Весна

Это было весной. Москва понемногу расцветала и должна была вот-вот очнуться от зимы. Она уже раздирала заспанные веки и вся наполнялась зелёными листьями и зелёными же от долгой зимы лицами. Девушки стали надевать платья, ожидая от мужчин восторженных взглядов, но мужчины пока восторгались только весне… Ведь весна это не время года. Это состояние человека, прекрасное и одухотворённое, в котором каждый хоть раз в жизни, хоть на секунду, находил себя и чувствовал неотразимым. Весна же в России это состояние сложное, больное, для многих переломное и переломляющее: как и всё прекрасное, она заставляет русского человека страдать и от этого философствовать, то есть, философствовать о природе своих страданий, философствовать и страдать, то есть, страдать от собственных выводов. Итак, однажды вечером, около девяти часов, идя по улице и ощущая на лице исключительно лёгкий весенний воздух, студент гуманитарного университета, Яша Сажеев, заметил странного человека, шедшего ему навстречу. Высокий и тонкий как тростинка, мужчина раскачивался из стороны в сторону и был похож на колеблющееся в воде отражение. Шёл он как-то неровно, прыгающей походкой. Лицо его — это Яша смог рассмотреть, когда незнакомец оказался в нескольких метрах от него — не было отделено от длинной шеи, которая, в свою очередь, расширялась снизу вверх, из-за чего выглядела совершенно несуразно. Нос у него был аккуратный, даже хорошенький, поверх носа были нацеплены круглые очки огромных размеров с железной, местами очень некстати для владельца погнутой оправой. На нём был бежевый костюм в клетку, который на него был надет кое-как, даже, скорее, просто на нём висел, потому что был размера на два велик. Яша упорно разглядывал прохожего: в его внешности было нечто цеплявшее, но никак не желавшее открыться совсем явно и сразу. — Вы что на меня так смотрите? — спросил мужчина, приблизившись. — Ничего. Просто… смотрю. Не на вас! — Сажеев попытался поскорее развернуться и уйти: он был не в настроении разговаривать. — Куда же вы! Послушайте, я только что приехал из Польши, я не знаю город! Покажите иностранцу столицу, а? — Яша вдруг услышал в голосе незнакомца миленький польский акцент, которого совершенно точно не было раньше. Озадаченный, он остановился на дороге и тут же уловил еле слышимые быстрые шажки, скоро почувствовал у себя за спиной нависшего над ним туриста и оглянулся. — Я — Ян Квятковский, будем знакомы! — услужливо и даже слегка восторженно проверещал он из-за спины Якова, потом подходя спереди и протягивая руку. Студент как-то автоматически пожал её, и, лишь затем осознав, что отказаться от знакомства было бы уж совсем невежливо, представился. — А я здесь совсем недавно, только два дня как! Прекрасный, прекрасный, знаете, город! Хотя, как же не знаете, вы же здесь живёте! — тараторил Квятковский, догоняя всё ещё неразговорчивого, но уже по-доброму посмеивавшегося над новым знакомым студента. Они шли по дорожке к выходу из парка «Зарядье», которая вела прямо к красной площади. — Ну, так вы покажите мне город? А? Что это? Куда это мы вышли? — Красная площадь. Надо бы знать, сюда все едут на неё смотреть. — Да ладно вам, прямо все на неё? Прелестно, просто прелестно! — Ян чуть не подпрыгивал на месте от восторга. В голове у Яши не укладывалось только одно: глаза поляка были умны и внимательны. В них не было рассеянности и тупой весёлости, но его излишняя крикливость и подвижность показывали его человеком не только наивным, но и в высшей степени глупым. Странности его завлекали Яшу всё больше, и Сажеев уже не молчал так напряжённо, не чувствовал неприязни и раздражения. Удивительно, как быстро и безболезненно Квятковский влез в его личное пространство и с какой лёгкостью устроился в нём. — А вы сами-то, сами вы куда сейчас? — почти взвизгнул поляк, продолжая беспричинно улыбаться. — В общежитие. — Эх, общежитие — вдруг преувеличено грустно вздохнул Квятковский, — Надо же, вам есть куда идти. А мне вот некуда! — он на секунду замолк, а потом снова как-то встрепенулся, — Слушайте, а давайте я с вами в общежитие пойду? Не пожалеете, буду хорошим соседом! — Да как я вас туда проведу! Туда только студентов пускают. — Ну и пусть кого хотят пускают. А вы меня возьмите, я уж как-нибудь! Ой, а это что? — Квятковский подбежал к входу в музей оружейной палаты. Яша еле сдержался, чтобы не засмеяться. Ему теперь тоже хотелось дурачиться и неподдельно удивляться всему подряд. Скоро двое ехали к институту, в котором учился Яша. Ян не переставал болтать, указывая осторожно на людей и посмеиваясь то над шапкой одного, то над маленьким ростом другого, то над манерой читать, демонстративно громко перелистывая страницы, третьего. Якову было неловко выслушивать сплетни: он всё боялся, что стоящие рядом услышат и обидятся на колкие замечания его спутника. Однако от самой его болтовни Сажеев не уставал. Он слушал и слушал её, только слегка улыбаясь наивному потоку мыслей уголком губ. На таких, как Квятковский, не злились: они не умели врать и притворяться, с языка у них сходило всё, что было в голове, совершенно при том без намерения кого-то обидеть или поддеть. Они и не думали, что слова их могут быть для кого-то обидны. Подходя к общежитию, Яша всё думал, как же новый знакомый собирается пройти с