есть и своё беспокойство. Интересно, а как она выглядит? Высокая или низкая? Светлые у нее волосы или тёмные? А глаза? Что в них чаще всего отражается? Сколько лет ей? "Какая тебе разница?" — огрызнулся он сам на себя, после чего рука его рефлекторно поползла к шее. Возможно было бы это — сжал бы даже сильнее. Сменил бы чувства. — Ань, а ты не в курсе, что с нашими соседями? — неожиданно брякнул тот, отчего рука чуть ли не сжалась сильнее, приближаясь уже к сонной артерии. Тётя убрала кружку от себя, чуть нахмурилась, будто что-то вспоминая. — Какими соседями? "Ты же знаешь какими" — он был в этом почему-то уверен, но виду не подавал. — За стеной нашей живут, — не поленился ведь объяснить. Аня решительно мотнула головой. — Честно, не знаю даже, а что? Он убрал руку со своей шеи, переместив на плечо. Ладонь невольно сжалась. Немного нервно. — Слышал как-то крики странные просто, вот и решил спросить, — снова невпопад бросил он, мысленно желая себе как можно быстрее заткнуться. "Врёшь же, Тарас, зачем ты это делаешь?" — пытался до него докричаться внутренний голос. Докричался. Только очень поздно. По лбу себя мысленно парень уже стукнул. — Вообще в последнее время чертовщина какая-то творится, да, — Аня быстро подхватила тему, которую, на самом деле, совершенно не так поняла. Ей же от этого будет лучше. Тарас мгновенно поднял взгляд на Аню. Было действительно интересно, что его тётя по этому поводу скажет. О какой "чертовщине" она собирается ему поведать? — У меня, например, с клиенткой проблема какая-то возникла недавно, — начала та, после чего чуть отвлекшись на шипящую кастрюлю продолжила, — я кому только не звонила — не отвечают. Тот как-то, на удивление, спокойно выдохнул. "Очередная рабочая муть"— подумал он, всё прихлёбывая свой чай. Свет на кухне был удивительно тусклый — только сейчас он почему-то заметил это. Дело было даже не в лампочке, просто какая-то темная атмосфера была. Темные шкафчики будто угнетали своим видом. —... Девчонку, конечно, жалко, вряд ли она сама выберется, так страдает, — продолжала что-то рассказывать Анечка. Её, кстати, это действительно очень заботило. Пальцы у неё нервно тряслись, явно не от тяжести кружки чая. — Бедная Кира. С семьёй у неё всё как-то странно. Вроде и полноценная, только вот рушится потихоньку. Не слышат они её совсем. Тарас отставил кружку в сторону, как бы тяжело о чем-то вдруг задумавшись. "Вот так живёшь в полноценной семье, а на самом-то деле лучше одному жить" — подумал тот, грустно улыбнувшись, снова остановив взгляд на тёте. "Хорошо всё-таки, что у меня хоть и своеобразная семья, но есть" — удивился вдруг своим размышлениям. "Интересно, а как с семьёй обстоят дела у девочки, живущей за стеной? Может, у неё тоже сейчас есть какие-то проблемы, потому она и не пришла? А ты сидишь здесь, считай, почти рядом и ничего не знаешь про это, пьёшь свой чай горячий". "Не-ет, Тарас, дело всё-таки в тебе, не сомневайся" — он сам себя ругал и не мог от этого никуда деться. Не могла же она, как хотела до этого, выброситься с балкона. Он бы знал об этом, наверное. "Ты ей тогда таких гадостей наговорил, она и обиделась на тебя. Просто долго обиду таила, потом решила обломать с очередной встречей. Она хладнокровная. Для неё это всё вообще ничего не значит. Достаёшь только вечно своими разговорами" — не унимался внутренний голос, вопящий всякий бред и желающий выбраться наружу. Обернулся бы он криком, слезами, ударами в стену, но всё ещё сидел в нём тихо, издевался. Запах чая вдруг тоже показался навязчивым. Какая-то дешёвая это была заварка. Тоже неправильная. "Да когда же ты найдёшь уже что-то правильное? Может быть тогда, когда сам таким станешь?" Тарас мысленно мотнул головой. Он не станет никогда правильным, потому что его учить — только портить. "Сидишь и сам с собой разговариваешь, нормально тебе?" — снова он задал очередной риторический вопрос себе. "Ты, Тарас, не экстраверт, а энергетический вампир, тебе лишь бы доставать кого-нибудь постоянно, сам по себе вообще не можешь существовать". — Печально как-то, — вымучал он из себя короткий ответ. "Печально тебе? Ну-ну, удачи. Делай дальше вид, будто тебе на это не плевать" — усмехнулся сам над собой. Печально, когда ты беседуешь у себя в голове сам с собой на "ты", а не на "я". — И не говори, — ответила Аня, допивая остатки своего чая. — Переживаю за неё очень. Тарас тоже отложил свою кружку и пододвинул к ней Анечкину. — Давай посуду я в этот раз помою? Аня снова посмотрела на него, как на умалишённого, не веря собственным глазам. Всё же она пожала плечами, как бы соглашаясь. — Ну, если так