personal jesus (i'll make you a believer)

Feeling unknown And you're all alone Flesh and bone By the telephone Lift up the receiver I'll make you a believer   I will deliver You know I'm a forgiver  Reach out and touch faith 

***

В ту ночь свечи вокруг алтаря горели долго и тускло. Пчелиный воск, благословенный, священный, красными и белыми завитками сотворённых молитв ложился на жертвенник, стекал по крепким дубовым ножкам. Многие из этих свечей принесли и зажгли недавно, на исходе вечерней службы. Но с её окончания уже прошло много часов.   В храме теперь не осталось никого, кроме двух душ, не считая Христа, однако в эту ночь Спасителя не замечали. Его оставили без внимания, Им вопиющим образом пренебрегли в Его же собственном молитвенном доме. Но две другие души были не способны осознать этого, увлечённо причащаясь на свой особый лад. Меж рядов и дальше, во мраке коридоров и на входе в церковь, можно было услышать, как они возносят молитву собственным богам. Молились они отчасти из страха, но просили о милосердии, о прощении. А после они молили о любви, о милости и о чём-то ещё. Ещё, ещё, ещё… — Ещё, отче, п-прошу… Задняя стенка древней исповедальни гремела, винты, на которых она держалась, скрипели от того, как ходили ходуном трясущиеся деревянные рейки. За бордовой бархатной шторой двое, втиснувшиеся в скромных размеров пространство, молились как одно. То была одна душа. Половина её — экзорцист в прошлом, а нынче местный священник. Другая половина — заблудшая, одинокая девушка по имени Рей.             Шарики ониксовых чёток врезались ей в горло, стоило ему сдавить сильнее, потакая её судорожно выдохнутой просьбе. Она не знала точно, но думала, что в шею сбоку впились примерно двадцать бусин «Аве Мария». Распятие мерно билось меж её оголённых грудей в такт настойчивым, дарящим наслаждение толчкам, которые быстро делались всё глубже. На миг Рей открыла глаза и увидела, как он смотрит на неё сверху. Эти его бездонные глаза — карие, цвета виски в солнечном свете — полнились эмоциями, которых она прежде в нём не знала. Мрачная, зловещая завеса его кошмарного прошлого пала и обнажила душу, что за ней скрывалась. Его густые тёмные волосы, обычно так аккуратно зачёсанные назад, сейчас каскадом ниспадали на благородный лоб. Высокие скулы алели живым румянцем, полные и соблазнительные губы чуть приоткрылись. Они взывали к ней, как делали это каждый день последние полгода. Если они — запретный плод, тогда цепкий взгляд и то, как он всегда задерживался на ней на секунду дольше, чем должно, был Змием в райском саду, искушающим отведать самую малость этого яблочка. А она, точно Ева, оказалась блаженно беспомощна в борьбе с соблазном, что обещал несравненное удовольствие. Один прицельный рывок — и она выгнулась, подхваченная волной сладострастия. Она оторвалась рукой от ослабленной колоратки и вонзила ногти в стену исповедальни. — А-ах!.. — простонала она, задыхаясь, и красноречиво стиснула его бёдрами. — Да-а… о-ох, прошу, не останавливайтесь!.. Выплеск стольких подспудных эмоций даже вырвал у отца Рена несколько рваных стонов. Его губы спустились к её горлу, туда, где кончик языка мог ощутить соль увлажнившейся кожи. Он почувствовал, как она сжимается, обволакивает его, и с радостью поддался. Поперхнувшись проклятием, он излился, стискивая её бока и врезаясь широким плечом в стену исповедальни. Спустя короткий, пронзительный миг он вышел из неё, и она ощутила, как просочилась наружу тёплая влага семени. Они оба переводили дух, так и сидя, обнявшись, в тесной кабинке. Он позволил ей запустить руку ему в волосы и отвести их от лица. Кончики её пальцев были прохладны, и то, как они пробегали по вискам, удивительным образом успокаивало. Прошло немного времени, и она, дотронувшись ладонью до его щеки, приподняла подбородок, будто чтобы поцеловать, но вдруг замерла. Выражение его лица не располагало к интимным прикосновениям. Он выглядел испуганным — распахнутые глаза, сузившиеся зрачки, лицо бледнее обычного. Почти сразу после этого он поднялся и отёр со рта остатки её желания. Он оправил штаны, застегнул ремень и вышел из исповедальни, словно оставаться здесь ему было невыносимо. Рей, совершенно сбитая с толку и оскорблённая такой внезапной переменой, быстро разгладила платье и пошла за ним. Она догнала его уже почти в конце зала; он спешно шагал из левой части в правую, приводя в порядок колоратку — будто та была последним оставшимся пропуском в рай. — Отец Рен… — окликнула его она, и голос эхом пронёсся по залу. — Всё хорошо? Он остановился уже в коридоре, развернулся и бросил в её сторону холодный, тяжёлый взгляд. Завеса тьмы окутала его вновь. — Вам пора, — сказал он своим властным тоном, который был ей хорошо знаком. — Уже поздно, а у меня… ещё остались дела. Пожалуйста, уйдите сами. На этом он поднялся по лестнице и исчез, оставив Рей в огромной пустой церкви наедине с наблюдающим за ней Христом. По её бёдрам медленно стекала эссенция их связи.            

