Следствие ведёт Шастун

Антон нервничает этим утром сильнее обычного: за спиной — закрытая с отличием сессия третьего курса академии, впереди — жаркое лето, которое он проведёт, набираясь практических знаний в подразделении следственного комитета Москвы, а это, несомненно, очень престижно. И добираться удобно: самый центр, в окружении исторической застройки и удивительной красоты зданий. Антон любит Москву с ее разношёрстной архитектурой, с дорогами, которые неизменно — на Красную площадь, с летними верандами и суетливой жизнью. Теперь он сможет каждый день смотреть на Садовое (романтики мало, но тем не менее), ходить до Чистых прудов и поражаться архитектурой Дома-Яйца*… ну, если будет не лень ходить. Помимо всего прочего, его и работа ждет, как ни странно, мечты: Антон, жизнерадостный, улыбчивый мальчишка, когда у него только выпал первый молочный зуб, на все вопросы взрослых, кем он хочет стать, гордо и зловеще заявлял: «Патологоанатомом». Кайфом было наблюдать за тем, как вытягивались лица всех его родственников. Потом мальчик подрос, пересмотрел свои взгляды на жизнь и решил, что патологоанатом — это не интересно. И такое решение было принято даже несмотря на поразивший его роман Артура Хейли «Клиника: анатомия жизни»*, где от решения одного врача данной категории зависели жизнь и будущее девушки — главной героини. Поэтому Антон решил стать судмедэкспертом. А что? Занимаешься, конечно, трупами, но там уже интереснее: надо угадать (вернее, понять), как и почему «жмурик» оказался у тебя на столе. Ощущаешь себя едва ли не властителем мира, но и судьбы живых людей тебя не касаются. Да, работа, конечно, далеко не романтичная, хотя… нет, парню это казалось верхом романтики. Родители его отговаривали, почти яростно заявляя: «Представь себе, Антошенька, возиться с изувеченными телами, пропускать через себя трагедию чужой смерти, не видеть света белого и толком не общаться с людьми! Антон, найди себе более подходящее занятие!» Антону — хоть бы хны. Подавайте трупы. Все наебнулось аккурат на биологии и химии, когда мальчик осознал, что не понимает в данных двух предметах не то что «ничего», а целое «нихуя». Для Антона они оказались тем самым приколом, когда на секунду отворачиваешься, а на доске вместо более-менее понятного:

2Al3+ + 3SO42- =Al2(SO4)3

Появлялись ебанные пентаграммы. На биологии было получше: знаете, печинка-тыстик, все дела, любовь научит. Но не сильно лучше, ладно: где-то на уровне генетики и чертового скрещивания гладкошёрстных морских свинок с розетковыми он поплыл окончательно. И фиг ли им не рождаться всегда одинаковыми? Напридумывали, блин, доминантный ген, рецессивный… В общем, к десятому классу Антон знал две вещи максимально точно: Первое: аш — водород, цэ — углерод, о — кислород, я — ебал твой рот. Второе: для размножения было бы неплохо ебаться, а ещё — инцест дело семейное, но лучше не надо. В этот момент как никогда раньше отчетливо стало ясно, что никакой судмедэксперт из Антона не выйдет (на радость родителям). Но у него была неприкрытая тяга к гуманитарным наукам, и это привело к решению поступать на юриста. А там, что называется, разберёмся… Собственно, так парень и оказался в академии при следственном комитете, а теперь — буквально через десять минут, он уже видит козырёк главного корпуса по Москве — окажется в месте, где ему будут даны все возможности «пообщаться» с трупами. Придётся, конечно, ещё и с людьми беседовать, но Антона это не смущает: за три года в вузе он раскрылся как личность, стал общительным и даже (эх, патологоанатом!) влился в вузовский КВН. На входе его уже ждёт светленькая девушка невысокого роста, которая радостно улыбается, сразу признав в высокой фигуре в гражданском практиканта. — Антон Андреевич Шастун? — ловит она парня на проходной. — Э… да, — растерянно хлопает глазами Антон, смотря сверху вниз на девушку, которая, очевидно, всего на пару лет его старше. — Здрасти. — Привет, — просто отзывается она, — Я Ира Кузнецова, тоже практикант, но с четвёртого курса. Меня