хочешь, то я только "за", — неуверенно протянула та. Парень в ответ на это мог лишь слегка улыбнуться. Аня хотела было уже уйти, с целью оставить племянника наедине с самим собой. Всё ещё не отпускала та мысль, что у него что-то произошло. Скорее всего, это было какое-то потрясение, иначе его поведение объяснить было нельзя. В таких случаях людям действительно стоит предоставить некую свободу. Захочет — расскажет. Однако что-то заставило её остановиться в проёме. — Обижаешься из-за того, что я тебя закрыла? Он медленно обернулся. Лицо его, на удивление, было спокойным, будто отболела старая рана. — Не знаю, что можно сказать по этому поводу. Аня всегда чувствовала себя виноватой. Всю жизнь. Если не она поставит племянника на ноги — этого никто не сможет сделать. Она знала, что в воспитании своевременно нужен и кнут, и пряник. Ей было стыдно самой себе признаться в том, что боялась когда-то ответить на один вопрос: "Вдруг Тарас совсем загнётся?" Когда рецидивы давали о себе знать — это была настоящая головная боль: разбирательства со школой, увиливания от закона на последние деньги, моральная составляющая... Он хоть и не был ангелом во плоти, но периодически на эти выходки терпения попросту не хватало. И вот скоро этот парень наступит на порог взрослой жизни. И что дальше? Тьма окончательно его поглотит? Или всё-таки загорится для него свет? На это влияла только одна вещь — воспитание. И тогда она решилась на страшный эксперимент. Поначалу было сложно, особенно, в тот момент, когда бежишь с работы, чтобы потушить ковёр, или во время других трудностей воспитательного процесса. Только стоял же он сейчас перед ней в лучшем своём обличии. Это уже какой-то другой человек, более рассудительный, спокойный. — Возможно, это было лишним, — призналась та более самой себе. — Прости, что обошлась с тобой так жестоко. Извини за то, что в тебя не верила. Тарас долго смотрел на Аню и чувствовал, как что-то в груди кололо, но при этом обнадеживающе согревало. Правильным назвать это было сложно, вообще невозможно стало как-то описать это ощущение. — Зачем? — тихо спросил он. Не заслужил ведь он такого. Сам знал, вернее, догадывался. — Я очень хотела, чтобы у тебя было всё. — У меня есть всё, — медленно проговорил тот, чувствуя ком в горле, после чего добавил, — теперь. Неужели осталось место для слёз на его лице? Он медленно подошёл к Ане. Губы его нервно содрогнулись в самой искренней и тёплой улыбке. Снова стоял перед ней и мялся. — Лучше ты меня прости за то, что вытворял. Он распахнул свои руки так, словно обнять хотел всё, что находилось с ним рядом. Словно его наполнили изнутри странной энергией. Это был солнечный свет где-то там, в груди. Так сильно ломало рёбра, что даже дышать давалось трудно. Единственная слеза душила, как последний аккорд. — Я на тебя не в обиде, — четко проговорил тот, чувствуя на себе необъяснимо нежные объятия, — это было правильно. Они ещё долгое время обнимались по-семейному. Такое вряд ли повторится вновь, это была важная ценность единого момента. — Ладно, я мыть посуду пошёл, хватит, — оборвал вдруг Тарас, медленно высвобождаясь из объятий. — Отдохни, Ань, хорошо? Ей не хотелось даже с этим спорить. Такой была сила впечатления. — Знаешь, а ты ведь действительно вырос, — улыбнулась та напоследок. Тарас же остался на кухне наедине с собой. В голове у него всё как-то перевернулось с ног на голову. Забавная с ним приключилась шутка. Он аккуратно включил кран, уже начиная разгребать скопившуюся ещё после ужина гору посуды, как вдруг замер. Вспомнил о том, как хотел кое-что попробовать. Снова внутри что-то ужасно затрепетало. Было действительно страшно, будто он совсем забыл о своих старых чувствах и симпатиях. Это пугало уже не на шутку. Сначала он торопливо оглянулся, чтобы убедиться в том, что Аня ушла. Рука стремительно нырнула в карман за зажигалкой. Короткое чирканье — взгляд его остановился и замер на полыхающем огоньке. Он подолгу мог ещё стоять и смотреть на это, только действовать нужно было быстро. Ему необходимо кое-что проверить. Другая рука потянулась уже было к огню, как тот вдруг перестал гореть. — Черт, — шёпотом выругался тот, чиркнув колёсиком ещё раз. Он мгновенно поднёс ладонь к огню и застыл на месте. Тепло однозначно чувствовалось. Только проблема была в другом — это оказалось почему-то вдруг совсем не тем. Фальшивое тепло не согревало его даже чуть-чуть. И тут где-то в голове прогремел сильнейший гром. Ничего не было перед ним, кроме уже знакомого вакуумного пространства. Сопровождало только чувство лёгкой грусти по прошлому. Теперь это тоже неправильно.