Гость моих снов

      Я никогда не чувствовал себя так.       То был страх, смешанный с горечью и злобой. Смесь, от которой сдавливало грудь и глотку, не давая сделать вздоха. Мое дыхание больше походило на звук наждачной бумаги по металлу — тяжелое и сбитое, оно гулко разносилось по пустой комнате.       Я не должен был быть здесь, не должен был, но сбежал, стоило увидеть раскрасневшееся лицо матери и ее дорожающую руку, которую она тянула ко мне в немой мольбе… Как трусливый мальчишка, сбежал, оставив ее одну в эту ночь, добавив к своим ощущениям холодное чувство вины. Перед ней, перед…       Я не хотел находиться здесь. Меня трясло, а боль от вцепившихся в волосы пальцев уже не отрезвляла — мысли, мысли, мысли, они кружились в моей голове, как голодные коршуны над медленно умирающей добычей. Хотелось их вырвать, искоренить и сжечь, но они не отступали — напротив, сжимались вокруг шеи сильнее, когда я пытался поднять голову.       Если это его последняя ночь?..       Если?..       Я ненавидел себя за эти мысли, проникающие в сознание, но не мог отмахнуться от них.       — Черт возьми…       Меня изнутри распирала злоба — хотелось что-то разрушить, разбить, сжечь — но я лишь сильнее вцепился в свои волосы. До боли, которой уже не ощущал. И почувствовал, как слезы текут по щекам.

***

      Эта ночь прошла как в тумане. Я понял, что наступило утро, лишь когда солнце несмелой полосой осветило пол. В тот момент я осознал, что время моих глупых пряток подошло к концу, и поднялся с так и не расправленной постели. Ноги словно наполнились свинцом за эти часы, а тело неприятно покалывало — никогда раньше я не тратил столько сил, чтобы просто дойти до душа. А ведь впереди был целый день и… взгляды, взгляды, взгляды.       Только стоя у двери, я понял, как боюсь выходить из комнаты. В горле пересохло, и пальцы на ручке двери заметно дрожали. Я ринулся к окну и тихо выдохнул, стоило мне увидеть флаг. Он развевался высоко в небе.       Они его не опустили.       В груди затеплилась надежда, и я устало улыбнулся.       Все в порядке. Насколько вообще может быть «в порядке» в такой ситуации.       Во дворце было непривычно тихо — тогда я еще не знал, что эта тишина впоследствии будет часто сопровождать меня. Обычно причитавшая на каждом углу обслуга словно испарилась, а сами коридоры стали мрачными, хотя на стенах и на потолках все так же горели канделябры и люстры… только добравшись до столовой, я понял, что дело было не в том, что окружало меня, а во мне и… чувствах, появившихся этой ночью. Они словно исказили мое восприятие.       — Ты опоздал, — голос матери прозвучал слишком резко на фоне гнетущей тишины, к которой я уже успел привыкнуть. Громче звучала лишь ложка, которой она медленно помешивала кофе в своей руке, — словно таким образом издевалась надо мной за мою слабость.       Я уже хотел ответить ей, напомнить, в конце концов, как она ругала меня, когда я шумно что-то размешивал в детстве, но закрыл рот, стоило мне увидеть ее тонкие пальцы. Она не издевалась. Просто дрожала так сильно, что была не в состоянии контролировать свое тело.       — Ты не должен опаздывать.       — Это завтрак, а не мероприятие, — ответил я. Рядом мелькнула прислуга и налила кофе в мою кружку.       Я едва сдержал улыбку от того, что кофе все еще был кофе. Словно… что-то фундаментальное могло измениться за эту ночь.       — Просто… не бери в голову… — ее голос прозвучал неожиданно тихо. Мама отвела взгляд, словно была виновата, и лишь сейчас я понял, что она была в той же одежде, что и вчера, а волосы, всегда уложенные, находились в беспорядке. Она словно постарела за одну только ночь.       «Ты не должен опаздывать».       Потому что короли не могут позволить себе такого неуважения.       Как и наследник, которому, возможно, придется вступить в престолонаследие раньше всех намеченных сроков.       Меня затошнило. Стены начали давить, потолок словно пришел в движение, а воздух наполнился смрадом. Я поднялся из-за стола, даже не допив кофе. Перед глазами замелькали черные вспышки, но я упрямо направился к двери, несмотря на сгущающуюся темноту. И беззвучно молил, чтобы мама ничего не сказала мне вслед.

