Часть IV
1 августа 2020 г., 21:16
Было слышно, как тихо и монотонно постукивают о карниз эркера капли дождя. Стояли предрассветные часы, но в воздухе с самой ночи ощущался недружелюбный холод. Где-то вдали прогремел гром — словно ударили в барабаны, суля недоброе.
Но мысли Рей были не о грозе. И, хотя она сидела в своём домике, у очага с весело потрескивающим огнём и с вязанием в руках, это не приносило того удовольствия, на которое она рассчитывала.
Внутри притаилась тревога, пугающая своей злонамеренностью. Она то и дело накатывала волнами, и живот скручивало, а кожу словно опаляло огнём. Сердце принималось биться чаще — в нём укоренилась жгучая, неизбывная тоска. Разговор с отцом Реном, чувства к нему вызывали эти муки, или её собственные сожаления, Рей не знала. Может, всё разом?
Сегодня их чуть не поймали. Всего один момент слабости — и они бы сложились друг на друга, как костяшки домино. Что было бы, не постучись отец Томас? Подумать только, лишь по чистой случайности они не попались.
Со вздохом она выпустила из рук крючок и шаль, над которой трудилась, и та сложилась гармошкой ей на колени. Рей хрустнула суставами пальцев, размяла запястья; большой палец и кончик указательного занемели, ведь она вязала не переставая несколько часов кряду, пока не умаялась настолько, что не могла уж долее отгонять от себя назойливые мысли.
Было около половины четвёртого утра. Она отрешённо смотрела в окно, на ниспадающий ровным полотном дождь. Она подумала, что, может, стоит лечь. Хотя какой смысл? Не было особой разницы, пойди она в постель или ещё куда; она будет всё в том же подвешенном состоянии — парить меж сном и явью.
Как католичку, её грызло чувство вины, свирепое, как серебристые вампирьи зубы, высасывая всё, что ни осталось внутри. Она согрешила, это так. Но можно ли вернуться в церковь и дерзнуть вновь с ним встретиться? Можно ли раскаяться, если она полностью утратила стеснительность, просто находясь в одной с ним комнате?
А отвернуться, перестать появляться там без каких бы то ни было объяснений и никогда не возвращаться — разве не хуже? При мысли об этом она словно оказывалась на входе в бесконечный тёмный туннель пыток. Сдайся она сейчас — и чувство вины будет жрать её медленно, подтачивая изнутри понемногу, изо дня в день. И до последнего вздоха. Заставит вознадеяться на то, что после не будет ничего — ни рая, ни ада. Она просто захочет, чтобы всё закончилось.
Рей бросало в дрожь, стоило подумать, что кому-то так небезразличны её чувства и то, как откликается её тело. Причём, как она поняла, это не входило в его планы. И тем не менее он был способен ломать и прогибать её под себя — во многом по мелочи он уже это сделал. И, судя по страдальческому выражению его лица тогда, в кабинете, она сотворила то же самое с ним.
Сверкнула молния, озарив огромные зловещие тучи, — их туго скученные сине-сиреневые массы надвигались издали сплошным строем, подобно военному отряду. Гроза почти стояла на пороге.
Рей поднялась, положила в кресло почти законченную шаль. Она была в одной хлопковой ночной сорочке — та липла к холмикам высокой груди и белыми складками ниспадала до икр. Она пошла на кухню заварить ещё чаю, и, минуя очаг, ощутила, как жар от пламени пахнул сквозь решётку, пополз вверх по ногам, словно чьи-то любопытные пальцы, без труда проскользнул меж колен. От этого она затрепетала.
Она как раз ставила чайник на плиту, когда в дверь постучали. Она вздрогнула. Кто это мог быть в такую-то погоду? К тому же раннее утро. Насторожившись, она вышла из кухни и направилась ко входу.
Она сместила в сторону краешек дверной занавески, чтобы можно было выглянуть на улицу. Мир снаружи был причудливо зелен и сер, дождь размыл очертания всего вокруг, но белый пасторский воротничок она узнала мгновенно.
Она отперла и распахнула дверь. На миг ей овладел порыв не открывать, не отвечать ему. Но это было бы эгоистично. Ей уже не хватало уверенности, что таким способом возможно получить прощение и искупить грехи, нет. Она просто не могла оставить его мокнуть под дождём.
