Следствие ведёт Шастун

Будни Антона становятся очень похожими друг на друга: он приходит к девяти утра в следственный комитет, разбирает дела, помогает их сшивать, раскладывать, сортировать — словом, превращается из юриста в архивариуса. Потом, в обед, парень выползает с Сямсисом и Позом в столовую, где неизменно подсаживается за столик к Шпроте (тьфу ты!) Ире. Кузнецова уже два года практикуется в следственном комитете и скоро планирует писать диплом* по итогам полученного здесь опыта. Все это интересно и Антону, которому предстоит то же самое, поэтому ребята прекрасно проводят каждый обед за обсуждением животрепещущей темы. После перерыва Дима и Серёжа ленятся вкалывать и, под мерное перелистывание Антоном страниц очередного дела, рассказывают всякие байки о повседневной работе. Так Шастун понимает, что чувство юмора у следователей интересное: чем более странная, неприятная смерть, тем смешнее они обыгрывают этот эпизод. Хотя, конечно, пару раз было и такое, что мужчины начинали рассказ, мрачнели, явно загрузившись тяжёлыми воспоминаниями, и теряли всякий настрой травить байки. Вечером Антон гуляет по центру и едет домой. Так проходит каждый день его практики. На второй неделе такого времяпрепровождения Сямсис и Поз впервые выезжают на адрес,* долго галдя и собираясь с матюками. Антона никто брать с собой не планирует, отмахиваясь от парня простым: «Шаст, маленький ещё». И вот — Шастун остается один на один с пыльными документами, перебирает их, вновь дыроколит листы и иногда разглядывает фотографии с мест преступления: да, кому-то это может показаться мерзким, но парень испытывает почти профессиональное любопытство к такого рода вещам. Да и поймите его правильно — это едва ли не самое интересное, что происходит за весь рабочий день. И вообще, человек хотел стать судмедэкспертом, копаться в мозгах и кишках. Чего ещё можно от него ожидать? Шасту подобная мерзость нравится, и он давно для себя решил, что это — единственный внутренний мир людей, которому действительно можно доверять. А не все эти ваши тонкие душевные организации и прочая лабуда. Когда Антон разглядывает очередное описание места преступления из висяков* — быстро набрался у Сереги и Димы этих «словечек» — дверь кабинета распахивается. Шаст замирает. Захлопывает дело, словно мама поймала его за дрочкой на порно-журнал (руки на стол, Шастун!), и опускает голову низко-низко, как провинившийся школьник, пытается спрятать свою длинную фигуру под столом — наивно. Незнакомец же замирает на входе, внимательно оглядывая (Антон чувствует это кожей) парня. Молчание затягивается. В комнате, кажется, можно услышать стрекот кузнечиков. Ну или цокот лапок тараканов, если таковые имеются. — Здравствуйте, — Шастун наконец поднимает взгляд на нарушившего его покой человека. Невысокий темноволосый мужчина с острым носом и цепким, но при этом тёплым карим взглядом, задаёт крайне резонный во всей этой ситуации вопрос: — А Вы, собственно, кто? Вот и здрасьте, вот и приехали. — А Вы? — ляпает Шаст. «И ляпай. Но ляпай уверенно», — вспоминается ему.* — Ого! — мужчина, удивлённый такой самоуверенной наглостью, приваливается к дверному косяку и скрещивает руки на груди. — Я майор Станислав Шеминов, главный тут, — обводит рукой кабинет. Твою мать. Тот самый Шеминов. Ты бы ещё так Добровольского встретил, дебила кусок. Антон вскакивает, отряхивает невидимую пыль с брюк (чуть ли не единственных, в которых он решил и на практику ходить, и диплом защищать, и на свадьбу заявиться, а в конце — надеть на свои же похороны, которые могут случиться уже сегодня) и прочищает горло. — Станислав… — смотрит вопросительно: «Как по батюшке?» — Станислав, — кивает он. — Я… Антон Шастун, практикант, — парень выпячивает грудь, словно пытается себя презентовать. Шеминов задумчиво жуёт губу и хмуро разглядывает практиканта, а потом задаёт ещё один, более волнующий его, вопрос: — А Матвиенко с Позовым где? — На адрес уехали, — растерянно докладывает Шаст, не зная, правильно ли поступает и не сдаёт ли старших товарищей. — А ты?.. — указывает на него подбородком майор. — А меня оставили. Антон смущенно жмёт плечами: ну вот да, такой я не удельный, даже не зовут с собой, зато знаю слово «пипидастр» и могу привести вам весь архив в товарный вид. Шеминов же