Выдыхай

      Я с детства слышал, что воровать — это плохо.       Особого значения этим словам я не предавал, просто знал, что если вещи старшего брата, взятые мною без его разрешения не вернуть на место до того, как он вернется со школы, мне несдобровать. Отец никогда не давал мне спуску, едва только заслышав о том, что я непроизвольно тянусь к чужому.       «Воровать — нехорошо» — думал я, однако, ту ручку — в темно-синем металлическом корпусе, тяжелую, с золоченным ободком по середине — которую я взял у одноклассника, я ему так и не вернул. Отец не знал, что это чужая ручка, а я прятал ее, словно это самая ценная вещь, что была у меня. Она лежала в старинной жестяной коробке, которую я прятал под половицей — гнилой и старой — ее можно было поднять, только если сдвинуть мою кровать, а родители этим не занимались. А я, ночью, когда брат засыпал, залезал под кровать, поднимая эту половицу и подолгу рассматривал эту ручку, крутя ее между пальцев и прижимаясь щекой к гладкой, холодной металлической поверхности. В те моменты мне казалось, что чужое брать можно, только если очень хочется.       «Воровать — нельзя; воровство — это грех» — тихим, усталым голосом повторял отец, глядя мне в глаза, извлекая из шлевок широкий кожаный ремень и складывая его вдвое. Моя мать — усталая, вечно бледная женщина с тонкими, как палки, длинными руками и грустными, почему-то бесцветными, глазами — в такие моменты отворачивалась от меня, прижимая большими белыми ладонями голову младшего брата, сидевшего на ее коленях к своей плоской груди и гладила его по волосам. Брат никогда не проявлял любопытства, что же там происходит за его спиной, а только жался к матери, никогда не чувствуя исходящих от нее заботы и тепла.       Я не могу назвать отца излишне жестоким по отношению ко мне. Я всегда знал, за что именно мне попадет в этот раз, никогда не отрицая своей вины. Старший брат удивлялся, глядя на меня, ведь наказания отца я старался сносить если не молча, то никогда не защищаясь.       Я прекрасно осознавал последствия собственных поступков, но если «преступление» удавалось скрыть — я ликовал; если отец, все же, узнавал о моем проступке — я молча выслушивал его короткий монолог, а затем стоически терпел побои, не опускаясь до того, чтобы просить пощады.       По мере моего взросления, «сокровищ» в моей жестяной коробке становилось все больше. Ручка, открытая пачка сигарет из портфеля одноклассника, старинная немецкая зажигалка, золотая брошь без одного камня, серебрянная цепочка и горсть монет, которые я вытряхнул из чьего-то бумажника, который так удачно оказался в моих руках, когда я возвращался на автобусе домой. Все это тщательно пряталось мной, изредка извлекаемое из тайника и разглядываемое с особым трепетом. Мое мастерство вора-карманника росло, хоть и никогда не походило на клептоманию — я не стремился утащить все, что плохо лежит. Гораздо интереснее для меня было увести понравившуюся мне вещь из-под чужого носа, нежели брать все без разбора.       Однажды вечером, накануне моего дня рождения, к отцу пришла разъяренная соседка. Я и подумать не мог, что причиной ее гнева могло стать мое поведение, однако, оказалось, что она ехала днем со мной в одном автобусе и видела, как я вытащил из чьего-то кармана кошелек. Она долго что-то кричала, размахивая руками, пока мать, наконец, едва слышно, не попросила ее удалиться. Затем она взяла моих младших братьев — к этому моменту их было уже двое, и увела в свою спальню. Отец позвал меня в гостиную, где очень долго рассматривал, откинув голову слегка назад — в свои почти шестнадцать я был уже выше него — а затем привычным движением достал ремень.       Два дня после той порки я не мог подняться с кровати. Отец был в ярости, и уже привычная мне экзекуция длилась намного дольше. Чтобы я, наконец, запомнил, что чужое нельзя брать, он с чувством отлупил меня тяжелой металлической пряжкой по рукам, от чего на всю жизнь у меня остались страшные рубцы. Но после того инцидента — единственного на памяти всей нашей семьи — ремень оказался заброшен в кладовку и никогда больше его не брали.       