Весна

Утром Сажеев проснулся, почувствовав руку на плече. Он открыл глаза и увидел перед собой Андрея. Тот пытался его разбудить. — Яша! Яш, это кто? — ему взглядом указали на кровать, в которой лежал Квятковский. — Это? — Яков не сразу понял, чего от него хотят, — А, это! Он у нас немного поживёт… Ты, главно не бойся. Он хороший, - Яша и сам не понял, зачем добавил эту фразу. Он чувствовал, что с каждым часом всё больше проникается к этому человеку. Если бы Ян сейчас собрался и уехал, студент бы, кажется, побежал его догонять. — Ян, просыпайся! — сказал Яша, с улыбкой подходя к кровати всё так же мирно дышавшего знакомого и разглядывая его. Ему было лет двадцать шесть — двадцать семь, у него были рыжие спутанные волосы, торчавшие кверху даже когда он лёг в кровать. Он был худой, как щепка, поэтому скулы сильно выдавались на вытянутом лице. Очки свои он снял и отложил на тумбочку рядом с кроватью. Он на секунду зажмурился, под тонкими бледными веками забегали быстрые глаза, затем успокоились и через несколько секунд распахнулись, открывая перед Яшей желтовато-коричневые радужки и быстрые тёмные зрачки. — Надо бы с ребятами познакомиться! — ещё шире улыбнулся Сажеев, нависая над Яном. Тот сел в кровати, надел очки и осмотрелся. Андрей стоял за спиной Яши и уже давно рассматривал гостя. Миша тоже проснулся и выглядывал из под одеяла. — Приветствую, друзья! — протягивая обе руки вперёд и улыбаясь вполне дружелюбно, сказал Квятковский и представился. Двое ответили ему тем же. — Ян приехал из Польши и ему негде было остановиться, — пояснил Яков, — Я разрешил ему пожить с нами, раз уж Костя съехал. Вы не будете против, правда? Андрей и Миша переглянулись. — Да пусть живёт, — пожав плечами, ответил Миша, — Чем он помешает? — Согласен! — заключил Андрей, ударяя себя по колену, — Надеюсь, подружимся! — Ну и прекрасно, — Яша встал, — Мне нужно уехать, передать знакомым конспекты. К вечеру вернусь, — Сажеев окинул всех присутствующих быстрым взглядом, будто пытаясь угадать, что каждый из них намерен делать в его отсутствие, и вышел с чувством лёгкой тревоги за то, что оставляет этих троих одними. — Ты слышал, — спросил Андрей, подсаживаясь к Мише на кровать, — Что Андриенко на прошлой паре вытворял? — Миша отрицательно помотал головой, — Как?! Это было нечто! Он залез на стул и на всю аудиторию обьявил, что за месяц выучит весь пятилетний курс! — У него же двойки по всем предметам… Зачем? — возразил Миша. — А кто его знает, зачем? — пожал плечами Андрей, — Может быть, он изменился! Может, в голове у человека что-то щёлкнуло и он почувствовал тягу к знаниям! — иронически вещал он. — Неплохо бы было по щелчку пальцев меняться. Захотел — такой, захотел — на следующий день проснулся другим… — задумчиво улыбнулся Миша.  — Так нет ничего проще! — в разговор неожиданно и оживлённо вступил Ян, до этого с увлечением слушавший спорщиков. — Это как? — на лице Андрея отразилось искренне удивление. Слова Яна поразили его. — А очень просто. Раз, и… — Квятковский отвернулся к стене, весь как-то задрожал, стал ниже ростом, цвет волос его изменился. Когда он повернулся, на его сожителей смотрел уже не Ян, а Яша. Двое застыли, не в силах выговорить ни слова, а Квятковский, усмехнувшись удачному эффекту, снова стал выглядеть, как раньше. — Это… Это что значит? — медленно, сиплым от страха шёпотом выговаривая слова, спросил Андрей. — То и значит! Это же так просто! — улыбнулся Ян, — Умею становиться, кем хочу, менять в себе, что хочу — то и значит! — А научить можешь? — осторожно спросил Миша. — Научить? Да могу и научить. Даже сам могу в других что-нибудь изменить. А вам для чего? — Да ты знаешь, сколько людей хотят в себе что-нибудь поменять?! Можно консультации открыть, от клиентов отбоя не будет! — Точно! — ощущая отходящий страх, обрадовался Андрей, — Этим точно