попросили тебя «поймать» и отвести в отдел. — Хорошо, Ира, — Шастун кивает, как китайский болванчик, и следует за девушкой, уже смело обхватившей его за руку и ведущей через потоки людей в форме. — Запоминай дорогу, — Ира улыбается, — показываю один раз. Дальше полностью передаю тебя в распоряжение твоих мужиков. Твоих мужиков. Дорогу Антон запоминает примерно так: в самую жопу второго этажа. Ну ничего, авось, разберётся. Его кабинет — двести шестой. Хорошо, найдёт. Наверное. — Я работаю на первом, у подполковника Добровольского Пал Алексеевича, если что — зови. Вдруг трупов испугаешься. Антону хочется выдать: «Девачка моя-я-я» и пояснить за все, но Кузнецова уже убегает к своему подполковнику. Шастуну остаётся одно: постучать в дверь и осторожно ее приоткрыть, просовывая голову в кабинет. С первой же секунды он понимает, что будет весело: в кабинете два невысоких мужчины носятся как угорелые и кидаются друг в друга скомканными бумажками, ржут и дразнятся. Вот вам и серьёзные люди «при исполнении». — Здравствуйте! — парень, на которого никто и не думает обращать внимания, выползает на свет божий и занимает своей высоченной фигурой все пространство в дверях. Мужчины, которые если только сложить вместе — получится что-то близкое к росту незваного гостя (ну, ладно, почти) — замирают и поднимают удивленные взгляды на Антона. — Димон, ну ты гля, какого прислали, — неожиданно начинает один, со смешным пучком на башке, смуглый, явно восточный, мужчина. Тот, кого назвали «Димоном», отвечает, снимая очки: — Ага, и без очков меньше не становится! Антон смущенно переступает с ноги на ногу: — Я… практикант. — Да мы поняли, — продолжает «восточный». — Шастун? — Я, — отзывается парень. — А я Матвиенко Сергей Борисович, но для тебя могу быть и «Серегой», и «Сямсисом». Я не гордый, — Серега улыбается заразительно, а потом серьезно добавляет: — Я старший лейтенант, мальчик не молодой, злой, буду ругать за любой косяк. — А я Позов Дмитрий Темурович, — отвечает очкарик, наконец обретая полное имя, — так как я лейтенант, шкуру с нас двоих снимать будет он, но! С этого, — он тычет пальцем в Матвиенко, — ее снимет Шемин. Он у нас главный. Я, кстати, для своих «Поз». Вот так, без формальностей? — А тебя будем звать «длинный», — заявляет Матвиенко, — хотя нет, длинно выходит… Тоха? Шастун, уже утонувший в потоке информации, выдаёт на автоматизме: — Можно «Шаст». — Шикарно, — Поз хлопает в ладоши, подводя черту в данном вопросе, — сидеть будешь вон там — у окна, там раньше другой практикант располагался. Антон садится за стол, устраивается, чувствуя, как в спину жарит солнце (хитрожопые сотрудники, нашли место, на котором невозможно сидеть в летнее время): — А где он теперь? — парень ещё очень волнуется, вытирает потные ладони о джинсы и оглядывает просторный кабинет из четырёх столов и кучи шкафов с архивами и делами. — Ну… — начинает Сямсис, — на спящей красавице* он ещё терпел. — Антон непонимающе смотрит на рассказчика. — Девушка вены вскрыла. Фиг его знает, зачем нас вызвали, очевидно было, что она сама это сделала, — поясняет Позов. — А вот на парашютисте… он проблевался и сбежал к едрене фене, — гордо завершает Матвиенко. — Парня сбросили с крыши, с двенадцатого этажа, — меланхолично отмечает Поз, — кровь, кишки, мозги везде. Зрелище не из приятных. Антон медленно кивает: весело тут у них. — А как ты нас нашёл? — Дима садится на край стола, а Сямсис загадочно встаёт у окна, пожирая (серьезно?) сметану прямо из банки. — Ира Кузнецова провела, — отвечает Шастун, все ещё напряжённо вглядываясь в архив и кучу дел «в работе» — лишь бы не пересекаться взглядами с новыми людьми. — Шпрота что ли? — начинает угорать Серега, измазавший свою бороду в сметане. — Ну Сергей Борисович! — бухтит Позов укоризненно, а потом поворачивается к Антону, поясняя: — Это мы ее так прозвали. Она на корпоративе неудачно взяла банку со шпротами и вся облилась. — Три дня потом ещё воняла, — ржет из своего «сметанного» угла Матвиенко. Ну что же, все только начинается.

