Следствие ведёт Шастун

— Угнать машину? — ошалело спрашивает Антон, — Тебе мало всего уже имеющегося? — Мало, — хмыкает Арсений, колдуя над каршерингом. — Антон, доверься мне. Ты и так, как я понимаю, хочешь этого. — Я не знаю, чего я хочу, — тихо отзывается парень, — я просто схожу с ума. — Я тоже. Машина открывается, и Попов галантным жестом приглашает Шастуна на пассажирское сидение, что последний беспрекословно выполняет. Арсений устраивается на водительском сидении и оглядывается, прикидывая, по какому маршруту сейчас лучше поехать, чтобы успеть до первых лучей солнца. — Я живу… — начинает Шаст, но вампир смотрит на него укоризненно, и парень обрывается на полуслове: — Ах да, простите-извините! Они выезжают со двора, и Антон — в почти профессиональном желании разобраться — начинает задавать Арсению вопросы: — Это ты украл пробирки? — Не «украл», а «забрал во временное пользование», — вампир хмыкает, на непонимающий взгляд Шастуна продолжает: — Антон, не знаю, докопались бы вы до истины или нет, но если бы что-то всплыло, последствия могли бы быть для всего нашего мира. Сам понимаешь: знает один человек — это одно, примут за сумасшедшего, да и все, — парень недовольно бурчит, а на колено ему кладут ладонь и успокаивающе поглаживают, — а если знают сотни, то наш мир под угрозой. Ты не против, я окно открою? Твой запах… Шаст кивает, и в салон врывается вихрь прохладного воздуха, который треплет его волосы и путается в звенящих браслетах. Арсению становится легче дышать, и он вновь концентрируется на дороге. Парень продолжает допрос: — Ты знал, что пьёшь только вторую группу крови? У меня тоже вторая. — Не знал, но, думаю, просто она для меня вкуснее, — равнодушно пожимает плечами Попов, наблюдая, как стрелка спидометра подскакивает до двухсот километров в час. Антон жмётся в сидение, но продолжает: — Почему… я? — Ты мой свет, — просто отвечает вампир, словно это естественно и очевидно, — а почему я? — Не знаю. Потому что в тебе я вижу свет, — честно отвечает Антон, закуривая прямо в салоне. — С первой нашей встречи я знал, что ты мне не навредишь. А теперь просто жизни не мыслю без твоего ебала. Они смеются, Арсений негромко отзывается: — Вот как… Скорее всего, Антон задремал и пропустил остаток пути, потому что в скором времени его встряхивает за плечо Попов и негромко зовёт по имени, привлекая тем самым внимание. Парень сонно оглядывается и замечает: они уже припарковались во дворе его дома, а в небе занимается тревожный рассвет, раскрашивающий весь мир серо-тусклой краской. — Приехали? — Да, — Арсений тяжело дышит, напитанный сонным ароматом юноши, и осторожно касается губ Антона, — нам надо спешить: я не вынесу солнца. Шастун выпрыгивает из машины и ждёт вампира, мгновенно оказывающегося рядом, притягивает к себе за ворот рубашки, быстро целует, стараясь не думать, что каждый жест может быть последним. Они целуются на пустой Московской улице, и только хмурое небо им судья и свидетель.

***

Они целуются в прихожей, и парень сшибает со столика какую-то косметику, радуясь, что мама сегодня в ночную, и квартира полностью в их распоряжении. — Антон, если что-то пойдёт не так… — тихо шепчет сквозь поцелуй Попов, сжимая бока парня через ткань толстовки. — Мне все равно, кто ты и что ты. Я верю тебе, я хочу тебе помочь, потому что единственное, что ты заслужил — это жизнь. И плевать, что я будущий следователь и должен тебя ненавидеть, — Шастун агрессивно целует шею мужчины, измученно стонет. Арсений, которому всего этого мало, позволяет парню эти безобидные шалости, подставляет свою холодную кожу под касания губ и медленно плавится, ощущая смешанную со страстью нежность. Я сошёл с ума. Сошёл с ума. Сошёл с ума. — Антон, мы творим глупость, — Попов целует его рвано, выговаривая слова между касаниями губ, чувствуя, как запах и вкус юноши затапливают его, будят лишь один древний инстинкт, который щекочет кончики его пальцев, — это все противоестественно. — Противоестественно — жить без твоих идиотских пугалок по ночам, — выдаёт Шаст сокровенное, болезненное. Я стал прикован к тебе по дурости. Я зависим от тебя. Я не знаю, что есть «любовь», но если это она — то пусть хоть мир рухнет, ты нужен мне здесь. Настоящий. Арсений слышит все это в биении чужого сердца, которое впервые за множество лет бьется для него в ритме страсти, в ритме желания быть рядом, в ритме привязанности. Его не боятся, ему доверяют, он — часть чего-то важного. Почти… человек, потому что купается в чужих чувствах. Потому