— Отец Рен?
Он поднял голову, и её сердце сжалось от того, какой удручённый был у него вид. Колоратку он ослабил, и она сбилась набок; волосы, с которых струилась вода, падали на лоб, лезли в глаза — в печальные, несчастные глаза.
— Что вы творите? — воскликнула Рей и отошла вбок. — Входите, вы промокли до нитки!
Он помедлил, прежде чем ступить через порог. Ей это показалось странным, но она ничего не сказала. Как только он благополучно очутился в уютном тепле её дома, заливая дождевой водой коврик в прихожей, Рей захлопнула дверь прямо перед носом подступающей бури.
— Сейчас принесу полотенца и халат, — сказала она и тут же кинулась исполнять заданное себе дело. — Вам лучше снять одежду и разложить её у огня.
— Я всё ему рассказал. Отцу Томасу. Рассказал.
Произнесённое заставило её остановиться, а затем пробрало холодом до костей. Неужели она верно расслышала? Конечно верно. Но что ей полагалось чувствовать — смятение, злость или благодарность, — она не знала.
— Вы… что? — спросила она, медленно поворачиваясь и глядя на него.
— Мне пришлось, мне… боже, простите меня, мне стало плохо, — начал объяснять он. — После того как вы ушли… как нас чуть не поймали… меня стали терзать все эти мысли и чувства. Поверьте, к мукам совести я привычен, но это… это было просто невыносимо.
Она видела, что его бьёт дрожь, несмотря на тепло дома, в котором, по её ощущениям, сейчас было даже душно. И, хотя ноги едва её слушались, Рей всё же кое-как дошла до ванной и вернулась оттуда со стопкой полотенец и большим фланелевым халатом. Она протянула все эти вещи ему; он принял их и положил рядом с собой, чтобы спокойно переодеться.
— Что именно вы ему сказали? — решила уточнить Рей, хотя и боялась ответа.
Она чуть отвернулась под предлогом скромности, стоило ему начать раздеваться. Ну, таково было её изначальное намерение. Но она не могла не наблюдать краем глаза сквозь пряди собственных распущенных волос за тем, как его руки медленно спускаются по рубашке, расстёгивая пуговицы одну за другой.
— Я рассказал ему о своих неудачах, — тихо ответил он. — Я не называл вашего имени, если вас это волнует. Хотя, думаю, после всего, что было, он и так догадался, но виду не подал.
— Ох, — выдохнула она.
Он снял мокрую рубашку, и Рей увидела грудь и живот, красиво расчерченные извилистыми линиями мышц, — крепкий, мускулистый торс для священника в провинциальном городке. Она протянула к нему руку, чтобы принять рубашку.
— Положу это в сушку, если хотите, — пробормотала она смущённо.
— Спасибо, — проронил он, стягивая со своих длинных ног брюки.
Она не смогла удержать в себе вопрос; тот сорвался с губ:
— Зачем вы здесь?
На секунду он замер от неожиданности, а затем ответил:
— Я… не знаю. Наверное, мне хотелось рассказать вам, и… хм…
Он вдруг умолк, и спустя долгий миг тишины она обернулась и посмотрела на него в упор.
— И что?
— И, видимо, только здесь мы и могли встретиться.
— … О.
Теперь, раздетый до исподнего, он залился краской.
— Я могу уйти, если хотите…
Нет, пожалуйста, не уходи. Голос взывал внутри неё, умоляя отчаянно и настойчиво, и она едва сдержалась, чтобы не выпустить эти слова на волю. Он не решался посмотреть ей в глаза; на его лице цвели ярко-красные пятна смущения. Он стоял весь как на ладони, мокрый, такой уязвимый перед ней, в её доме, и она имела полное право отправить его восвояси, обратно в ненастье, что уже бушевало за окнами, — ветер завывал, скулил в ветвях деревьев. Рей и слышала, и ощущала этот заунывный плач бури. И она знала, что не смогла бы прогнать стоящего перед ней человека.
— Не глупите, — пожурила она. — Наденьте халат и ступайте к огню. А я пойду положу ваши вещи сушиться.
Она забрала у него брюки и оставила его одного.