***

На город опустились сумерки. Влажные летние сумерки, во время которых всегда трудно дышать, а воздух кажется таким густым, что его хочется резать ножом. Мужчина в темном одеянии поправил солнцезащитные очки: казалось бы, вечереет, к чему все это? Но он принципиально не хотел их снимать, наблюдая за улицей сквозь затемнённое стекло. Погода напоминала типичный вечер на Кипре, куда его занесло ещё во времена Британской колонии, в шестидесятых: остров всегда отличался удивительной вечерней духотой, которую не ослаблял даже лёгкий морской бриз. Мужчина втянул носом воздух, и на мгновение ему показалось, что его преследует запах моря и молодых лимонов. Принюхавшись, понял: этот сочный аромат далеких воспоминаний — не что иное, как какие-то новомодные духи идущей по соседней улице девушки. Его темная фигура проследовала по тенистой стороне проспекта, он весь обратился в слух и обоняние, пытаясь выловить за ароматом духов вкус кожи и распознать среди толпы людей именно ее. От девушки пахло юностью, молодой кровью, на языке чувствовался соленый привкус кожи, а ее запах, смешавшийся с ароматом духов… у мужчины начало ныть горло: до того аромат оказался сладостным и желанным. Он заметил свою «птичку» — она шла в непростительно коротком (или это его взгляды так устарели?) платье из голубого шифона, которое сексуально скользило по бёдрам и загорелым ногам, вызывая почти плотоядные взгляды мужчин. «Почти» — потому что действительно плотоядно на неё смотрел лишь один мужчина, следующий за ее ароматом и цокотом каблуков по соседней улице. Он двигался абсолютно незаметно, и юная леди ещё понятия не имела, как закончится для неё этот вечер. Ему всегда нравился именно этот момент: идёшь, наблюдая за человеком, за его жизнью, невольно узнаёшь интересы и планы на ближайшее (не сбывающееся) будущее. Ее длинные волосы были завязаны в хвост, отчего он прекрасно видел тонкую шею с золотой цепочкой, на которой пульсировала та самая венка, сотни раз романтизированная в дешевых книгах про подобных ему существ. Даже немного обидно: ведь он сам тоже предпочитал кусать именно туда, потому что так получалось почти сексуально, интимно, и в первое мгновение жертва (все же стоит называть вещи своими именами) даже не понимала, чего от неё хотят. А когда понимала — было уже слишком поздно что-то менять. У неё зазвонил телефон: — Алло? Да, привет, подружка! — засмеялась, и даже это вышло красиво. Ему понравилось: пить такую — чистое удовольствие. — Скоро буду, уже подхожу к остановке. Жди, этой ночью мы сожжём танцпол! Не сожжете. Он в чертово мгновение пересёк оживленный проспект, используя имеющиеся у него скорость и силу, и оказался в паре метров от девушки, сидевшей на остановке. Мужчина даже подумал мельком, что это очень странно: автобусы в центре города — слишком… просто. Лучше бы кареты пустили, как раньше. Как же он старомоден! В автобусе наблюдатель занял место как можно дальше от неё. Девушка сидела в телефоне, переписывалась, улыбаясь каким-то сообщениям. Музыка в беспроводных наушниках истошно орала роком, что шло вразрез с ее тонким девичьим станом. Потом она залезла в сумочку, слепо пошарила там, недовольно цокая языком, а после вытянула зеркальце вместе с каким-то небольшим прямоугольным предметом, упавшим на пол автобуса. Сидящий напротив парень тотчас подхватил его, протянул неуклюжей мадам и улыбнулся сладко, широко-широко. — Студентка? — спросил он, разглядывая, как теперь понял их молчаливый наблюдатель, студенческий билет в какой-то милой до тошноты обложке. — Ага, — кокетливо улыбнулась она, — на связи с общественностью учусь. — Прикольно, — мужчину уже начал бесить этот бессмысленный диалог, но что поделать? — а я на фотографа. — Круто! Пофоткаешь меня как-нибудь? — она игриво стрельнула в него глазками, и