что сам, наконец-то, что-то чувствует. Попов опускается на пуфик прямо в прихожей, хватает Шастуна за талию и прижимает к себе. Он прикладывает ухо к груди юноши и слушает сбитое сердцебиение — словно тахикардия — оно бьется криво, но так по-настоящему, что вампир готов отдать парню своё сердце, свою душу, лишь бы доказать, что ему это все — также. Он касается тёплой кожи под толстовкой, оглаживает бока и сжимает, слушая, как отзывается пульс Антона на каждое прикосновение. Сердце бьется сейчас для него. Попова ведёт — он впитывает запах юноши, жизнь внутри него, и так хочет стать частью этой жизни, что у самого внутри что-то ноет. Ноет, словно она есть в нем, словно ещё не все потеряно и проиграно в схватке с равнодушной вечностью. Антон запускает пальцы в тёмные мягкие волосы Арсения и перебирает их с щемящей нежностью. Он массирует голову, пропускает пряди сквозь пальцы, и это — интимно, интимнее всех когда-либо случавшихся у него попыток в секс. Арсений, кажется, в своих касаниях всюду: скользит по рёбрам, пересчитывает позвонки на пояснице, играется с сосками и скользит холодными пальцами в пупок, почти щекотно касается его и оглаживает полосочку волос внизу живота большим пальцем. Он тянет с Антона толстовку, и парень присоединяется, стягивает ее сам, обнажая свою длинную худую фигуру с выпирающими косточками и очерченными мышцами. Вампир восторженно оглядывает все доставшееся ему великолепие, тяжело выдыхает и припадает к парню вновь. Попов скользит по обнажившейся коже губами, собирает аромат как Парфюмер, втягивает носом и пытается запечатлеть каждый момент в себе. Молодость, желание, сила — все это — в нем, в этом парне с гулко бьющимся сердцем. Антон тянет вампира к себе, поднимает с пуфика, Арсению — испить бы его до дна, но он лишь целует практиканта, впивается пальцами в тонкую человеческую кожу до синяков, до боли, которую Шаст готов вынести, и рычит, следуя за ним в спальню. Я умирал каждый день, пока ждал тебя. Не бойся меня, я любил тебя с самого начала, все эти годы, до того, как мы познакомились. Я ждал только одного тебя. Они падают на кровать. Попов целует открытую перед ним шею, больно кусает кожу, оттягивает, едва-едва сдерживается, чтобы не разодрать зубами эту податливую плоть, Шастун под его касаниями растекается, подставляется и позволяет ему все, доверяя и абсолютно не боясь. И это — высшая награда для вампира, ради этого он готов сдерживаться и идти до самого конца… каким бы он ни был. Ты сможешь излечить меня? Тебе хватит сил? Я хочу быть обычным человеком, я хочу любить тебя до конца отведённого нам земного времени. Мне нужна твоя помощь, помоги мне… Арсений целует, оставляя засосы и слабые кровоподтеки. Антон стонет от боли и странного удовольствия, слыша, как глухо, почти болезненно рычит вампир, нависающий над ним. — Арс… —  он не договаривает, и в этом слоге чужого имени желания больше, чем в любом похотливом взгляде, хватает Попова за подбородок, видит капли своей крови на губах мужчины, но лишь растирает их большим пальцем и буквально нападает с новым поцелуем. Антон тянет с Арсения чёрную рубашку, рвёт пуговицы «с мясом» и обнажает идеальное, мраморное тело, которое не имеет ни одного изъяна, ни одного шрама, родинки или веснушки. Целует открывшиеся ключицы, ласкает пальцами соски, кусает и облизывает холодное тело невозможно горячим языком. Шастун тянет Попова на себя, ещё ближе, и вампир буквально валится на парня, придавливая своим холодом и безобразным идеалом, беззастенчиво потирается пахом о пах, стонет хрипло — и все это — слишком. Антон выдаёт сбитое: — Не знал, что у вампиров стоит. Арсений смеётся, утыкаясь ему в плечо: — Не спрашивай. Засосы-укусы растекаются по всему телу парня, он извивается, когда очередная фиолетовая роза раскрывается на его коже. Арсений рисует, и Антон позволяет все это, потому что так должно быть, потому что так им обоим хорошо. Укусы болезненны, ощутимы, разрывают тонкую кожу, но Шаст хочет этого, теряется в ощущениях и находит себя в этом опьяняющем чувстве наслаждения, подстраивается под касания и хочет больше, сильнее, интимнее. Арсений зачарован им, скользит с неожиданно нежными поцелуями от тонкой шеи с пульсирующими венами до самого низа живота словно примагниченный — не может ни на секунду отстраниться от юноши, впитывает каждую ноту его аромата в себя. Антон вскидывает бёдра, раззадоренный касаниями, почти больно тянет вампира за пряди волос, притягивает к себе и ластится сам. Попов едва ли не срывает с