***

      Утро. День. Мне уже не казалось, что все осталось точно таким же, как и до прошлой ночи. Поменялось самое важное — мое ощущение времени. Секунды растягивались в часы, а мысли путались. Мне хотелось спать. Безумно хотелось спать. Больше хотелось проснуться — представить, что все это было простым сном, кошмаром. Что не было бессонной ночи. Не было матери, смотрящей на меня со страхом, с мокрыми от слез щеками. Не было молчаливых врачей.       Мне хотелось представить, что не было моего отца, съедаемого болезнью с такой безжалостностью на протяжении нескольких месяцев, что, когда все открылось, уже ничего нельзя было сделать.       Мне просто хотелось сбежать куда-нибудь, где всего этого нет, а я — простой парень. Без титула, значимого имени. И тогда я уснул — так подперев голову рукой, что спустя несколько часов на коже остался красный след.       Этот сон… с ним было что-то не так. Если сначала в нем кадрами мелькало все то, от чего я так отчаянно пытался сбежать, обложив себя неважными бумагами, то вскоре сгустившаяся тьма рассеялась — словно сильный порыв ветра приказал ей исчезнуть. Передо мной мелькнул и исчез большой особняк, который я никогда не видел. Длинные коридоры, картины на стенах и ковры под ногами. Я не знал, где я и как тут очутился, но был уверен, что мое сознание находится не во дворце.       Я был где-то дальше. Там, где было тихо и спокойно.       И тогда я услышал… голос? Он звал не меня, но в то же время взывал с такой мольбой, что я не смог противиться и остановился возле приоткрытой двери в комнату, наполненную тьмой. Я отшатнулся, решив, что воспоминания ночи вновь окутают липким страхом, но раздался щелчок, и я на секунду зажмурился. Комната залилась светом.       — Тетушка…       Это… не шведский.       Я шагнул внутрь.       Яркая лампа все еще слепила взгляд, словно я был не во сне, но кровь… так много крови, темно-алым пятном расцветающей под ногами… и девушка, склонившаяся над женщиной. Она трясла ее за плечи, цеплялась за одежду неподвижными пальцами, и что-то судорожно шептала, пытаясь привести ее в чувства.       «Не надо было заходить сюда, — было моей первой мыслью. — То, что было до этого — не кошмар. Кошмар — чувствовать безжизненное тело человека на своих руках».       Я усмехнулся над издевательствами собственного сознания слишком громко — девушка подняла взгляд. Ее заплаканные глаза посмотрели на меня со страхом, словно я застал ее на месте убийства, а губы продолжали что-то шептать.       — Это ты ее так? Убила и теперь рыдаешь?       И я возненавидел себя за слова, которых не смог удержать. Потому что видел, как дрожали ее пальцы, испачканные в крови, и как замерло ее тело, словно только сейчас она осознала, как выглядела со стороны.       Я нахмурился и тихо прошептал:       — Что за бред…       И вздрогнул от прикосновения по плечу, едва не упав со стула.       — Тебя хочет видеть Ульрик, — лишь произнесла мама, и я окончательно проснулся от ее тихого, вымученного бессонной ночью голоса.       Мне захотелось вернуться в тот кошмар. Ведь самые страшные кошмары таятся не во снах и даже не в мыслях. Они происходят перед тобой.