нужно заняться! Однако радость с лица Миши быстро сошла. Он резко помрачнел и, как это с ним часто бывало, стал задумчивым, хотя в глазах его — тоже как и всегда — не было заметно ни малейшей мысли. — Только мы без Яши не сможем ничего… — вдруг сказал он, энергичным движением поднимая себя с края кровати и этим как бы выражая вдруг вспыхнувшую от мгновенной неудачи злость. Он понимал, что Яша никогда в жизни не согласиться на это. — Почему не сможем? — возмутился Андрей. — Ты вспомни, как он умеет всё продумывать и учитывать. Мы сами так не сможем. Нам бы его способности… — Вот видишь, ты бы и сам пошёл к Яну, раз что-то хочешь в себе изменить! И я хочу, мне мой нос не нравиться… — сказал Андрей, желая доказать, что раз идея настолько востребована, то они справятся и без яшиных расчётов. — Всё равно, расскажем ему? — вступился Ян, почему-то испугавшийся делать что бы то ни было без ведома Яши, которого чуть ли не с момента встречи почему-то стал считать чем-то вроде своего покровителя. — Не вздумай! Он не поймёт, раскритикует, будет только мешать! — вскрикнул Андрей, — Не делай этого, понимаешь? — Понимаю, — поспешил ответить Квятковский, чтобы не вызывать на себя гнев будущего сожителя и снова умолк. Андрей и Миша почти весь день просидели над так называемым «Планом действий», которые они считали необходимым выполнить, чтобы достичь успеха. Реклама по всему институту, помещение, стоимость — всё это заняло весь выходной день, пролетевший для обоих незаметно. Ян, через час молчаливого сидения осознав, что он им никак не может понадобиться, вышел на улицу и бродил по незнакомой, но завораживающей его Москве часов до четырёх вечера. Когда он вернулся, Миша и Андрей перечитывали, скорее всего, раз уже в пятый, составленную ими программу. Всё должно было идти просто отлично, ни один из двоих в этом не сомневался. Скоро после Яна, около пяти вечера, в дверном проёме показался силуэт Яши. Он попал под короткий, но проливной дождь и успел промокнуть до нитки. — О, Яков Евгеньевич вернулись! — улыбнулся Андрей, подбегая к вошедшему и осматривая его футболку из которой, казалось, можно было выжить никак не меньше литра воды, — Что ж ты нам про своего знакомого не всё рассказал, а? Яша, осознав истинное значение сказанного Андреем, весь вспыхнул. Ему хотелось разорвать Квятковского на части за эту его выходку. Он рванулся к Яну, стоявшему у окна, и схватил его за ворот рубашки, однако сделать ничего не смог, поскольку был существенно ниже поляка. — Ты зачем им рассказал? — стараясь прийти в себя и сдержать нахлынувший гнев, почти прошипел Яков, — Я же тебя просил! — но чем дольше он смотрел в глаза, наполненные благородным стыдом, тем быстрее успокаивался. Скоро руки его разжались, опустились, напряжённо скользнули в карманы брюк. Сажеев спросил уже спокойнее: — Зачем ты им рассказал? — Случайно. К слову пришлось, — ответил Ян, опустив глаза в пол. — А просьба моя как же? — уже совсем успокаиваясь и желая только слегка помучить Квятковского, спросил Яша. — Забыл, — вздохнул виновный и мягко посмотрел исподлобья, — Но больше никогда не забуду. — Не забудет! Серьёзнее надо быть, Ян! Ты весь такой хороший, только несерьёзный! Ладно, на первый раз обижаться не буду, — Яша протянул руку Квятковскому. У того в глазах вспыхнула живая искорка радости и он ухватился за протянутую ладонь двумя своими, начиная бодро её трясти и не скоро отпуская. Вечером Сажеев начал громко кашлять, у него поднялась температура. Видимо, прогулка под дождём не прошла даром: он успел замёрзнуть в объятиях ещё совсем холодной, обманчиво солнечной весны. Кажется, весной все немного больны. И ладно бы простудой — это ещё самое лёгкое, чем можно отделаться. Весной болезнь поселяется в сердце, а затем и в голове, совершенно сердцем охваченной и направляемой. Сердце сначала радуется пробуждению