парня дурацкие джинсы вместе с бельём, целует ещё ниже, так, что его холодное дыхание чувствуется на сочащейся смазкой головке, ласкает возбужденный член, изучает цепким взглядом каждую венку, играется пальцами, растирая смазку по всему стволу, срывая с губ Шастуна стоны. Антон хватает его за шею, прижимая к себе, зажимая холодную руку Арсения между ними, и требовательно целует. Парень тянет с него джинсы, а потом и вовсе впивается короткими ногтями в ягодицы, обтянутые хлопковой тканью белья. Вампир ласкает стояк, дрочит с оттяжкой, больно сжимает чужое возбуждение. От контраста собственного горячего тела и чужих холодных рук Шаст просто улетает, тонет в ощущениях и мечется в постели. Он зеркально касается Арсения, но последнему этого мало, он рычит, буквально вколачиваясь в горячую ладонь юноши. — Смазка в столе, презервативы тоже, — бормочет Антон сквозь стон, — возьми… Он и договорить не успевает, как Арсений в мгновение ока срывается с места, находит все это — в вампирских способностях есть свои плюсы — и вновь уже рядом, устраивается между ног парня. Он целует выступающие тазобедренные косточки, ловит чужие стоны, оглаживая венки на члене и напряжённые яички, лаская  — почти щекотно — под ними, касается сжатых мышц, стараясь сделать все так, чтобы ему доверились до конца. Арсению плохо: ему кажется, что болит голова, что в горле все пересохло и требует молодой крови, но он держится из последних сил, даже кусает самого себя за свободную ладонь, лишь бы немного отвлечься. Он кружит с касаниями, поглаживает, изучая чужую нежную кожу. Добавляет смазку на свои холодные пальцы и вновь — к безобидным действиям, кружит, исследуя каждую складочку, проникая самым кончиком пальца в девственное тело, едва ощутимо, охлаждая возможную боль своей естественной температурой — они оба сейчас находят в этом плюс. Хочется ворваться и разорвать. Но Арсений входит полностью одним лишь пальцем, осторожно изучает, следит за напряженным лицом Антона и начинает совершать первые, пробные, неспешные движения. Шаст доверчиво насаживается после нескольких раз и позволяет добавить ещё пальцы, исследовать его, искать ту самую точку и касаться ее, срывая стоны истинного наслаждения. На третьем пальце он зажимается, кусает губы, и будь Арсений человеком, он бы понял, что чужое тело сжимает его почти больно. Он замирает, целуя впалый живот и слегка покусывая, но Шастун не даёт остановиться, прижимая его к себе. Попов чувствует зуд в горле, и инстинкты кричат ему про убийство, про охотника и жертву, но он лишь добавляет еще один палец и вновь целует живот парня, ласкает свободной рукой спадающее возбуждение. Со временем — наверное, уже прошла целая вечность, — все четыре пальца бьют по простате, и смазка с члена Шаста капает ему же на живот, парень мечется по кровати, уже не имея сил стонать, желая с минуты на минуту кончить и разорваться окончательно от неизвестного ему до этого наслаждения. Попов слизывает накапавшую смазку, продолжая трахать юношу пальцами, желая окончательно завладеть им. — Арс… — стонет Антон, с трудом двигая языком и складывая буквы в слова, — мы здесь не для этого. Давай… Арсений ищет кинутые где-то на постели презервативы, натягивает латекс на возбужденный до боли член, размазывает смазку из тюбика — не жалея — и, широко раздвинув ноги парня, располагается между ними. Он смотрит в эти честные зелёные глаза и вновь целует юношу под ним, аккуратно проникая, едва входя одной лишь головкой и… Это слишком хорошо и больно одновременно… Попов мечтает сорваться, и не знает, на что: на грубый секс или на то, что заложено его сущностью, но лишь болезненно впивается в шею Антона зубами, ставит новые засосы ненасытными губами, а потом кладёт ему на шею ладонь и оглаживает пальцами, входя еще на половину. Шаст зажимается под ним, но сквозь боль движется навстречу, потому что так должно быть. Запах Антона везде — в комнате, в лёгких Арсения, в крови Арсения, и он, ведомый инстинктами, входит до конца, замирая. Внутри него — жар, несущийся по венам и выжигающий все на своём пути. Этот пожар — каждую клетку, до боли, до закушенных губ и стремления двигаться. Арсения ломает прямо сейчас, по его венам пускают ток, и он не знает, сможет ли это выдержать, потому что впервые за вечность ему так больно. Ладонь вампира сжимается на шее парня, и он начинает медленно двигаться. Антон болезненно стонет, но позволяет, зная, что дальше обязательно будет легче. Арсений осторожен, ждёт, когда сможет входить без сопротивления, когда