Совсем скоро она вернулась. Фоном теперь урчала древняя сушильная машина. Отец Рен стоял посреди гостиной в старом халате нараспашку и с полотенцем на шее. Он созерцал огонь со странным выражением лица, которого Рей не могла прочесть. Она видела, как мерцают в его глазах языки пламени, как пляшет там отражение алых угольев, но смотрел он на них или, может, куда-то дальше, за пределы их обжигающего прикосновения, в место, известное только ему?
— Отче?
Он вздрогнул. Он и не заметил, что Рей стоит в дверях, укрытая серо-зелёными тенями, которые породила предрассветная гроза.
Она вошла в тёплый круг света от камина и подбросила в огонь очередное полено, ловко открыв и закрыв решётку кочергой.
— Как вы? — поинтересовалась она. — Это поможет вам побыстрее согреться.
Она выпрямилась, вытирая руки о ночную рубашку, повернулась к нему и поняла вдруг, что он нахмурился. В душу словно вползло что-то холодное.
— Больше не называйте меня так, — сказал он, увидев её растерянность.
То холодное нечто шевельнулось… ледяные шипы кольнули изнутри беспокойством в десятке мест.
— Почему? — спросила она тихо, внезапно оробев.
— Я больше не священник.
Сердце захолонуло. Та холодная тварь удвоилась в размерах и проткнула насквозь, наполняя едким, горьким ядом.
Это всё из-за меня. Рей мгновенно охватило чувство вины — накрыло, точно саваном.
— О чём вы? Отец Томас… он… после… — О господи, что же я наделала?
— Нет. Это была pro gratia, — проговорил он бесстрастно.
— Вы… вы ушли сами?
Рей едва верилось в то, что она услышала. Сердце стучало так быстро, что стало сложно нормально дышать.
Он не озвучил свой ответ, но кивнул, сжав губы в тонкую линию.
— Зачем? Зачем вы это сделали?
Он прошил её взглядом.
— А разве непонятно?
— Если это из-за меня… то это мне надо было уйти, — возразила она. — Я уже бросала. Я могу найти другую церковь, или вообще не ходить…
— Нет. Так было нужно.
Его слова напоминали кирпичную стену: жёсткие, ровные и холодные. Она не могла проникнуть сквозь них, как бы ей ни хотелось.
Она протяжно выдохнула.
— И куда вы подадитесь? Чем займётесь? — спросила она.
Он непроизвольно прошёлся полотенцем по волосам. Перед пышущим жаром камином те стали высыхать, и в некоторых местах тонкие пряди парили по сторонам от лица.
— Даже не знаю, — ответил он, пожимая плечами. — Я прекрасно провёл здесь время, но к утру прихожане начнут болтать. Не думаю, что буду желанным гостем в городке.
— С чего бы им болтать? — вопросила она требовательно. — Они не знают, что вы совершили. И никогда не узнают.
— Может, и так, — нехотя согласился он. — Но дважды изгнанный священник — превосходный повод собраться в кофейном ряду и сделать собственные выводы.
— Вас правда так заботит, что эти люди о вас думают?
— Да, — подтвердил он резко. — Они доверили мне вести их по святому пути — по которому сам я пройти не смог. Я читал проповеди по воскресеньям, и эти люди смотрели на меня с надеждой и добротой, а я, получается, бросал слова на ветер. Я читал наставления об истовой любви к Господу, о самоуважении, об отваге противостоять тьме — обо всём, чем я не обладаю и чего сам не смог постичь!
Рей никогда ещё не слышала, чтобы он кричал — или чтоб говорил с такой яростью, от которой у неё задрожали бы колени. Ей вдруг подумалось: то пламя в его глазах — отражение ли?
— Они доверяли мне, а я их подвёл, — закончил он, сбавив тон до приглушённого шёпота. — Так что да, меня действительно заботит то, что они обо мне думают.
— П-простите, — проговорила она с запинкой, и длинные ресницы защекотали щёки. — Я как-то не подумала об этом.
Он не ответил, а только ближе придвинулся к огню.
Рей прошило мыслью, молниеносной, как вспышки за окнами. И последствия её были громоподобны: кровь отлила от лица, Рей бросило в дрожь, несмотря даже на жар ревущего перед ней огня.
— Я — ваш грех?