и требует новых свершений. Кто-то хочет отчаянно влюбиться, кто-то найти дело всей жизни, кто-то, наконец, начинает видеть прекрасное во всём и это прекрасное заполняет его от кончиков пальцев до горла, да так, что хочется жить не как раньше, а намного лучше, чем раньше, жить взахлёб, жить, каждой клеткой чувствуя, что живёшь. И каждая такая идея скоро превращается в лихорадочную потребность. Сердце овладевает умом и кажется, что ещё немного, совсем чуть-чуть усилий и всё станет как в голубых мечтах, а всё это ничтожно маленькое болезненное рвение — смысл всей жизнь, самый настоящий и стремительный бег по дороге к прекрасному. Но скоро сердце и, как следствие, ум, устают от постоянной тяжёлой работы и останавливаются. Сил совсем не остаётся и большие, прекрасные мечты упираются в лень и усталость, в перегоревший костёр слишком ярко пылавших чувств. Лишь изредка бывает иначе, когда человек, почувствовав вспышку вдохновения, только в первые минуты наслаждается ей, а затем усмиряет сердце, чтобы всё обдумать, всё рассчитать, и, исключительно получив нужный результат, разрешают всему своему существу радоваться успеху. Такие люди либо становиться гениями, либо весна проходит, и они со всей ясностью начинают замечать, как нелепо выглядит то, что они создали, как незначительна была вся их работа. Яшу, как он не сопротивлялся, уложили в кровать. Температура быстро росла, и скоро Сажеев перестал её чувствовать. Было уже поздно, когда нужные лекарства были куплены и принесены в комнату общежития, свет выключен, и трое наконец закончили делать всё необходимое для выздоровления своего соседа. Все ложились, но спать никто не мог. — Давайте поговорим? — попросил Яков, — Расскажите мне о себе. Я ведь вас всех не так давно знаю… — Сам начинай, — усмехнулся Андрей. На удивление, Сажеев согласился. — Я родился в Москве, с семьёй никогда не ладил. Им на мои интересы было плевать, а я всю жизнь чувствовал вину за то, что я плохой сын и живу не так, как нужно жить. В школе учился хорошо, но не отлично. Не видел смысла во многих предметах. В институт поступил без особых сложностей и наконец сбежал от вечного гнёта своих надзирателей. В общем, самая обычная жизнь. Кроме, пожалуй, того, что я ни чем не похож на своих родителей и горжусь этим. Теперь ты, Ян! — негромко усмехнулся он. — Я-то? — спросил Квятковский, — Ну, слушайте! Я родился в Польше, мать свою не знаю. Отец был очень властным, но добрым и справедливым человеком. Он работал плотником на стройке. Он разрешал мне почти всё, но не разрешал трогать его книги. Отец боялся, что я узнаю из них что-то, что не должен знать. Я с детства знал свою невесту и никто даже не сомневался, что мы поженимся. Её звали Магдалена. Когда мне было восемнадцать, она пришла ко мне и рассказала, что была в каком-то книжном магазине, показала продавцу фотографии книг отца, и продавец сказал, что это ценнейшие древние сказания, но чтобы убедиться в их подлинности, ему нужно видеть самому. Она уговорила меня взять книги и отнести в магазин. Но когда мы забирали их, вошёл отец. Он разозлился и выгнал меня из дома. Магдалена хотела пойти со мной, но я тогда понял, что не люблю её, просто к ней привык. Я поступил в институт и пять лет жил в общежитии, а потом, осознав, что оставаться в Польше нет больше смысла, приехал в Россию. Приехал буквально три дня назад. Вот и вся моя история. Яша помолчал немного, выдумываясь в некоторую фантастичность истории Яна, которая под воздействием жара и болезни казалась ему даже большей, чем таковой была. Она ему что-то очень напоминала, какой-то затёртый до дыр, но возвышенный и любимый всеми сюжет. Особенно было странно, что он даже не упомянул о своих превращениях, но узнать об этом Сажеев решил уже потом. — Ну, а теперь Андрей… — предложил Ян, но оба знакомых — и Андрей, и Миша — уже спали.