парень никак не смог устоять перед этими простыми женскими чарами, захлопал ресницами и уже почти влюблённо посмотрел на неё в ответ. — С радостью! Давай телефон, — он протянул руку к ее новенькому айфону, и наивная малышка (с ней будет легко) запросто вручила его парню. Он записал там свои контакты, улыбнулся и вернул гаджет со словами: — Набери, как будешь свободна. Парень на прощание подмигнул и выскочил из автобуса на своей остановке. Она тебе не позвонит. Через пару остановок вышла и сама девушка, а за ней тенью последовал высокий мужчина. Они были все ещё в самом центре, едва ли не в сердце города, и он весь сиял неоновыми вывесками, переливался огнями фонарей и витрин. Город дышал алкоголем и медленно вступал в особую, ночную жизнь. На улицах пахло — и люди не могли этого чувствовать — алкоголем и развратом. Для него этот запах навсегда — откуда-то из Амстердама, города свободы, который люди в своём сознании давно извратили до шлюх и легальных наркотиков. А ведь когда-то был центром алмазной промышленности, а теперь… мужчина поморщился. Она выглядела такой неуместной в этом шифоновом развевающемся платье, в своей юной красоте и полном отсутствии макияжа, что он до последнего не верил, что девушка все же пойдёт в бар. Тем не менее, она не только уверенно направлялась в его сторону, но и быстро печатала сообщение: очевидно, подруге, которая уже давно ждала появления своей спутницы на этот вечер. Мозг хищника начинал судорожно соображать: как же лучше подловить «птичку», чтобы успеть до того, как она зайдёт в бар? Ему не нужны лишние глаза, сегодня хотелось сделать все тихо и спокойно. Хотелось насладиться ей… Но и тут ему улыбнулась удача: девушка неожиданно свернула в узкий проулок между жилым домом (бедные его жильцы) и баром и полезла в сумочку в поисках, видимо, сигарет. Но, вразрез с этой идеей, она достала из сумки блистер с таблетками и маленькую бутылочку воды. Мужчина следил за ее действиями, бесшумно прячась за какой-то ржавой пожарной лестницей. В этом переулке — невозможно тихо, из-за чего были прекрасно слышны звуки ломающегося пластика и шуршание фольги. Слышно, как открутилась крышечка бутылки, как девушка попыталась проглотить пилюлю. Несколько капель воды стекли по подбородку, и она совсем не изящно убрала их тыльной стороной ладони. Все его чувства — до этого спавшие в ожидании момента, — обострились, слух стал невозможно тонким, отчего теперь он слышал каждый вдох девушки, каждый удар сердца — ещё спокойный, размеренный. Ее запах кожи, запах молодого тела, разгоряченной плоти, влился в него тягучей карамелью, и он невольно закусил губы и оскалился. Изнутри поднялись инстинкты, которые сложно и не нужно контролировать. Девушка уже собралась возвращаться на шумную улицу и за пару шагов сравнялась со скрытым в тени мужчиной. Он схватил ее за руку, втянул в узкое пространство под лестницей и внимательно оглядел веснушчатое лицо. Она взвизгнула: шумная, однако, попалась. Он зашептал ей прямо в губы, пахнущие какими-то ягодами, ощущая ее мятное сбитое дыхание — на себе. — Я бы попросил Вас не дергаться, — и поцеловал свою новую жертву в эти самые ягодные губы, жестко кусая, ощущая как нежная человеческая кожа легко поддаётся его укусам, и во рту появляется привкус крови. Вкусно. Она дёрнулась, рванула куда-то, но он просто сжал ее сильнее, так, что от его нечеловеческой силы на хрупком теле остались синяки. Она пищала, пыталась кусаться, но… Боже, глупенькая, ну какая ты слабая. Она наверняка подумала, что ее будут насиловать, приготовилась визжать и кричать, как только чужие требовательные губы отстранятся от неё, как только дадут сквозь этот кровавый поцелуй вдохнуть кислорода. Она дрожала, ее пульс поднялся до бешеных показателей, а сердце стучало так, что даже ему самому это