ним. Вместе с тем в глубине души он и не сомневался, что это как-нибудь удастся Яну, но логически признать этого, конечно, никак не мог. Поэтому, чем ближе они подходили к дверям института, тем больше расползались в стороны уголки губ студента. Он готов был почти засмеяться, представляя, какое искреннее сожаление он изобразит на своём лице, когда Яна не пустят внутрь. Конечно, одного он его не оставит. Найдёт гостиницу, даже проводит его, если понадобиться… Яков, не оборачиваясь, поднялся по ступеням, открыл тяжёлую дверь, показал пропуск и оказался за турникетом, откуда смог наблюдать следующую картину: новый знакомый его буквально на глазах стал сантиметров на десять ниже, лицо вдруг приобрело черты, очень знакомые Сажееву. Это был его сокурсник — Валя Третьин. Отличник и активист, он нравился всем: от охранников до ректора. — Я пропуск забыл в блоке! — жалобно скулил он, — Неужели не видите, кто я, не знаете меня? И что это за система такая! Никакого смысла в ней нет! — охранник сдался почти без боя и впустил Яна… то есть, теперь уже Валю. — Чего вылупился, пошли! — сказал он, приблизившись к остолбеневшему от страха Яше. Но тот стоял на месте, как вкопанный. Он медленно закрыл глаза, затем зажмурился, провёл рукой по лбу и векам, потряс головой из стороны в сторону. Его будто сковало. Сажеев подумал, что он медленно сходит с ума, и все его нервы, как сотни маленьких замочков, захлопнулись, замерли, не давая ему шевельнуться. Эти же затвердевшие вдруг клетки больно сжали сердце, которое сначала остановилось вместе со всем телом, а потом забилось быстро и мелко, скорее подрагивая, чем стуча. Он молчал. Квятковский, видимо осознав, что случилось, отвернулся от него и повернулся обратно уже со своим лицом и ростом. Он взял Яшу за руку и сильно сжал. От довольно ощутимой боли Сажеев очнулся, вновь вернул себе способность двигаться, но задрожал, а сердце стало тяжело бухать в груди, больно отдавая в лёгкие. Какое-то время он шёл по инерции, только потому, что его тащили за руку, и остановился лишь минут через десять. — Что с вами было? Или… Извините, может быть это я виноват… Точно, это я, я с ума схожу, простите меня! — Не сходите вы с ума, успокойтесь! Сейчас зайдём внутрь и всё расскажу. Какая дверь? Ведите. Они прошли по довольно тёмному коридору к двери, Яша открыл её и впустил Яна внутрь. Один сосед его по каким-то непонятным обстоятельствам отчислился из института и съехал. Его место, к счастью для Квятковского, оставалось свободным, и, только оказавшись в каморке, Яша указал это место новому знакомому. Тот мгновенно завалился на кровать, будто проверяя её. — Кстати, а где ваши вещи? — спросил Яша, вдруг осознав, что у туриста собой не было ни чемодана, ни даже сумки. — Здесь куплю! — садясь на край скрипнувшей кровати, ответил Ян, — Я теперь надолго в Москве. Вам, мне кажется, совсем другое интересно. Может быть, кстати, на «ты»? — невинно улыбаясь, предложил поляк. — На «ты»… — растеряно согласился Яша. Он даже не был уверен, что хочет знать правду, но вечный двигатель болтовни Яна был запущен и остановить его не представлялось возможным. — Просто я могу меняться, — пояснил Квятковский, будто это было совершенно обычным делом, — Управляю своей судьбой, внешностью, характером, голосом. Что угодно! — Ты, выходит, единственный человек, который доволен собой? — усмехнулся Яша. — Абсолютно доволен! — улыбнулся Ян. — А как же ты превратился в Валю у входа? Ты ведь его никогда не видел. — Так мне и не нужно. Просто подумал, что хочу стать самым умным учеником этого ВУЗа. Вот и стал! — Послушай, — серьёзно и слегка нервно начал Сажеев, немного помолчав, — Сейчас сюда придут мои знакомые, сожители. Ты им, пожалуйста, ни слова не говори о этих своих перевоплощениях. Ты пойми, это странно, это даже пугающе! Не все это правильно поймут. — Хорошо, не буду! Я спать хочу. Рассказывать не хочу. Так что пусть приходят, — Ян отвернулся к стене и через минуту заснул, оставив напуганного и растерянного Яшу ждать сожителей и думать о случившемся. Он с минуту послонялся по комнате, затем выключил свет и, не раздеваясь, лёг на край кровати. В комнате было холодно, и по коже бегал холодок — то ли от открытого окна, то ли от всё ещё накрывавшего волнами страха и почти физически душившего непонимания. Он долго смотрел в темноту, пока его глаза наконец не привыкли к ней и он не смог разглядеть тихо дышавшего Яна. Это странное, но вполне дружелюбное существо, его сомкнутые веки и мерно, медленно поднимавшиеся плечи — всё в нём, казалось, успокаивало. И Яша тоже скоро заснул. Не до конца, всё ещё оставаясь в сознании, но теряя пространство вокруг себя. На грани сна и реальности он вдруг увидел небольшого белого кролика. Тот сидел в маленькой клетке, всё сильнее сжимавшейся над ним, метался, падал, сдирал о прутья мех, иногда вместе с кожей. Яков подбежал и раскрыл дверцу клетки, выпуская животное. Сон его быстро кончился, прерванный скрипом двери. — Кто это там? — сонно спросил Ян, тоже очнувшийся от звука. — Друзья мои вернулись, я тебе говорил! — ответил Сажеев, вставая с кровати и включая свет, — Миша, Андрей, вы чего так поздно? Квятковский плохо слышал, о чём они говорили потом, тем более что свет скоро вновь погас и он быстро уснул, решив оставить знакомство до завтра.