Следствие ведёт Шастун

И круто было бы сказать, что на этом история завершилась, но нет. Круто было бы написать, что Антон позвонил в дурку, сообщив, что нашёл психопата, возомнившего себя вампиром. Его бы потом повязали, а дело о маньяке в Москве можно было бы считать закрытым. Теперь преступник, признанный невменяемым, не причинит жителям и гостям столицы никакого вреда. Но всего этого не происходит и написать так не получается, а все потому что… Ночью Антон с дуру лезет во все поисковики сразу, вбивая в строке запроса лишь одно слово: «вампир». В глубине души он ощущает себя придурком, не иначе. Но читает, читает, читает. Мифы. Сказания. Прочая хрень. Славянская мифология. Румыны. Дракула. Вампир — в низшей мифологии народов Европы — полумертвец, либо мертвец, ведущий ночной образ жизни или являющийся в облике летучей мыши, сосущий кровь у спящих людей, насылающий кошмары. Слово «вурдалак», как синоним вампира, очевидно, появилось в русском литературном языке благодаря стихотворению А. С. Пушкина «Вурдалак», написанному в тысяча восемьсот тридцать шестом году как «песня западных славян». Термин является искажённо переданным словом «волколак, вурколак», обозначающим у славян оборотня. Румынские вампиры называются «стригои», от древнегреческого термина «strix», означающего кричащую сову.* Все в голове мешается в кучу, Шастун понимает, что уже несколько часов безвылазно и безысходно сидит в Интернете, медленно сходя с ума. Он невольно представляет себя Беллой из первой части фильма «Сумерки»: она тоже, рекламируя поисковые системы, гуглила информацию о «тех самых» вампирах. Антон хочет найти логическое обоснование всему происходящему: мол, не отразился Арсений в зеркале по каким-то законам физики. Только вот даже со своей слабой четверкой парень знает, что нет такого закона, согласно которому некоторые люди по имени «Арсений» не отражаются в зеркале. Знания по химии и биологии (где кто-то кого-то имел в рот) тоже не спасают ситуацию, но это и понятно: все мы помним, что Шаст не просто так пошёл на следователя. В общем и целом, Шастун может объяснить случившееся только ебаной чертовщиной. Дойдя до этой мысли и уже испытывая желание сделать вокруг себя соляной круг, практикант понимает, что ему остаётся недолго до того, чтобы поверить: со страниц фэнтези к нему сошёл самый настоящий вампир. А дальше? Дальше мягкие стены. Добрые санитары… да блять! Чертов Арсений! Шаст мечется в своих мыслях, вспоминает образ мужчины, бессмысленно пялясь в потолок и разглядывая смутные всполохи света от фар проезжающих за окном машин. Он рисует в голове образ ебанутого пидораса, видит забавный нос, четкие скулы, пугающие, чёрные глаза, растрепанную челку, падающую на лоб, и в мозгу что-то глухо и болезненно щёлкает: эти черты кажутся ему знакомыми, но практикант никак не может понять, где видел их. А видел совсем недавно… Парень засыпает с мыслью, что ему просто нужно вновь увидеть Арсения, ведь тогда будет возможность разглядеть его получше и понять причины своих переживаний, решить все проблемы и наконец-то отпустить эту хуйню из своей головы. По крайней мере, хотелось бы верить. На работе происходит такое затишье, что Шастуну и там тошно: после появления в здании следственного комитета Оксаны Фроловой дело не сдвигается с мёртвой точки, даже несмотря на все надежды сотрудников. Фоторобот преступника не фигурирует ни в одной базе, его все так же не встречают прохожие, и даже новые жертвы — и те — не появляются. В один из вот таких бессмысленных (с точки зрения следствия) дней Сямсис мрачно замечает, что его уже довольно долго не покидает такое чувство, словно подозреваемого никогда и не существовало. Антон думает: так же, как и в его жизни — Арсения. Потому что этот с момента их последней встречи бесследно исчез, словно впервые услышав все грубые речи парня и приняв