Голос её был тих и дрожал, но прорезал комнату, словно завывание ветра. Она увидела, как он слегка расслабил плечи и посмотрел на неё, точно лишь теперь понял, что она здесь.
— Что? — прошептал он.
— Я — грех для вас, — повторила она, — или ошибка? Вы исповедовались во мне другому священнику, разве нет? Я не могу не чувствовать, что я виновата в ваших мучениях…
— Это не так, — сказал он с нажимом, возможно, громче, чем хотел. — Нет, Рей, умоляю, не думайте так… Клянусь вам, я смотрю на это иначе. Мои грехи и ошибки — они только мои. Я начал ошибаться задолго до нашего знакомства. Вы не можете винить себя.
— Но я это спровоцировала, — настаивала она. — Если бы не я…
— Нет, не вы. А похоть. Это она заключила нас в свои тёплые объятия. Оба мы ощутили её тягу, и оба не знали, что она нам сулит. Она подтачивала наши одинокие сердца, приманивала обещанием душевного тепла и нежности.
Рей нахмурилась. Это объяснение почему-то казалось ей неправильным. Она будто слышала его из уст отца Томаса, и ей отчаянно казалось, что Рен только бездумно повторял за ним. Похоть. В чём-то она, конечно, сыграла небольшую роль — очевидно, что Рей, сидя на скамье и зачарованно наблюдая за движением губ, пока он говорил, вожделела его. Однако, по её разумению, похоть была не в силах породить то незыблемое желание снова увидеть его. Не одно только притяжение привело её к нему в кабинет или в исповедальню. Ей хотелось услышать его голос, побыть с ним, и не важно, с прикосновениями или без. Если это похоть столкнула её к нему, что же тогда мешало ей подняться?
— Вы и правда в это верите? — спросила она после раздумий. — Что всё это — похоть и только?
Рен моргнул и в ошеломлении обернулся. Он стоял перед ней, до конца так и не обсохший, слишком крупный, чтобы халат сошёлся на талии, — это могло бы выглядеть комично, если бы атмосфера располагала к веселью.
— Я… н-нет, это… — залепетал он.
— Вам нравится моё общество?
— Д-да, очень…
— Разве не думаете вы обо мне с теплотой, когда мы не вместе?
— Думаю…
— И никогда не глядите на меня с нежностью — лишь грубо… лапаете и лобзаете?
— Рей, я…
— Подумайте, отче. Была ли это для вас всего лишь похоть?
Он открыл рот и тут же закрыл его, так ничего и не вымолвив. Тишина меж ними росла и клубилась подобно буре, что бушевала на дворе. Рей не знала, как реагировать на то, что он не спорит. Впрочем, и это уже было маленькой победой, но ей не верилось, что он на самом деле понимал.
— А сейчас вы чувствуете только похоть? — спросила она робко.
Его глаза скользнули по её силуэту в ночной рубашке, задержались на округлостях высокой груди, на соблазнительных изгибах бёдер. По её плоти пополз жар, обжигая и гоня к лицу краску.
— Да, не буду скрывать. Хотя… — здесь он умолк, и, пусть в тот миг она не могла заставить себя поднять на него глаза, Рей знала, что он смотрит ей в лицо, — … не это привело меня сюда.
Она стояла неподвижно, отдавшись на милость его проникновенному взгляду, и чувствовала, как подрагивают бёдра.
— Вопреки тому, как это может выглядеть со стороны, я даю вам слово, что пришёл не поэтому, — продолжил он медленно и осторожно, признаваясь и ей, и самому себе. — Я пришёл не потому, что ожидал чего-то от вас, и не для того, чтобы вы меня утешили. Я здесь потому, что не хотел больше никого видеть. Я пришёл лишь затем, что мне было это нужно, и только поэтому.
Ничего общего с похотью. Рей с трудом сглотнула, осмысляя то, что он сказал.
— Мне нужно было знать, прогоните ли вы меня, когда узнаете, что я сделал, — закончил он печально.
— С чего бы мне прогонять вас? Что вы совершили, чтобы заслужить такое? Вы говорите так, будто непростительно согрешили… и, может, для кого-то так и есть… но не для меня, — возразила Рей.