тело Шастуна доверится ему, и только потом сбивается с размеренного ритма, вколачивается в податливое тело, бьет головкой по простате и вызывает хриплые крики. Рука на шее сжимается сильнее, и Антон закатывает от наслаждения глаза: в голове лёгкость, словно он выпил бокал игристого, и недостаток кислорода заставляет его жадно втягивать носом воздух и метаться в туманящем сознание удовольствии. Стоны хриплые, сбитые, Шаст изгибается под вампиром, внутри которого все горит. Они даже не понимают, кто именно стонет и рычит. Арсений чувствует, как внутри него разгоняется кровь, достигающая сердца и заставляющая сдвинуться гранитную плиту с мертвой точки: внутри — глухой, первый удар, равносильный его глубоким толчкам внутри Шастуна. Их словно окутывает туман таинства, весь мир сужается до сплетения конечностей, до смешанных стонов. Они видят лишь глаза друг друга, чувствуют магию, случившуюся прямо сейчас. Антон ощущает, как руки Арсения медленно теплеют, как становится ещё жарче, как воздух в комнате плывет от пожара между ними. Шастун раздирает спину Попова ногтями — и это оказывается неожиданно больно. Он захлёбывается стонами, закатывает глаза и хватает вампира за руку, сжимающую его горло, чувствуя, что сейчас рухнет в бездну и разобьётся на части. Арсений уже сбивается с бешеного ритма, слушается первых ударов своего сердца, изгибается от ощущений внутри и входит как можно глубже в Антона, кончая с животным рычанием и чувствуя, как меркнет весь мир перед его глазами. Шаст кончает, помогая себе рукой, ощущая сквозь пелену оргазма невозможной силы, как на него падает чужое горячее тело. Они тяжело дышат, Антон скользит рукой по влажной спине Арсения и медленно выдыхает, ощущая, как после оргазма расслабляются мышцы и наступает умиротворение и покой. Он смотрит на Попова, который устроился у него на плече, и видит совсем другое, но не менее прекрасное лицо. На него сквозь подрагивающие длинные ресницы смотрит молодой мужчина, щеки которого усеяны родинками-звёздочками и покрыты мягким румянцем. Но самое фантастическое в новом Арсении — это бездонно-голубые глаза, в которых слились сотни океанов, в которых плещется жизнь и любовь. Антон понимает: у них все получилось. Арсений настоящий — весь в россыпи родинок, в хаотичных красных пятнах возбуждения. Опаляет горячим дыханием шею парня, тихо сопит, потираясь носом, как кот, и согревает тёплом своего тела. Антон чувствует, как бьется сердце Попова. — Твои глаза… — шепчет Шастун, оглаживая скулы с родинками, целуя тёплые губы, — ты настоящий, Арсений. Попов улыбается сквозь боль: ломит все (вдруг) ставшее живым тело, каждая клеточка ноет и просит не шевелиться ещё пару часов. Человек внутри него забыл, что так бывает. Он тянет руку к рёбрам и находит тот самый шрам от той самой пули, которая, как бы то ни было, в итоге подарила ему не вечность, а встречу с Антоном. Он смотрит в бездонные лучистые глаза парня и тихо шепчет: — Ты спас меня. В комнате — тишина, нарушаемая дыханием двух живых людей. — Наверное, да, — Антон зарывается носом в его волосы, вдыхает сладкий запах Арсения и шепчет: — теперь главное, чтобы мы смогли отправить твоё дело в висяки. У Попова в груди — впервые за вечность — почти больно бьется сердце. За незакрытыми шторами — рассвет, закрашивающий серое небо розово-персиковой краской. Рассвет — это всегда надежда, начало чего-то нового. Для Арсения — новая жизнь, свет от которой разбивается шальными искорками в голубых льдинках глаз. Это его первый рассвет, который он встречает с человеком, ставшим для него тем пресловутым, книжным «всем». Он падал в бездну, но был пойман в последний момент. У него впервые есть полное право без страха положить ладонь в столп света на смятой постели, чувствуя, как кожу медленно пригревает августовское солнце, и сплести свои пальцы с чужими. Он думает, что в августе все едят арбузы, и их надо обязательно попробовать — вместе с Антоном. И они целуются — как люди. Желая просто сказать «спасибо» за то, что в огромном мегаполисе встретились на той самой улице двадцать пятого июля две тысячи двадцатого года. И спасли друг друга. Антон начинает понимать, в чем заключается любовь: в готовности жертвовать и быть рядом, даже когда это кажется невозможным. Потому что так правильно, да. У Арсения больше нет силы, красоты, мощи и грации. У него есть лишь юноша, ставший художником для его серого, потерявшего краски, мира, и этого ему достаточно на ближайшее, отведённое ему, человеческое «всегда».