их к сведению, только вот теперь… Шастун и сам не хочет признавать, что с ним происходит теперь. И буквально в эту же секунду, прерывая намечающийся в голове приступ хандры, в помещение врывается Ляйсан с истошным воплем: — Обокрали! Поз подрывается, бросается к Утяшевой, даже не пытаясь для начала понять, что происходит: — Кого? Лясь, тебя? Что случилось?! — Дима, все пробирки с жидкостью, которая не вступает в реакцию! Обокрали! Только что позвонили! Позов срывается с Лясей, понимая: и без того мёртвое дело сейчас на грани абсолютнейшего вымирания, а в кабинете остаются Матвиенко и Шастун, которые переглядываются, всматриваясь в вытянувшиеся от удивления лица друг друга. — Антон, что думаешь? — издалека начинает Сямсис. — Пиздец, — качает головой Шаст, а потом шлепает себя по губам, на что Сергей Борисович хмыкает. — Верно. Чувствую себя так, словно пытаюсь поймать неуловимого мстителя, блять, не знаю, или персонажа фэнтези… Ну не может человек словно бы и не существовать вовсе. Ни фото, ни свидетелей, ни видеозаписей, ни отпечатков пальцев. Отпечатки пальцев, Антон! Как будто он сто раз был на зоне и знает, чего надо бояться! Но он не проходит ни по одной нашей базе! Антон неоднозначно ведёт плечом, а потом его мозг все же цепляется за брошенное Сямсисом «персонаж фэнтези», и, давно зацикленный на одном и том же, он выдаёт роковое (дедушке Фрейду — пламенный привет, епта): — Вампир, ага, — и грустно ухмыляется. — Знаешь, я работал на поисках людей в молодости, и приходилось сотрудничать, ты не поверишь, и с экстрасенсами, и с магами… Такого нагляделся, что уже склонен верить и в вампиров, — глаза Антона медленно становятся квадратными, — знаю, звучит дико, особенно от следователя. Но ты не видел, что они творят. Они реально находили людей! Да в таких местах, где все думали: «пиши — пропало», и в это невозможно поверить, пока не увидишь сам. Вообще, не принято об этом говорить, но следствие гораздо чаще ожидаемого прибегает к помощи таких людей. Если хочешь знать мое мнение по данному вопросу, то я верю в потусторонний мир. Все здесь, — мужчина обводит комнату рукой, — гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд. Шаст — в шоке. В ахуевании. В полном ауте. Он мямлит, не веря своим ушам, не представляя, что ему могут на полном серьезе говорить об этом взрослые люди, «дцать» лет отработавшие по сухой специальности, окружённой фактами и статьями из кодексов: — Будем их привлекать? Сямсис неоднозначно жмёт плечами — он и так уже сказал слишком много. В кабинете повисает тишина, и Антон почти что от нечего делать смотрит на фоторобот маньяка в руках, и в этих плохо пропечатанных глазах видит Арсения с его кукольными ресницами. Внутри что-то болезненно сжимает, а в мозгу щёлкает окончательно: парень все вспоминает, сопоставляет факты в голове и получает слишком очевидные ответы на все свои вопросы. Он видел Арсения ещё после корпоратива, когда шёл к метро в пьянющем угаре. Тогда мужчина, видимо, хотел напасть, но почему-то не сделал этого и принялся преследовать парня: возможно, Антон стал незакрытым гештальтом для него. Следом Шаст гонит мысли о том, что Оксана утверждала — ее кровь пили, а вампиры… а Арсений… сложно забыть, что именно утверждал про себя этот самый Арсений. Практикант с трудом верит в свою теорию, где сумасшедший мужчина пытается выдать себя за вампира и охотится на него, и понимает, что все больше и больше, наоборот, верит в существование потусторонних сил. Однако Шастун все равно решает, что настало время геройствовать. Геройствовать в угоду криво сложившемуся пазлу, который выдумал его собственный воспалённый мозг, в угоду профессиональной деформации и стремлению, как бы то ни было, зачем-то найти проклятого Арсения. Проблемой становится лишь то, что он совершенно не знает, где искать сумасшедшего заигравшегося маньяка.

