Barren

— Ты думаешь, я уродлив? — Тайлер отвел взгляд, зная, что в ответ он получит либо осуждение, либо сочувствие. Прокручивая все варианты в голове, он знал, что ни один ответ не поможет ему. Ни один ответ не поможет ему остановиться. — Ты ведь понимаешь, что ни один вариант тебя не удовлетворит, да? — Джош подсел чуть ближе, в попытке прикоснуться к Тайлеру, но вовремя осознал, что сейчас не время, — я пытаюсь донести до тебя, что ты красив не только душой, но и телом, но ты не способен услышать меня…твои волосы, твоя фигура, всё твоё существо, словно не от мира сего, оно прекрасно, словно…словно то, чего больше не существует, ты понимаешь меня? — Тай поднял взгляд, но в его глазах Джош увидел лишь собственное отражение, — я хочу помочь тебе, но не знаю как.

***

Когда это только начиналось, Тайлер любил столовые. Он любил каждый свой назначенный час перекуса, с улыбкой считал съеденные калории, постоянно хвалил себя и уделял примерно час в день спорту. Он ассоциирует это время с чувством легкости, гордости за самого себя, уважением со стороны родителей. Тайлер даже не понял, когда это случилось. Он сидел в окружении друзей и попивал свой кофе. Они болтали о чем-то неопределенном, переходя с одной темы на другую. Тайлер не мог сказать, что очень хорошо умел поддерживать беседу, поэтому большую часть времени он просто смотрел в окно. Снег сугробами сваливался на лица бешеных детей, которые качали деревья взад-вперед. Зачем они это делали? Им так нравится ощущение холода у себя за шиворотом? — Тай, у тебя что — денег нет? — Пит с беспокойством посмотрел на рацион Тайлера, но он знал, что ему плевать. Все ради показухи. — Типа того. Коплю на поездку к интернет другу, — почему бы и нет. Что еще оригинального он мог придумать за долю секунды. — Ого, чувак, тебе не стоит строить своё общение только на интернет знакомых, — Тайлер попытался никак не показывать эмоции, но, сам того не замечая, поднял бровь, — в конце концов есть мы. Ты же практически никогда не соглашаешься куда-то сходить с нами. Не думаю, что справедливо было бы уделять больше времени интернету, — он сказал это, оскалив зубы, выдавил из себя, как заученное стихотворение. Пит молчал, ожидая реакции, а когда её не последовало, переключился на своих приятелей. Тайлер уже не помнил, как накричал на него. Помнил, что разлил кофе, когда вставал из-за стула, помнил, как сильно стучало его сердце, помнил фразу, которую ему не стоило говорить. «Вы ничего обо мне не знайте». Это чистая правда. Они не знают и малой части того, что происходит у Тайлера вне школы. В такие моменты он испытывает смешанные чувства. Когда он начинает кричать, то уже не может остановиться. Чувства мешаются где-то в районе кишков, руки дрожат, вся грязь, все сорняки, что копятся у него в костях просто вырываются через рот, и когда он чувствует отчаянье из-за того, что он сделал, больше не в силах терпеть, он просто уходит. Он спрятался в туалете, игнорируя тех, кто стоял у раковины. Он закрыл за собой дверь и начал глубоко дышать, как учила его мама. Он чувствовал стыд, отвращение к самому себе, но при этом злость и желание ударить что-то. Он видел перед собой картинки. Странные, яркие, несвойственные ему отрывки действий, страшных, ужасных действий. Балкон, отражение, вода вода вода, как долго я смогу.? Почему он ел яйцо сегодня? Почему сейчас он не чувствует пустоту в животе? Почему они ненавидят его? Потому что он жирный. — Бутылка, бутылка, бутылка. Он выпотрошил все из своего портфеля в попытках найти священный напиток, но вспомнил, что забыл его сегодня дома. Ему было невыносимо тревожно, больно, страшно. Казалось, что единственный способ избавиться от этого ощущения — очиститься. Он протиснулся сквозь толпу к раковине и начал пить прямо из крана. Все равно потом выблюет. — Тебе нормально? — какой-то школьник задал ему этот странный вопрос. Он обернулся и увидел, что несколько человек неравнодушно смотрят на него. — Нормально, — он вышел из туалета и побрел в другой, чтобы они чего не подумали. Засовывая свои пальцы глубоко в глотку, он любил слушать плейлист из тиктока. Порой он даже не замечал, как вставал у белого друга и начинал делать это. Это переросло…в привычку? Сначала ему даже нравилось делать это, пока его живот не начало сводить в спазмах, и пока он не увидел…кровь? Он не знает, что это было, но тогда он думал лишь о том, как не умереть от боли на плитке туалета, ведь тогда его смерть будет слишком грустной. Тогда он поклялся, что больше никогда так не сделает. Точно также он поклялся не делать это после своего первого раза (тогда ему было даже забавно делать это), но не выдержал вину после первого переедания. Глупо думать об этом постоянно, но такова была его жизнь, если это вообще можно назвать жизнью. Он чувствовал это снова. Гордость и облегчение. Ни с чем не сравнится. В утешение он подумал о том, как забавно сложилась вся эта ситуация. И как по дебильному повел себя с «друзьями». Он такой мудак. Он постоянно срывается на всех из-за голода, и это был далеко не первый раз. Иногда он даже срывался на своей маме, которую безумно любил и ценил, и это, наверное, единственное, о чем он по-настоящему жалеет. Стоит ли ему извиниться? Хочет ли он продолжать общаться с такими, как они? Определенно нет. Да, это было сказано в гневе, но это его настоящие чувства. Настоящие мысли, которые неустанно крутятся в его голове. Ему надоело искать отговорки, чтобы не ходить с ними на тусовки. Наверное, стоило ему сразу сказать «меня тошнит от всего этого дерьма, но еще сильнее меня тошнит от еды, которая там будет». Возможно, они послушали бы его. Возможно, они прислушались бы к нему. Но сейчас это не важно. Сейчас он сидит на разбитой плитке, его ноги упираются в стену, и он вытирает свою блевотину рукавом. Сейчас его глаза наполнены слезами, и он хочет сдохнуть. Сейчас ни один «друг» не придет ему помочь, ведь он нахуй никому не сдался. Единственный, к кому он может обратиться, необратимо сгорел, облитый бензином и страданиями близких. Но это тот, к кому Тайлер действительно может обратиться в любой момент, ведь он искренне верит, что она тут. Что она всегда рядом. — Мам…- его немного смутил свой охрипший голос, но он продолжил, — прости, я снова сделал это. Я не хотел, чтобы ты видела, — его голова кружилась, поэтому он закрыл глаза и представил её лицо, — я надеюсь, когда-нибудь ты пошлешь мне того, кто сможет мне помочь. «Я — словно прокисшее на солнце молоко, моя кожа обмякла, голова заплесневела.»