Она выпрямилась и расправила плечи. И подступила ближе на шажок, ощущая, как тепло костра нежно пощекотало ноги.
— Вы, может, немного сбились с пути. Запутались, не поняли природу своего желания, — успокаивающе промурлыкала она. — Но я понимаю. Возможно, вам кажется, что это одно и то же.
Он ничего не говорил, не двигался, но внимательно следил за тем, как она облекает в слова мысли и позволяет им срываться с губ.
— Я тоже сбита с толку, — тихо призналась она. — То, что мы сделали… по ощущениям было очень похоже на грехопадение. В церкви, во всяком случае. Так что, в какой-то степени, оно так и было: похотливо и греховно. Но я не согласна, что это — всё, чем оно было и чем могло бы стать. Разве для вас случившееся не было чем-то бóльшим?
Она жестом указала на них обоих, как бы обозначая ситуацию, в которой они очутились. Он ведь сам сказал: он решил прийти сюда, больше ему никуда не хотелось. А она его приняла, одела (халат, не подходящий по размеру, ведь тоже считался за одежду) и вновь отогрела перед очагом. И она ни за что не поверит, что всё это — ради одной только похоти.
Может, это и было эгоистично — вкладывать мысль о любви туда, где никаких обещаний не звучало. Он не обязан был отвечать ей взаимностью. Тогда зачем же вот так, под влиянием момента, обнажать перед ним душу? В ту секунду она поняла, что до смерти боится, но не того, что он её отвергнет. Она боялась, что если не скажет об этом сейчас, пока может, то до конца жизни будет сожалеть о том, что не решилась.
— Не нужно позволять чувству вины затуманивать разум, — закончила она мягко, но уверенно. — Мы только и делаем, что ищем оправдания — с того самого дня, как посмотрели друг другу в глаза; причины, почему мы — плохие и одержимы демонами. Может, так и есть. Но мне почему-то так не кажется. Мои чувства к вам глубже обычной похоти. И гораздо искренней.
И он растаял, подобно молитвенным свечам, что мерцают в ночи долго и в итоге сгорают на святых жертвенниках до основания. Золотом заблестела в его глазах влага, и сердце Рей мучительно сжалось — не только за него, но и за себя. У неё почти не осталось слёз, и всё же её по-прежнему мучительно скручивало и бросало из стороны в сторону, сминало под тяжестью окружающего мира, который, похоже, вращался так быстро, что она за ним не поспевала.
— Наша тьма… не от лукавого. Она вполне присуща роду людскому. Все мы — создания света и тьмы, разве вы не понимаете?
Его нижняя губа слегка задрожала. Рей не знала наверняка, что мелькнуло в его лице, но ей подумалось, что это могло быть облегчение.
— Как можно было не понять? — проговорил он сдавленно. — Как же я не понимал…
Он пал на колени, как падают империи, и то, как лёгкая дрожь прошла по плечам от удара, потрясло Рей. Влажные волосы упали на лицо, и он молчал так долго, что она отважилась подойти сама. Указательным пальцем она аккуратно приподняла его голову за подбородок и увидела, как, блеснув, по его щеке скатилась молчаливая слеза.
— Ты больше не священник. Ты — всего лишь мужчина, видавший и рай, и ад, — мягко утешила она. — Но ты можешь стать моим, если захочешь.
Она невольно вздрогнула, стоило ему коснуться ладонями её бёдер. Его нежные, но пылкие объятия переместились выше, и её сердце бешено заколотилось. Рей представила, как Дева Мария, наверно, чувствовала себя во время обряда поклонения. Он смотрел на неё так, будто она была святой, спустившейся с небес в ответ на его молитвы.
— Твоим, — повторил он печально. — Разве я достоин?
Она опустилась перед ним на колени и обхватила ладонями его лицо.
— Да. Говорю тебе: да, — ответила она шёпотом. — И всегда был, даже в самые тёмные времена, ибо благодаря им ты остался человеком и ты здесь.
Она притянула его к себе прежде, чем он успел бы высказать что-то ещё, и поцеловала с такой страстью, которой в этот миг он от неё навряд ли ожидал. И, едва ощутив настойчивость, с которой её жадные губы умоляли о большем, он охотно ей уступил.