***

Найти человека в огромном мегаполисе кажется совсем не проблемой в век социальных сетей. Но это не проблема только в том случае, когда ты знаешь о человеке не только имя. И не в том случае, когда его фотки нет ни в одной социальной сети. И не тогда, когда ты уже прошерстил всех Арсениев в Москве и Подмосковье, но все равно не нашел того самого, нужного тебе. Антон медленно сходит с ума: ходит по одному и тому же маршруту, надеясь по дороге случайно встретить мужчину, потому что тот когда-то сказал, что живет «здесь», засиживается допоздна в следственном комитете, ночью выглядывает из окна спальни и ищет фигуру, неспешно покачивающуюся на качелях, ходит за сигаретами в полночь и в каждой тёмной голове видит Арсения. Антон хочет его найти. Он не знает, что будет делать потом. Повяжет? Попытается спасти? Вновь сбежит? Шастун не понимает себя: парень между одержимостью в поимке того, кто может быть и не виноват в страшных смертях, и между ставшей привычкой тёмной фигурой в свете фонарей. Самое страшное, что практикант почему-то начинает верить словам мужчины, словно тот все это время гипнотизирует его и заставляет поддаваться мыслям о потустороннем. Возможно, так организм Антона защищает психику от всех переживаний и свалившейся навязчивой идеи. Возможно, на него так сильно повлиял разговор с Сямсисом — слишком уж убедителен был мужчина в своих речах в тот злополучный день, когда для Шаста все окончательно пошло наперекосяк. Антону нужно найти Арсения. За эти недели он привык. Человек — существо ужасное, привыкающее ко всему, и Шастун привык к этому вкусу адреналина на кончике языка, к бесконечно-нелепым (но иногда и удачным) попыткам его испугать. Его привязало, ему стало важно, чтобы этот чудик был рядом. Он не знает, почему так, почему все это испытывает к психопату, к потенциальному маньяку. И плевать на презумпцию невиновности,* потому что для Антона Арсений виновен. Виновен в том, что каждая его мысль рано или поздно возвращается к нему, в том, что бесконечно зависим от него и не может жить нормально. Шастун не знает, какого черта свалился в бездну этих чёрных глаз, но безвылазно — как птица — в мазуте — в нем. Но Арсений сам находит Антона. Он появляется — сукин сын — словно бы и не исчезал. Появляется не в свете фонарей, не на качелях на детской площадке, а прямо на крылечке следственного комитета, когда Антон, засидевшись за «очень важными» делами, все же выходит с работы ближе к полуночи. Внутри что-то на мгновение замирает, а потом и вовсе обрывается куда-то вниз, камнем бухает в желудок и растворяется в нем. Облегчение? Ебанутый пидарас в норме. Давай, заломай его и веди на неминуемую смерть. Ты же этого хотел? Или нет? Антон, Боже, что ты творишь… Арсений замирает и тоже внимательно смотрит на Шастуна. Он чувствует его эмоции — они маленьким солнцем, не жгучим — очень ласковым, как самые первые рассветные лучи (хотя откуда ему помнить?) вдруг согревают промерзшее, давно застывшее сердце. Юноша рад его видеть, юноша волнуется и словно бы пытается найти в чертах лица ответы на все вопросы. И, кажется, каким-то образом находит. Арсению рады. И это чувство — чужое, никак не его, давно чуждое — раздирает изнутри вместе с диким голодом, потому что он уже несколько недель не охотится, не имея сил забыть эти зелёные глаза, которые давно поняли о нем все, которые даже сейчас — не осуждают. Перед ним — загадка всего этого гребанного мира, восьмое чудо света. Арсения ломает. Это все дикость, они оба знают, что быть такого не может, что это сумасшествие, у которого логики нет и не будет, у которого только до зубовного скрежета тупое: «я соскучился» и «я так рад его вновь увидеть». Весь мир сейчас вместе с ними на грани провала, так нельзя, все это — до безумства неправильно, и они пожалеют ещё… На самом деле, они ничего этого не знают. Они знают одно: сошли с ума — оба. Потому что никак иначе эти два шага друг к другу они объяснить не могут. Два шага, за которые преодолевается целая вечность, существовавшая между ними до этого рокового момента, два шага, за которые они сжигают здравый смысл на костре больной привязанности, за которые… Пальцы касаются гладкой, холодной скулы. Ведут осторожно, и в голове чужой, девичий голос единственной выжившей жертвы: «Высокий лоб, тёмные волосы, темно-карие глаза, острые скулы, пухлые губы». Шаст скользит по чертам лица как по контрольным точкам, касается их и мысленно проговаривает слова Оксаны Фроловой, понимая, во что он вляпался по самые свои лопоухие уши. Перед