**

Отец Рен присоединился к католической церкви Святой Марии полгода назад. Поначалу в небольшом приходе на окраине города никто ничего не знал о нём — ни намёка на то, откуда он, что сделал и кем в действительности был. Словно однажды его просто прибило течением к их берегу и он набрёл на церковь, где нехотя перешёл под крыло отца Томаса. И отец Рен в самом деле всегда производил впечатление человека, который телом присутствует с вами, а разумом вполне очевидно обретается где-то в другом месте. После служб кое-кто из прихожан высказывал опасения довольно откровенно. Что это за священник, который едва способен удерживать глаза на священнодействии Таинства Господня? Только Рей заприметила этот блуждающий взгляд и сумела его перехватить. Впервые отец Рен попался на том, что смотрит на неё, во время обычной ежедневной мессы, ничем не отличавшейся от других. Рей как раз только начала ходить в церковь после того, как на несколько лет отдалилась от религии. Ей, неприкаянной, просто-напросто было больше некуда податься. В те дни она даже не знала точно, помогает ли ей это, но вдруг осознала, что её заинтриговала личность молодого священника — Рей возвращалась туда вновь и вновь, лишь бы только увидеть его. Было в нём что-то, что её привлекало, — что-то тёмное, таинственное и непонятное.             Однажды, когда все хором пели «Глорию» и их ангельские голоса возносились к сводчатым потолкам храма, она встретилась с ним глазами. К её великому удивлению, отец Рен выдержал её пристальный взгляд. Рей не знала наверное почему — может, из-за предрассудков о принявших сан священниках, — но она ожидала, что он оскорбится женским взором и с презрением отведёт глаза. Но он смотрел без смущения со своего места у затенённого амвона прямо на неё, стоящую в третьем ряду слева. Это был внимательный, испытующий взгляд, подобных которому Рей прежде не знала. Она ощутила, как к щекам стремительно приливает жар, запнулась на словах песнопения и поняла, что он это заметил, — тёмные брови поползли вверх. — Вземляй грехи… грехи мира, помилуй нас, — пела она, остановившись на мгновение, чтобы вдохнуть воздуха, который только что вдруг вышибло из груди. — … грехи мира, приими молитву нашу. Сердце неистово застучало по рёбрам, стоило ей увидеть, как дёрнулась его нижняя губа и заиграли желваки на скулах, когда прихожане перешли к следующему куплету. Его рука чуть крепче сжала псалтырь. И он так и смотрел на неё, будучи не в силах отвести взгляд, до самого конца псалма. И тут будто что-то нашло на него. Вмиг он словно бы совершенно переменился, вернулся в самолично созданный для себя образ святого — так же просто, как улитка прячется во мнимую безопасность своей хрупкой раковины. Он обратился к отцу Томасу и далее исполнял свои обязанности безукоризненно чётко. Но с того мгновения Рей уже не могла не следить за ним глазами. Он завладел всем её вниманием. Когда отец Томас совершал обедню, она слушала лишь вполуха; лишь вполголоса бормотала она «Молитву Господню». Отныне она только и ждала, что ещё одного взгляда да напряжённого движения мышц его скул. В тот день это не повторилось. Он, похоже, намеренно избегал смотреть на неё, хоть и вёл себя непринуждённо. Однако Рей могла поклясться, что видела, как дрожала его рука, когда он наливал причастное вино.            