Она прихватила зубами его нижнюю губу и осторожно потянула, чтобы привлечь к себе его затуманенный взгляд.
— Будешь боготворить меня? — спросила она шёпотом.
— Каждый день и до самой смерти, — откликнулся он со всей серьёзностью.
— Так покажи, Рен.
Хочу увидеть твою преданность.
Он коснулся её лица ладонью, нежно надавил большим пальцем на подбородок и наклонил её голову вбок, прося опереться на него всем весом, чтобы он мог обнять её, прижаться.
Его тёплый рот на её горле приводил в исступление. Собственное тело напоминало ей оголённый провод, искрящийся под опасным напряжением. Она почти видела свой пульс, что вспыхивал на обратной стороне век неоново-алым. Интересно, подумалось ей, чувствует ли его Рен, целуя нежную кожу под челюстью. Кончик его языка плавно скользнул к мочке уха, зубы нежно сжали её.
Рей довольно вздохнула и стянула с его широких плеч фланелевый халат. Тот соскользнул к согнутым локтям, обнажая торс. Она провела кончиками пальцев по коже, под которой угадывались тугие, твёрдые, как камень, мышцы.
Он нетерпеливо дёрнул её ночнушку, и та с треском распахнулась от шеи и почти до пупка. Четыре пуговицы разлетелись по комнате, стукнулись о коврик и покатились под мебель, только их и видели. Рей было не до того. Она млела от прикосновений рук к груди, от будоражащего ощущения, что дарили зубы, которыми он то и дело задевал ключицы, стараясь доставить ей больше наслаждения.
Он слегка прикусил сосок, подразнил кончиком языка чувствительную вершинку. На Рей накатило возбуждение, и она застонала, чувствуя внизу живота манящую истому. Она инстинктивно подалась к нему. Томление лишь усиливалось, между ног сделалось влажно. Он был необходим ей сейчас, и почему бы этому не случиться? Он был её, а она — его, как и задумывалось самим Господом.
Толчком гораздо более сильным, чем могла ожидать от себя в это мгновение, она отстранила его. Он воззрился на неё недоумённо, озадаченно, но она почти сразу же уложила его на спину перед постепенно угасающим огнём.
Возвышаясь над ним, вся точно сотканная из янтаря и золота, она была как исполин — наполовину падший ангел, наполовину человек — сокрушительно прекрасное, ужасающе обворожительное создание.
— Можно тебя забрать? — спросила она, и голос её был сродни мёду над горячими камнями.
Глядя ей в глаза, он ответил:
— Да.
— И вкусишь ты плоти моей, крови моей?
Она высвободила его затвердевший член из уз белья и одним плавным движением оседлала, а затем накинула подол сорочки ему на живот и бёдра, подобно молитвенному одеянию.
— Смиренно, — отозвался он сипло. — Как служитель и грешник, пока не вознесёшься снова.
Он ухмыльнулся из теней, что породил огонь, скользнул уверенным движением по её бокам и спустился к бёдрам, оглаживая атлетические формы. Она дерзко улыбнулась его словам, развеселившись тем, как ловко пересекал он эту грань между серьёзностью и ребячеством, а затем опустилась на него медленно и упоённо.
Это ощущение… Никогда не привыкнуть, никогда не устать. Она будто упала в него, и они слились в одно. То, как растягивалась она, приноравливаясь, скрепляя их союз… На миг она позволила себе вдохнуть поглубже, зажмуриться, отгораживаясь от мерцающего света костра и вспышек молний, и просто чувствовать. Ощущать в себе могущество, греховность и святость — всё разом.
Плавно покачивая бёдрами, она с удовлетворением наблюдала, как он чуть выгнул спину, напряг, а затем расслабил челюсть. Поначалу она двигалась неспешно, удерживая его глубоко внутри, словно потерянный в море самоцвет, который подбирается всё ближе и ближе к краю подводной впадины. Скоро дыхание сбилось и участилось, а на линии волос и у горла, она чувствовала, выступали капельки пота. Он мог дотянуться туда, где она жаждала его прикосновений, а она опасно близко подошла к обрыву, рискуя сорваться и упасть в бездонную пропасть их общего блаженства.
Но она не даст этому случиться так скоро — она вела и должна была обьединить их усилия, чтобы они возликовали в унисон — две половинки одного целого.