ним — скорее всего — маньяк, хладнокровный убийца, но Антон… Антон целует его. Кажется, когда он касается холодных, сухих губ, неожиданно нежно отвечающих ему, за спиной у парня рушится все здание следственного комитета. Он слышит рык Арсения — животный, невозможный от человека, и это окончательно отвечает на все вопросы, Шаст сдаётся, смиряется. Сдаётся и вампир перед ним — жадно припадает к губам юноши, требовательно покусывает их, тяжело, задушенно выдыхает, испивает этим поцелуем собственный свет, заключённый в теле молодого практиканта, горит в нем и целует сквозь единственный оставшийся у него инстинкт — убивать. Шастун распаляется, касается жадно, сбивчиво, проникает в чужой рот языком, натыкается на острые клыки, отчего на мгновение замирает сердце, но уже спустя секунду лишь сильнее ласкает языком чужой, сжимает тело в объятиях. Мужчина кладёт ледяную ладонь парню на шею, и он вздрагивает от этих прикосновений, покрывается мурашками, но лишь сильнее жмётся и не хочет отрываться от вам-пи-ра. Арсений сильнее сжимает пальцы на горле Антона, другой ладонью буквально впивается в талию юноши — до синяков. Шасту перекрывает кислород, он дышит хрипло, но он не может отпустить эти губы. И не сможет уже никогда. Они рухнули в бездну. Поцелуй обрывается так же резко, как начался. Вампира рвёт на клочки желание вцепиться в открытую шею самой большой его одержимости, в эту пульсирующую вену, но он аккуратно проводит по ней пальцами, касается нежно и тяжело выдыхает. Антон смотрит на мужчину помутневшим взглядом, скользит смазано, останавливается на бездонных чёрных глазах и тихо шепчет: — Я должен тебя арестовать, ведь это ты их убивал, — горло дерёт от этих слов, парень жмурится и кусает губы. — Арестуйте меня, мне уже все равно. В моём существовании нет никакого смысла, — тихо отвечает ему Арсений. — То есть ты действительно совершал все эти убийства? — по спине у Шаста бегут мурашки, и ему стоит бояться этого маньяка, но он не может, потому что знает, что именно ему ничего не грозит. — Да, — просто отвечает мужчина, все так же лаская шею Антона пальцами. — Ты преступник, ты это понимаешь? — Антон, в моей жизни нет смысла. Это не жизнь даже. И Вы даже посадить меня не сможете: пол-беды, что меня не существует ни по одному документу, вторая половина — я сбегу без проблем, и Вы меня больше не увидите и не найдете. Я уеду к друзьям в другую страну и продолжу делать это. — Зачем?.. — Только так я буду чувствовать себя живым, очень недолго, но все же — живым, — тихо шепчет Арсений, — потому что их кровь… я чувствую их жизнь, и в это время… словно живу сам. Антон, для меня они лишь еда, как для вас — мясо или овощи. Удивительно вкусная, к слову. Шастун дёргается, кладёт ладонь мужчине на щеку и пытается заставить смотреть в глаза: — Почему ты не убил меня? — Ты другой, Антон… ты не боялся меня, — переходит на «ты» вампир. — Ты как свет в моем бессмысленном существовании. Я лечу, как глупый мотылёк, навстречу к тебе, и ты меня сожжешь. Я забыл обо всем, голодаю несколько недель и лишь упиваюсь тобой, мой свет. — Я должен тебя сейчас скрутить и отвести в комитет, но не могу, — шепчет Антон. — Почему? — настаёт очередь Арсения задавать вопросы, и он опускает свою ладонь вниз, находит руку парня и переплетает их пальцы, тянет с крыльца, на удивлённый взгляд отвечает: — Скоро закроется метро, тебе нужно домой. — Не знаю, — тяжело выдыхает Антон, отвечая на заданный ранее вопрос, — просто не могу. Я не вижу в тебе монстра. — Я убивал, Антон, — тихо шепчет мужчина, запрокидывая голову к затянутому тучами небу, подсвеченному фиолетовым отблеском каких-то Московских прожекторов. — Знаешь, я изучил всю эту хуйню про вампиров, и склонен верить, что ты реально упырь, — Арсений хмыкает полупрезрительно. — А значит, это — твоя естественная потребность, да и… черт возьми, не могу я… это просто было тебе необходимо. — Ты зря меня оправдываешь, мне самое место в тюрьме. Они идут мимо пустынного в столь поздний час проспекта, разглядывают неоновые вывески, горящие оранжевым светофоры и тёмные витрины закрытых магазинов. Ни в одной из них не отражается Арсений, и Антон перестаёт сомневаться в том, что «удивительное рядом, но оно — запрещено».