***

      Я думал, что меня встретит затхлый воздух и плотно зашторенные окна — чтобы ни одного луча солнца. Никакой надежды. И потому почувствовал облегчение, когда приоткрыл дверь. Свежий воздух скользнул в щель и принес с собой слабый запах лекарств. Я позволил себе задержаться на пороге немного дольше, возвращая контроль онемевшему телу, и, наконец, открыл дверь, чтобы пройти.       Опять чертова тишина. Только слабый писк приборов.       «Уже даже привычный», — подумал я, и горечь от этой мысли осела на языке так явственно, как и горечь утреннего кофе.       Все началось несколько месяцев назад, когда отец, всегда жизнерадостный и крепкий, несмотря на возраст, начал увядать на глазах. Это было глупо, но в тот момент он был слишком погружен в проблемы страны — и мы просто думали, что его слабость — проблема усталости. Ровно до того момента, пока за ужином его не начало рвать.       Той ночью я наконец-то заметил, как пожелтела его кожа и осунулось лицо. И возненавидел себя за эту невнимательность. Сильнее я возненавидел лишь маму, которая заметила все немного раньше.       — Его иногда тошнило, — произнесла она той ночью. Я до сих пор явственно помнил, как нервно она перебирала подол своего платья — на нем даже остались складки. — Но он отмахивался от меня, потому что…       «Потому что проблемы его страны всегда были для него на первом месте, — она не произнесла этих слов, но ее взгляд, быстро метнувшийся ко мне, сказал все за нее. — Потому что проблемы страны для него всегда были важнее себя и своей семьи».       В ту ночь я вновь вспомнил, как ненавидел свою страну в детстве, когда мне так отчаянно не хватало его внимания. Страну, которую должен был когда-то возглавить. И я вновь ее возненавидел. Но уже не той детской, ни на что неспособной ненавистью.       — Алекс… — тихий хрип, непохожий на когда-то уверенный голос отца.       Я шагнул ближе к постели и осмотрелся. В горле предательски пересохло, и мне пришлось прокашляться, чтобы голос звучал спокойно:       — Почему ты один?       — Я… отослал их. Они мне надоели… бегают вокруг меня…       Как с умирающим.       Я с грохотом подвинул стул к постели, чтобы заглушить свои мысли, и сел. В комнате было прохладно, но я почувствовал, как горит мое тело, щеки, шея… я словно оказался в Аду. В детстве мне рассказывали о пытках, которые ждут неугодных после смерти, но чертям придется постараться, чтобы переплюнуть лицо моего отца, которое я сейчас видел.       — На то есть причины, — лишь смог ответить я и отвел взгляд.       Во мне что-то трещало, когда я смотрел на него.       — Алекс…       Я повернулся и вновь отвел взгляд.       От мужчины передо мной не осталось ничего, что когда-то напоминало отца. Ни загорелого лица — они с мамой так любили послеобеденные прогулки — ни горящих голубых глаз, которые мне от него достались. А ведь я так ими гордился когда-то: сын своего отца — стоит только взглянуть в зеркало. Их я возненавидел тоже.       — Я хотел извиниться за вчерашнее, — начал я, — просто…       Испугался.       Сильнее я испугался, когда понял, что у меня может и не быть возможности просить прощения за эту слабость.       Я проглотил эти слова вместе с комом, появившемся в горле. Только слова пропали, а ком, кажется, начал давить сильнее, лишая дыхания.       — Я понимаю, — прохрипел он. — Не вини… себя за это…       Мне пришлось сжать челюсти, чтобы не выхватить стул и не разбить его об стену.       В чем именно мне себя не винить?! В том, что был слеп, пока его сжирал чертов рак? Или в том, что был недостаточно хорошим сыном, чтобы знать, как его выворачивало по вечерам, а мама не позволяла себе быть непреклонной?!       «Мама». Какое чертовски нежное обращение.       — Она сказала, что ты хотел меня видеть, — напомнил я, чувствуя, как меня распирает… как злость наполняет тело. Я даже не заметил, как сжал пальцы в кулаки.       — Да… — Отец прокашлялся, словно хотел прогнать хрип, сковавший его голос, и зашелся громким кашлем.       Я опустил взгляд на колени и разжал пальцы, белесые полосы на костяшках начали пропадать. Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть. Не слу-ша-ть. Не слушай, черт возьми.       — Ева…       Звук отодвигающегося стула был сравним с громом.       — Я знаю, — ответил я как можно спокойней, но голос все равно выдал все те чувства, которые меня напомнили. Потому что проблемы страны для него всегда были важнее себя и своей семьи. — Я знаю, — вновь повторил.       И вышел из комнаты.