удивлённо, словно мультяшка (не хватает только звука, знаете, бренчание струны) хлопает глазами: — Как? Без тебя? Охломоны, е-мое! — и выдаёт это так колоритно, так в стиле прапорщика Шматко,* что у Антона улыбка невольно переходит в истерический смешок. — Приедут — убью! К нам практиканта направили, а они его посадили в бумажках копаться! И Антон вдруг понимает, что с Шеминовым у него отношения ну точно сложатся. И действительно: мужик оказывается мировой, почти как отец, готовый не только похвалить, но и по заднице надавать в случае острой необходимости. Он легко находит с подопечным общий язык, спрашивает об интересах, учебе, занятиях предыдущую неделю. Узнаёт, что парень мечтал быть судмедэкспертом, и добавляет, немного мрачнея: «Ещё насмотришься у нас на кровь»; с улыбкой слушает про то, как Антон желал оказаться здесь и хочет потом у них работать, и малой начинает ему искренне нравиться: в этой зелёной неопытности кроется на редкость честный молодой следователь, у которого глаза горят, у которого ещё не искорёжено понятие честности и жива мечта работать на благо человечества. Так между ними завязывается адекватное общение, в ходе которого Стас обещает, что даст лучшее рекомендательное письмо и постарается выбить Антону место у них в отделе. Шастун же понимает, что иногда первое впечатление может быть крайне ошибочно, а начальство — как ни странно — может быть более чем адекватным. Потом (и это происходит буквально на следующий день), когда Антон идёт со Шпротой, тьфу, Ирой, из столовой, около кабинета он слышит отборные маты в исполнении Шеминова. Ира замирает, прислушивается, а Шаст мечтает зажать ее уши с кучей серёжек ладонями — не доросла ещё до выражений: «Уебки пиздокрые», «хуемрази косоебые» и «блядские долбоебы». — Сямсиса с Позом… то есть, Сергея Борисовича и Дмитрия Темуровича, — смеется Шпрота, — ничему жизнь не учит. — В смысле? — Опять на них Шемин из-за практикантов орет, — закатывает глаза Ира. — Эти двое из ларца и в прошлый раз неохотно брали на адрес практиканта. А когда все же решились, он заблевал им всю машину после вызова… сам понимаешь. — Парашютист? — Э? — она удивлённо хлопает глазами. — Парень с крыши прыгнул, — поясняет Антон, припоминая историю, которую ему докладывали Сямсис и Поз. Девушка хмурится и кусает губу, но потом все же отзывается: — Не парень, а маленький мальчик, его с крыши толкнули друзья. Ну, как «друзья» — прикидывались таковыми, а сами издевались над ребёнком как могли. Детская жестокость не знает границ. — тихо говорит Ира. — От увиденного парень не оправился: кишки, кровь, мозги на асфальте. И это все не от взрослого человека или самоубийцы, а от ни в чем неповинного ребёнка. Психика не выдержала, а для наших с тех пор все практиканты — блюющая головная боль. Аминь. Антону тоже становится нехорошо.

***

Первый выезд на адрес происходит буквально через пару дней, когда Поз и Сямсис более-менее выходят из состояния забитости и угнетения после «диалога» со Стасом. Антон в душе не ебет, что было между ними в кабинете, какой бляхой ремня Шеминов бил мужчин по жопам (и, видимо, не образно говоря), потому как следующие два дня следователи ходят как в воду опущенные, а потом и вовсе берутся за голову и начинают вовлекать парня не только в дела архивные, но и вообще — в дела. Как раз в тот момент, когда Шастун решает задачку Шеминова: «осмотри труп на фотке и сделай предположение, как именно умер человек», в кабинет врывается взмыленный Сямсис с растрепанной гулькой и громко объявляет: — Пацаны, на адрес! И если Дима реагирует мгновенно, одергивает костюм и срывается на выход, то Антон пару раз глупо моргает и переводит взгляд с одного следователя на другого и подрывается только когда Матвиенко рявкает, размахивая руками: — Что сидишь? Поехали! Шаст срывается, неосторожно дергается, снося к хуям собачьим все документы со стола Позова, на что Сямсис хватается за волосы и беспомощно вопит с акцентом, переиначивая классику советского кинематографа: — Будь проклят тот день, когда я решил взять под свое крыло практикантов!