Она задвигалась раскованней — стала подниматься на нём выше, насаживаться чуть дальше. Он приветствовал каждый нисходящий толчок, встречая её бёдра своими на полпути. Худощавая, но поджарая и сильная, она опускалась на него, довольная тем, каким твёрдым и отзывчивым было его тело.
Грудь его поблёскивала от пота, что усеивал раскрасневшуюся кожу, точно утренняя роса. Она видела по приоткрытым губам, по тому, как расслаблен рот; было это и в блестящих, будто остекленевших глазах, отражаясь в их тёмной глубине: он терял контроль — был полностью в её власти, и это его только возбуждало. Ладони, скользившие под тонкой хлопковой сорочкой, с силой стиснули ягодицы. Рей выгнулась и застонала; лёгкая боль, что причинили его сильные пальцы, сдавившие хоть и мимолётно, но, несомненно, до синяков, вплелась в гудящее во всём теле наслаждение.
Он было попытался сесть, полностью готовый подхватить её под бёдра, но она безмолвно упрекнула его — снова уложила на спину и нависла над ним. Проведя рукой по его скользкой груди, она остановилась у горла. Понаблюдала несколько секунд за ним — за тем, как мышцы шеи и плеч сокращаются при каждом глубоком вдохе, ощутила, как сильно под кончиками пальцев трепещет жилка. Рука застыла у места, которое прежде скрывала колоратка, — яркий, очевидный намёк и на прошлое, что он оставил позади, и на будущее, что грядёт ему на смену. Её сердце забилось быстрее, и головокружительное безрассудство овладело ею, накрыло своей тенью.
Она ещё раз приняла его в себя до упора, вырывая у него низкий, хриплый стон, а затем прильнула к его груди и властно прошептала на ухо:
— Ты мой! Сделай меня своей.
Рукой она нащупала то нежное местечко под челюстью, по сторонам от трахеи, и аккуратно сдавила. В экстазе он открыл рот и зажмурился. Он начал вскидывать бёдра, растягивая изнутри и подбрасывая на несколько дюймов, и это выманило оргазм из её восторженного тела. Она почувствовала, как его яички под ней резко втянулись и как он излился в её лоно.
Несколько минут, казавшихся часами, они лежали так, соединённые в одно. Костёр уже прогорел до угольков, и те ярко сверкали в очаге, словно стекляшки. Прохладный воздух бури, ставшей теперь не более чем обычной грозой, начал просачиваться в домик — как облачко тумана, он полз по полу, и по чувствительной коже побежали мурашки.
Но оба они по-прежнему пребывали в посткоитальном блаженстве, в счастливом забытье, нашедшие своё место в этом мире, которое каждый всю жизнь искал. И это было даже не место, и не религия, не рай и не ад, как они думали когда-то. Всё это время они были друг другу ответами, которые жаждали найти, и какая бы непонятная сила в конце концов ни свела их, о ней определённо стоило подумать как следует, но… Сейчас мысль об этом напоминала лишь отдалённый шёпот.
Переведя дух, Рей поднялась на трясущихся ногах, и Кайло, понаблюдав за ней с обожанием во взгляде, тоже встал.
— Останься со мной, — попросила она мягко.
Даже после случившегося ей в глубине души всё ещё было беспокойно — страшно, что он отмахнётся от всего этого и просто уйдёт.
Впрочем, на этот раз он не испытывал никаких сомнений в их союзе. Он осторожно взял её за подбородок и запечатлел на губах долгий поцелуй.
— Я с радостью останусь, — ответил он.
Она улыбнулась. Много лет у неё не было так легко на сердце. Она могла запеть, заплакать, закричать, но всё, чего ей хотелось, был он. Больше его, каждый день до тех пор, пока она не перестанет просыпаться в этом бренном мире. Не грешник, не священник. Он. Кайло Рен, несовершенный и прекрасный мужчина с её вкусом на губах.
Она взяла его ладони в свои, охваченная внезапным желанием почувствовать его объятия. Наконец ею овладела сонливость, и, хотя обычное время сна осталось позади, ей было всё равно, ведь отныне она не проснётся одна.
— Пойдём, — сказала она, уводя его за собой. — Пора нам отдохнуть.