***

      Оставшийся день я не находил себе места, а когда находил — не продерживался и десяти минут. Чем бы я ни занимал свою голову, за что бы ни садился и где бы ни прятался — мысли разъедали меня изнутри, а желание что-то разрушить сносило голову.       Ева. Ева. Ева.       Не «Я люблю тебя». Не «Я горжусь тобой». Не «Прости, что меня не было рядом, когда я нужен был тебе».       Ева. Ева. Ева.       Прекрасные слова на предсмертном одре, отец!       Я разбил телефон об стену, перевернул чертов стол, заваленный бумагами, которые рассыпали по полу, как пыль, провел почти час под холодной водой в душе. И все ради того, чтобы в сумерках, когда солнце сменило луна, а за зашторенными окнами вспыхнула гроза, просто сесть на кровать и заплакать.       Как чертов маленький мальчик, разрыдаться, спрятавшись в своей комнате вдали от посторонних глаз.

***

      Кажется, я понял, что ощущали те, кто преднамеренно пытался лишить себя жизни, но что-то не позволило довести им это до конца, когда открыл глаза. Скребущее ничего. Пустота такая затягивающая, что лишает воздуха. Черная дыра, в которой ты тонешь. Неизвестность, изуродованная осознанием, что ты все-таки очнулся, и…       — Звездное небо? — удивленно произнес я и приподнялся на локтях.       Ухоженный парк вокруг, украшенный скульптурами. Совсем не как… дома.       — Да и в кровати я должен был заснуть, — тихо прошептал я, потирая переносицу, и поднялся, оглядываясь по сторонам. — О.       Это тот особняк, который я видел днем — мелькнувший в сознании яркой вспышкой?       Я направился к нему, оглядываясь по сторонам, и с удивлением заметил несколько машин, стоящих на въезде: полиция, скорая. Отличные от Шведских номерные знаки.       Англия? Мне снится Англия?       — Простите за опоздание, детектив!       Английский. Интернациональный сон?       Я повернулся и едва сдержал подступивший смех: и правда интернациональный сон какой-то. То ли кореец, то ли японец (или все-таки китаец?), склонив голову едва ли не до земли, стоял в нескольких метрах от меня и что-то судорожно причитал, не переставая кланяться. Мужчина, стоящий перед ним, выглядел как типичный детектив: плотный, невысокий, с широкой шляпой на голове и сединой на висках. И даже в том, как он отмахнулся одним ленивым движение руки, тоже было что-то типичное.       — Давай без этого — быстро разберемся и вернемся по домам, пока подушки не остыли.       — Но как же?..       Детектив не ответил — направился прямо к двери, попутно доставая небольшой блокнот из кармана плаща. Ему только трубки не хватало!       — Так, Сэмюэль. Девчонку обнаружила горничная прямо у тела: руки в крови, рядом — никого. Дело десяти минут, — ответил он лениво, и я вновь не сдержал смешка от того, как двигался… да кто он? Кореец все-таки?       Я пошел прямо им навстречу и сделал самое серьезное лицо, а когда между нами осталось несколько шагов, остановился и произнес не своим голосом:       — Здравствуйте, коллеги. Я представляю частное детектив…       Я резко замолчал. Они… только что прошли сквозь меня?! Что за?.. Я обернулся, пораженный.       — В смысле девч… то есть девушка?       — Твоя ровесница. Не все предпочитают отдать себя закону, бывают и такие…       Я что… умер?..       Свалился ночью с постели и свернул шею? Задохнулся под одеялом?       Бред какой-то. Я поспешил за мужчинами, которые уже скрылись в особняке.       