*

Оказалось, раньше, до прибытия в церковь Святой Марии, отец Рен был специально обученным экзорцистом, и его отлучили от Ордена — по причинам, до сих пор неизвестным никому, кроме него самого. Когда прихожане прознали об этом, всеобщее мнение о нём упало ниже некуда. Теперь у людей он ассоциировался с тьмой и скверной. Каким пастырем он мог быть для них, если сам отплясывал с демонами по всему свету? Даже нравственность отца Томаса ставилась под сомнение, ведь именно он, желая видеть отца Рена своим преемником, настоял, чтобы тот вошёл в церковь. Вот только в глазах Рей всё это лишь добавляло ему привлекательности. У него были шрамы и прошлое, и ей хотелось их увидеть и услышать; ей хотелось его познать. У неё возникло множество вопросов, и она боялась, что не удержится и задаст какой-нибудь из них ему во время службы.             Больше всего раздражало то, что он почти три месяца после того первого случая не позволял себе на неё смотреть или приближаться. Рей пережила весь спектр эмоций, включая гнев, грусть и презрение. Но в итоге она смогла поставить себя на его место. Невозможно было отрицать, что в тот день, когда они встретились глазами поверх толпы, тело её преисполнилось греховного чувства. Из-под ворота блузы поднялся жар. Ладони мгновенно увлажнились. Бёдра чуть затряслись, а глубоко внутри зацвело лихорадочное тепло, пробуждённое его опаляющим взглядом.             Со шрамами или без, но он был священником. Существовал чёткий церковный устав и обряды, которых следовало придерживаться, пускай он, похоже, и не относился к приверженцам традиций. А ещё были особые критерии соответствия сану. Если бы он поддался искушению похотью, то рисковал потерять всё, к чему шёл всё это время. Она могла это понять. Она не стоила таких неприятностей и была уверена, что он думал так же. Так она думала — до одного конкретного вечернего богослужения, на котором было особенно мало участников. Ему некуда было больше смотреть. Прихожан было недостаточно, чтобы сосредоточиться на других. Когда пришло время для Евхаристии, отец Томас велел Рену раздать тело Христово. Многие брали церковный хлеб руками, но были и такие, которым священник клал его прямо на язык. Обычно Рей брала в ладони. Но не в этот раз.             Она была последней в очереди за Святым Причастием. Стоило ей подойти к алтарю, как впервые за несколько месяцев их взгляды пересеклись. То чувство вернулось — быстрее и сильнее, чем прежде. Рей медленно встала перед ним на колени и почтительно склонила голову. Отец Рен смотрел неотрывно, словно загипнотизированный, как она сделала это, а затем медленно выпрямила спину. Он приподнял причастную облатку, удерживая её большим и указательным пальцами. — Тело Христово, — молвил он тихо, и от низкой, чувственной интонации у неё подскочил пульс. — Аминь. Она признательно приоткрыла губы и совсем слегка высунула язык, продолжая смотреть ему в лицо и подмечая в его выражении мельчайшие нюансы. Шок. Веселье. Интерес. Желание. Ни малейшего намёка на отвращение, сожаление или ужас. Он аккуратно положил облатку ей на язык. Лёгкое нажатие продлилось лишь секунду, а после она ощутила, как подушечками пальцев он скользнул под подбородок и нежно погладил. Закрыв рот, она трепетно смежила веки, и, пока облатка растворялась на языке, сама она таяла от его прикосновения, пусть это и длилось совсем не долго. Обычно обряд Евхаристии умиротворял, но на этот раз Рей почувствовала лишь новый голод. Голод до другого тела. Она желала, чтобы на языке у неё таяло нечто иное. И выражение лица отца Рена намекало, что он думал о том же. Затем он поднёс чашу с кровью Христа; с молчаливого согласия Рей он прислонил ту к её губам и дал отпить. Его взор упал на её горло, пока она с наслаждением глотала. Терпкое сухое вино ободрало нутро, но её это не волновало. Она слизнула каплю с верхней губы, а он продолжал жадно смотреть. Как только закончилась служба, Рей взяла жакет с вешалки в передней; после такого пылкого взаимодействия с отцом Реном она почувствовала себя увереннее. Она так глубоко задумалась обо всём этом, что немало удивилась, когда кто-то тронул её за плечо. Обернувшись, она удивилась ещё сильнее, увидев перед собой отца Рена. — Отче! — воскликнула она. Он нахально улыбнулся, но ни словом не обмолвился о её странном приветствии. — Здравствуйте, — сказал он и чуть наклонил голову. — Да пребудет с вами Господь. — И с вами, — откликнулась она, повторяя его лёгкий поклон, хотя сердце бешено застучало в груди. — Чем могу быть полезна, отче? Он стрельнул глазами по сторонам, будто бы убеждаясь, что близко никого нет и никто не подслушает. Они были вдвоём, но он всё равно говорил тихо и только для неё. Рей тут же заметила, что он стоит гораздо ближе, чем когда-либо подходили к ней другие священники. — Ранее, на Таинстве, я ощутил, как что-то прошло сквозь меня, и я, кажется, не в силах оставить это без внимания, — сказал он. Рей не знала, что и думать — не то что говорить, и по глупости вдруг выпалила слегка иронично: — О, и вы думаете, это был Господь? Он моргнул и усмехнулся, и Рей мгновенно влюбилась в этот звук. — Нет, смею полагать, это не так, — произнёс он с улыбкой. — Это было… нечто иное. Она кивнула, оправляясь от совершённой ею оплошности. — Да, я тоже это почувствовала. — Как! И вы? — спросил он удивлённо. — Хорошо, великолепно… Тогда я хотел бы спросить, не желаете ли вы, э-э… обсудить это? У меня в кабинете? Рей просияла и, даже не успев толком ничего понять, неистово закивала. Она пошла следом за отцом Реном вглубь церкви, тщательно избегая встретиться с кем-нибудь глазами и при этом стараясь выглядеть совершенно невинно и естественно. И надеялась лишь, что это было именно то, на что она рассчитывала. Если окажется, что всё не так, она, наверное, просто лопнет по швам. О, отче, дух мой, может, и немощен, но плоть очень даже бодра…