* Дальше он губами показывает Антону что-то среднее между «пиздуй» и «шуруй», и они вылетают из здания. Дорогу до места совершения преступления (фу, прямо как в учебнике по криминалистике) парень не запоминает совершенно, нервно дергаясь от каждого торможения и ощущая себя примерно как Осел из «Шрека»: «А мы уже приехали? А теперь? А сейчас?» Благо, вслух он такие вопросы не задаёт (вроде). На месте он бегло знакомится с двумя девушками: высокой тоненькой Ляйсан, которая оказывается, при всей своей худобе и тонкости стана, судмедэкспертом (хоба!) и милой улыбчивой Екатериной по фамилии «Позова» (совпадение? не думаю), которая — ни много ни мало — криминалист. Антон знакомится и с «виновником торжества» — трупом, и тут его бодрый запал пропадает. Первое, на что обращает внимание парень — место совершения преступления — один из глухих дворов в самом центре Москвы, удивительным образом заглушающий любое воздействие внешнего мира и прячущий от него все происходящее на дворовой территории. В таких местах Антон, даже со своим немалым ростом, постоянно ощущает себя маленьким ребёнком, потерявшимся в жутком дворе-колодце Питерского дома. А это давит на него с такой силой, что парень действительно словно бы становится меньше ростом, сжимается весь, съёживается. Но и это, конечно же, не самое занимательное во всей истории: внимание Шастуна приковывает… тело. Он решительно не может, не хочет называть увиденное бессмысленное пятно на земле человеком. Его даже охватывает какой-то странный ужас, который нельзя объяснить, например, увиденными увечьями, ведь ощутимых повреждений не наблюдается: просто… оно похоже на нелепую тряпичную куклу. — Шаст, запиши, что там Ляся накопает, — бросает ему Поз, продолжая беседовать с кем-то из полицейских. — Ляся? — Госпожа Ляйсан Утяшева, — отзывается Дима, на что Антон смущенно улыбается. — Антон, — окрикивает его приятная худышка, — подойди, пожалуйста. Записывай. Смерть наступила около двадцати двух тридцати, от… — Ляйсан долго разглядывает тело, которое бесконечно-издевательски демонстрирует Антону светлые длинные волосы, бледную кожу и яркое платье в цветочек, а ещё — молодость, свежесть и жизнь, которую у него так нелепо в одночасье отняли. Шаст чувствует, как колет что-то под рёбрами. — Антон, смерть наступила от нанесения колотых ран в область сонной артерии, — завершает девушка. Он кивает заторможенно и записывает за ней, стараясь не думать. — Что странно, — задумчиво продолжает Утяшева, — что при таком ранении кровь была бы здесь буквально везде, тем более рваная рана… а ее гораздо меньше, чем должно быть… считай — нет, — она указывает на бордовое пятно около головы девушки, в котором валяются ее испачканные светлые волосы, ловит взгляд Шаста и поясняет: — слишком мало для такого ранения. Но, судя по внешним признакам, умерла она как раз от этого и последовавшей потери крови. К ним подбегает легкая Катя, поправляя латексные перчатки. — Это очень странно, Лясь, но… — она хмурится, — Антон? Не пиши пока ничего! Но я не могу найти ни одной зацепки. Все чисто: ни орудия преступления, хотя, сама понимаешь, не руками же он ей горло полосовал… ни следов на земле, ничего. Волосы, кусочки ткани. Словно лысый и голый, жуть. Возьму на анализ кровь, хотя бог его знает, жертва словно вообще… — Не сопротивлялась, — тихо заканчивает за неё Антон. — Да, — отзываются девушки эхом. — Да. Может, она его знала? — Пока не ясно, но это стоит учитывать, — добро улыбается ему Утяшева: малый нравится ей все больше — толковый. Антон слушает едва-едва, записывая под диктовку больше на автоматизме. Он знает, что полицейских послали искать возможных свидетелей, что будут брать видео с камер во дворе, но… но… он по-человечески, словно впервые столкнувшись с таким, лишь переживает такой ужас, какой может охватывать, когда видишь молодую и красивую девушку, у которой, кажется, за спиной ещё крылья, а перед ногами — весь мир, но все это ей больше не нужно, потому что ее безвозвратно забрала смерть. Впервые за все практики, учебные занятия, фильмы, за походы в морг и прочее, он не может отбросить от себя мысль о том, что перед ним — некогда живой человек, у которого было все. Антон всегда считал, что смерть приходит туда, где она нужна: не бывает рано ушедших, неоправданно погибших. У неё не бывает осечек, она всегда приходит вовремя, и с этим надо смириться. Но впервые в жизни он чувствует: костлявая навела косу не на того человека и забрала его слишком рано. В ту ночь Шастуну снятся кошмары.