Пальцы прошли сквозь ручку, и я удивленно уставился на свою руку. Меня неожиданно напрягли мои недавние мысли по поводу смерти. Не призраком же я стал, верно? Постарался отмахнуться от этой мысли, но, стоило мне пройти сквозь дверь, словно ее и не существовало, и меня вновь захлестнуло волнение.       Этому ведь должно быть логическое объяснение… да?       — Это вы нашли тело, мисс Харрис?       Я поспешил на голос, даже не оглядываясь по сторонам. Что за чертовщина?!       — Верно…       Меня едва не парализовало, когда я оказался в большой комнате, залитой светом. Прямо передо мной, сидя на диване, была девушка… та самая, которую я видел во сне этим днем. И опять с кровью на руках и одежде и с красным от слез лицом. Это про нее говорил этот старый детектив?       Ладно, сейчас это неважно.       Я обвел взглядом присутствующих, пытаясь найти на лицах хотя бы какую-нибудь реакцию на мое появление, но… совсем ничего. Я даже подошел к какому-то странному мужчине со смешными усами и помахал рукой перед его взглядом — но он даже не вздрогнул.       — Хорошо, но позвольте переодеться.       Точно! Она же меня видела — мы даже разговаривали.       Я подошел ближе и опустился на карточки. Взгляд девушки был опущен, светлые волосы закрывали лицо, а подрагивающие пальцы нервно сминали одежду. Кто же тебя подставил?       — Ты меня слышишь?..       Она встала и, пройдя сквозь меня, вышла из комнаты. Понятно, видимо, не слышит…       — Вы правда думаете, что это могла сделать Агата? — раздался мужской голос, и я выпрямился. О, тот самый мужчина со смешными усами.       «Агата»? Так вот, как ее зовут.       — Пока я ничего не думаю, мистер Харрис, , — произнес детектив, — но счет явно не в пользу вашей племянницы       И все потемнело. Это было схоже со свободным падением: тело, эфемерное, призрачное, словно сковало несуществующими цепями. Я попытался дернуться, сделать хоть что-то, но продолжал проваливаться, проваливаться… я падал и тянулся к чему-то одновременно — чувствовал, как что-то взывает ко мне, — противился и не сопротивлялся…       По глазам ударил яркий свет, и я растерянно моргнул. Падение прекратилось, но ощущение осталось. Я поднял руку, легко, но напрягая каждую мышцу… какое странное ощущение. Словно кто-то управлял моим телом, но лишь частично — настолько, чтобы я чувствовал чужое вмешательство, но имел над собой власть.       Я поднял взгляд и усмехнулся.       — Опять ты?       Агата едва не подпрыгнула и отскочила в сторону. Ее движения были нервными, а глаза ошарашенно уставились на меня. Она была похожа на кролика, загнанного в угол охотником и уже понимающего, что его ждет.       — Говорить разучилась?

***

      Это… было, мягко говоря, странно. Ладно, хорошо, не «мягко говоря». Это было чертовски странно и так… по-настоящему, словно я правда был там и… как это возможно? Я не знал, что думать. Совсем ничего не понимал. Просто… хотел туда вернуться.       Да, проснувшись, неожиданно для себя я осознал, что хочу вернуться. И дело было не только в том, что мысли теперь были только о сне и случившемся в нем, но и… мне хотелось ей помочь. Она словно затронула что-то внутри меня своим вымученным взглядом и дрожащими губами… и тем, как сорвался ее голос, стоило мне назваться Македонским.       Агата Харрис.       Это ведь не просто сон, правда?       Я вскочил с постели и открыл ноутбук. Мне просто надо было удостовериться, что она реальная, — ничего больше.       «Ничего больше», — повторил я себе, но отчего-то провел за ноутбуком больше часа.