давило на слух, било в виски и немного раздражало. Хотя, конечно же, страх рядом с ним — это естественно. Он отпустил ее растерзанные губы, и она готова была уже закричать, но рот зажали ладонью: — Не стоит кричать, милая леди, — мужчина поцеловал скулу, и на глазах у девушки выступили слёзы, она задушено заплакала прямо в его холодную ладонь, — я не буду Вас насиловать. Всего лишь один поцелуй в Вашу прекрасную шею, и я Вас отпущу. Вы слышите меня? Просто один поцелуй. Он знал, как влияет на людей его голос: бархатный, глубокий. Ему доверяли даже в отчаянии, он гипнотизировал, как крысолов, только вот «крыски» всегда забывали, что их вывели из города на верную гибель. И действительно: жертва в его руках замерла, умоляюще посмотрела на мужчину своими большими зелёными глазами и задушено кивнула. — Вот и славно, — он опалил холодным дыханием ее щеку, скользнул поцелуем к ушку с массивными сережками. Жертва находилась полностью в его власти, послушно терпела каждое его движение, а он купался в аромате ее кожи, ее духов. Маленькая хрупкая девушка, которая наивно надеялась, что уйдёт от него. Его наполнила она, ее страх, покорность и вкус, он скользил с поцелуями к шее, и она вздрагивала каждый раз, шумно втягивая воздух, а на глазах опять выступили слёзы. В этот момент невольно ощущаешь себя на вершине мира и человеческого творения, становишься всесильным хищником, в руках которого целая судьба, и от этого — ещё более остро царапает в горле желание насытиться, требовательно прикоснуться к обнаженной шее и выпить до конца. Мужчина целовал ее шею, изучая. Рецепторы будоражил горький привкус духов, а дальше — всего мгновение на раздумье — и он слабо, едва обозначая, прикусил кожу. Девушка задушенно заскулила, у неё от страха подогнулись колени, и пришлось держать жертву в своих руках ещё крепче: иначе она бы точно рухнула на грязный асфальт без сознания. Смешно: оживленная улица находилась в паре шагов отсюда, по ней сновали люди, но они даже и представить себе не могли, что происходило здесь. Девушка, до этого не замечавшая, поняла, что укус стал еще более жестким, агрессивным, а потом и вовсе — зубы впились в неё с такой силой, что она болезненно застонала. Ее нежную кожу рвали удивительно длинные и острые клыки, которых «птичка» раньше и не замечала, а мучитель жадно припал к шее, терзая открытую кожу и жадно… она не понимала, что. Он жадно пил ее кровь, и этот вкус стоил всех его преследований этим летним вечером. Пьянил лучше вина, хотя он уже плохо помнил, какой эффект у данного напитка, потому что ничего, кроме чужой крови, не пробовал уже очень давно. Боль в глотке сменилась наслаждением во всем теле, и мужчина испил это прекрасное создание до самого конца, чувствуя, как трепещущее тело медленно ослабло и обмякло, становясь таким неинтересно-покорным, таким игрушечным и ватным, что пришлось полностью держать ее на себе, отрывая маленькую фигурку от земли, прижимая, упиваясь до последнего. Когда брать было больше нечего, он аккуратно скользнул руками по ее разорванной шее, обласкал большим пальцем раны. Людям это кажется омерзительным, ему же — самым большим искусством из всех, что он видел за своё существование. На руках осталась кровь, и он вытер ее прямо об свои чёрные джинсы: никто не поймёт, не разглядит. Тело девушки теперь превратилось в груду бессмысленной плоти, и он даже с какой-то жалостью посадил эту марионетку на грязную землю. Голова нелепо скатилась по стенке вниз. Это почти красиво. Ему это нравится. Ему… хорошо. Он доволен, внутри тепло, которое так необходимо ему, чтобы хотя бы полчаса чувствовать себя живым. Он облизал губы и медленно вышел на шумную улицу, вдыхая запах пыли и бензина. Там, в переулке, в сумке у девушки начал звонить телефон. В этом городе игра только началась.