***

Начинается первое следствие, в котором участвует Шаст. Конечно, его работа ощутимо отличается от активной деятельности следователей или тех же судэкспертов и криминалистов, но Антон как никогда сильно и прочно ощущает себя частью следственно-оперативной группы: он читает все заключения, даже принимает участие в опросе свидетелей, слушает выдвигаемые следствием версии и иногда вякает что-то от себя. Быстро выясняется, что погибшая действительно умерла от потери крови, при чем, очевидно, из-за нанесения колотой раны, на асфальте — ее кровь, и никакого насилия над девушкой не совершалось. На камерах — и это проклятая чертовщина, которую никто не может объяснить — в момент убийства девушка одна, замирает неожиданно посреди улицы, а потом буквально подставляет свою шею под невидимые касания. Первый раз все принимают увиденное за массовые галлюцинации. Матвиенко же и вовсе выдаёт при просмотре: «Да я что, в глаза долблюсь, что ли?» В ходе проведения вскрытия обнаружены частички каких-то инородных выделений, и можно было бы уже с ними что-то сделать, но Ляйсан, на всякий случай прикладывая ладонь ко лбу (не белая ли горячка?) говорит: — Оно не вступает ни в одну реакцию. Ни с чем. Ее тоном можно выносить приговор, а потом — от него же — сходить с ума. Они топчутся на месте, не понимая, что происходит, не находя нормальных свидетелей, не решая ни коим образом имеющуюся ситуацию, не сдвигаясь ни на шаг, а потом и вовсе… Идентичные, словно нарисованные под копирку, преступления, начинают сыпаться на них с невиданной скоростью, буквально каждый день — новый труп. И по кругу. Каждый раз почерк один и тот же, абсолютно каждый раз жертвы загадочным образом обескровлены, каждый раз — слишком много вопросов и слишком мало ответов. Следственно-оперативная группа собирается на обсуждение и выдвижение версий, и каждый раз становится все хуже, потому что они отбрасывают их одну за другой. — Я не понимаю, мать вашу, его мотивов! — вскакивает взмыленный Поз. — Ему не нужны деньги, он не насилует их! У девушек даже общего типажа нет! Одна рыжая, другая рябая! Возраст — и тот слишком разнится! Я. Не. Понимаю. — Он стучит кулаком по столу и плюхается на свое место. — Лясь, есть что по экспертизе? — обращается к девушке Сямсис. — Ничего, кроме того, что каждый раз это одна и та же неведомая фигня. — Я не понимаю, как он их обескровливает? Куда он девает кровь? Серый рынок донорской крови? — посмеивается истерично Позова. — У всех жертв вторая отрицательная, — бросает Ляйсан. — Шутки про подпольное донорство перестают быть шуткой, — мрачно замечает Дима. — Но зачем? — подаёт голос Антон. Повисает тягостное молчание. Когда пауза совсем затягивается, Поз снимает очки, трёт глаза и отвечает за всех, сразу переводя тему: — Не знаю. Катя, ничего на месте нет? — Ни одного волоса за все шесть трупов. — Мы даже не можем определить, какого пола убийца. Мы не можем даже примерный фоторобот составить! — Не может быть такого, чтобы не было ни одного свидетеля, он же не из «Людей в чёрном» — одна вспышка — и до свидания, — вновь замечает Антон. — Может, не там смотрим? — Спасибо, Шаст, — язвительно бросает Матвиенко. Антон притихает, размышляя над имеющейся у него информацией. — Он похож на синюю бороду,* — тихо говорит он, — убивает женщин… — Гребанный сексист, — отправляет во Вселенную Утяшева. Некоторые даже улыбаются. — Но мужчинам свойственней проявлять насилие, а ни на одной жертве не обнаружены следы ударов или насильственной смерти, — напоминает Катя. — А нанесение колото-резанных ран говорит о сексуальных причинах и подтекстах, — отмечает Шаст, — я склоняюсь к тому, что это мужчина. — И за что он так? Они все ему не дали? — уточняет с грустной усмешкой Сямсис. — И между жертвами нет никакой связи, — замечает Дима. — Платья… легкие… — тихо говорит Антон. — Антон, что? Ты думаешь, все дело в шифоновых платьях? — уточняет судмедэксперт. Шаст смущенно отводит взгляд: — Это реально единственное, что их объединяет. Повисает молчание. — У некоторых жертв есть что-то, напоминающее укусы на шее, — замечает Утяшева, доставая и протягивая фото коллегам. Все разглядывают фотоснимки и невольно морщатся от жутких гематом с разодранными краями. — Это тоже говорит о сексуальных подтекстах. — Предлагаешь искать мужчину со странностями, следящего за девушками в центре Москвы? — спрашивает Дима. Ответить ему никто не успевает: группу вызывают на адрес. И именно там каждого из них настигает разочарование относительно всех предложенных ранее теорий: на земле, в очередном укромном месте, лежит тело, вновь похожее на тряпичную куклу. Но у него нет длинных, испачканных кровью, волос, нет легкого шифонового платья, нет ничего из того, что объединяло бы его с ранее обнаруженными телами. Оно было мужским.