* — Как ты стал… таким? Рука мужчины, сжимающая ладонь парня, напрягается, и Шастуну действительно больно от этих касаний — сила вампира не идёт ни в какое сравнение с человеческой, и от таких мелочей становится ещё очевиднее существования другого мира. — Антон, зачем ты лезешь в это? — Не знаю, — легкомысленно жмёт плечами практикант, — не надо было меня пугать и вызывать привычку, обернувшуюся в это. Может, я хочу тебе помочь? Антон поднимает их сплетенные пальцы: бледная рука Арсения и его, покрытая ровным загаром от недавней поездки со Шпротой в Серебряный Бор. Они как лёд и пламя — схлестнулись, неминуемо уничтожая друг друга. Арсений неожиданно начинает: — Меня зовут Арсений Сергеевич Попов, я родился в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Уже мое рождение, наверное, было ошибкой, проклятием для моей семьи: на мое отрочество пришёлся страшный голод, и ещё один голодный «рот» был лишь проблемой для моих родных, и ничем кроме. Не знаю, почему и как меня вообще выкормили, потому что вряд ли это было просто для семьи крестьян, у которых была ещё и малая дочь. — Переводит дух и продолжает, Шаст не отрывает с него взгляда. — Наша деревня неожиданно стала превращаться в город, и вот — мы уже не крестьяне, а горожане. Отец ушёл на производство, мать занималась бытом. Я рос. Учился в школе, думал пойти в училище, да и пошёл — токарем. Встретил девушку, женился, нашел работу на заводе… Словом, ничего интересного, да я и не помню уже того времени, честно говоря. Все покрыто поволокой. Я четко помню только двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года. — У Шастуна по спине побежали мурашки. — Тогда она началась, страшная, беспощадная, уносящаяся каждую секунду по жизни. Война. Я пошёл на фронт, ломанулся добровольцем, и… не внёс бы никакого вклада в Победу, потому что умер бы в первом же сражении под Ленинградом. Есть ли на войне понятие «шальная пуля»? Или она была предназначена для меня? Черт его знает, но я поймал ее своим же телом. И вот тогда, когда я истекал кровью среди десятков других покорёженных тел, появилась она, — в голосе Арсения сквозит нежность и глухая тоска, которая так больно грохает по Антону, что он даже замедляет шаг. — Она… шла, как ангел, мимо тел раненых. Санитарка. Вся в белом, словно последнее, мое самое чудесное видение. Шла, искала живых и… нашла меня. Она спросила, хочу ли я жить. А я… Антон, мне было тридцать, единственное, что я хотел — жену свою поцеловать и детей увидеть… конечно, я хотел жить! И тогда она подарила мне это все. Есть ли это жизнь? Вряд ли. Скорее, это ее пародия. — А что было дальше? — хрипло спрашивает парень. — А дальше? Я стал вампиром. — Как? — Она укусила меня и подарила новую жизнь. Если это можно назвать «жизнью», повторюсь, — мрачно отвечает Попов. — Я первое время жрал всех подряд, потому что голод был сильнее меня, потому что ничего тогда не соображал. Потом решил не питаться кровью людей, пил животных. Вот так и влачил своё существование все эти годы. Ничего интересного, Антон. Путешествия по миру, знакомства с другими представителями моего вида. Я… устал. Мне надоело. Я убиваю людей вновь, и это — чтобы просто держаться на плаву, чтобы быть хотя бы самую малость как человек. Но никогда им не стану… а потом… появился ты. Он оглаживает холодными пальцами костяшки парня, смотрит несчастно, забито, в глазах — вековая усталость и такая нежность, что Шастун не верит, что Арсений вообще мог убивать. — И ничего нельзя сделать? Ты навечно такой? Ну там, — Антон пинает палку на земле, — осиновый кол? — Я для этого колышка не эту судьбу предписывал, — смеётся мужчина грустно. — Нет. Нас не берет ни кол, ни серебро, ни чесночная водичка, ничего. Но и быть вампиром я больше не могу. — А это можно… исправить? Он очень долго молчит, разглядывая сонный, послушный город, в котором ему надоело бесконечно все, взвешивая все «за» и «против», а потом все же отвечает, зная, что парень от него не отстанет: — Говорят, есть одно предание, согласно которому секс с девственной душой сможет спасти грешную душу вампира и вернуть ему жизнь, но никто никогда не доходил до конца: инстинкты сильнее, и почти все люди погибали на брачном ложе или рядом с ним. Никто не знает, действительно ли это возможно… Я склонен верить, что это все сказки. Антон смотрит на часы, на Арсения, кусает губы и с тяжёлым сердцем понимает: он — его спасение, и этим спасением будет. И пусть опасность слишком сильна, пусть перед ним убийца (хотя Шастун знает, что он стал таким поневоле), он хочет помочь этому (все же) человеку, потому что именно так будет правильно, потому что, наверное, для этого их свели дороги, для этого Шаст здесь. Потому что они должны попробовать. Служба спасения имени Антона Шастуна, спасите-ка Арсения. — Поехали, — решительно выдаёт парень.