Через три месяца, в один из самых холодных дней декабря, пришедшийся как раз на канун Рождества, умерла мать. Я помню ее бледное лицо с синюшными губами и сложенные на груди в нелепом прощальном жесте руки-палки. Она была так страшна, но при том казалась еще более несчастной, нежели при жизни.       Увидев мать в гробу я понял, что ненавидел и ее, и отца, и трех своих братьев всю жизнь.       В неполные семнадцать лет я сбежал из дома, зная, что меня никто не будет искать, а потому мир предо мной лежал как на ладони — простой, уже понятный, но невероятно огромный.       «Воровать — плохо» — святая заповедь отца, вкладываемая им в мою голову с детства стерлась очень быстро, когда я понял, что без навыков вора-карманника и без нормального образования мне не прожить.       Умом обделен я не был уже тогда, а потому, подговорив моего лучше друга — Гаспаро — который, как и я, только-только окончил школу, я решил делать деньги именно на том, от чего меня так отчаянно старался отучить отец — на воровстве.       По началу мы с Гасом подрабатывали в мелких кафе, нередко шмоная по чужим карманам. Мы жили в комнате, которую сдавала престарелая немка, питались чем придется, а на оставшиеся — лишние — деньги покупали дешевые сигареты, из которых то и дело высыпался табак — больше, правда, по вкусу напоминающий опилки — и дрянной алкоголь. Как и всем детям, кто в семнадцать оказался на улице, нам хватало и этого с головой.       Но вскоре пришлось крутиться, проворачивать мелкие аферы и махинации, стараясь нажиться на всем, на чем возможно. Жизнь свела нас с Тумбером — французким моряком-контрабандистом, который привозил товар, а мы сбывали его по черным рынкам. Но этого было мало.       Одолжив у француза немного денег, мы с Гасом тайком отплыли на корабле контрабандиста в Европу, оставив родной мне Туманный Альбион за спиной. В Европе, подделав документы и подправив внешний вид с помощью театрального грима, мы долгое время обчищали ювелирные салоны, заменяя настоящие камни в изделиях на подделки, поставляемые Тумбером. Настоящие драгоценности он продавал, а прибыль делили на троих.       Однако, в Италии нас постигла неудача — родня Гаспаро, на которую мы нарвались совершенно случайно, заставила его одуматься, взяться за ум, и, подсуетившись, они определили его в одну из лучших медецинских клиник Порто-Корсо, где, пройдя пятилетнюю практику, но так и не имея настоящего диплома, доктор Гаспаро Пеларатти работает до сих пор и при этом имеет весьма общирную клиентскую базу и множество благодарных пациентов.       Мы с Тумбером остались вдвоем, но отложенных мною денег хватило бы для того, чтобы начать играть в одиночку и по крупному. Прикрываясь фальшивыми личностями, я довольно быстро раскрутился в торговой сфере среди таких же нечистых на руку безнесменов, как я.       Поставив себе почти недостижимую цель — стать к сорока годам мультимиллионером, я пошел по головам, шокируя всех своим упорством, чуждым обычно людям в двадцать пять лет. Однако цель, как выяснилось, оказалась вполне достижима.       Сегодня мои нефтяные владения известны на весь мир, а теперь я и мои люди обнаружили один из крупнейших в мире нефтяных шельфов, который по праву принадлежал мне.       Немецкий оружейник — Отто Цундапп, с которым жизнь нас свела в не самое лучшее для меня время, работает теперь на меня, вместе со своими людьми, которым еще в самом начале подготовки нашего предприятия, плотно подсел на уши. Он привел мне не только довольно дешевую рабочую силу, но и киллера, которой оказалось возможным поручить любую работу.       Только сопротивлялась она сильно. Джей МакКинли могла бы стать для меня отличным компаньоном, стоило только обучить ее тому искусству лжи и манипуляций, которое я приобрел во время познания большого и — как мне казалось когда-то — понятного мира.       Но игра с МакКинли могла выйти за поставленные мною рамки, ведь как когда-то сказал мне Гаспаро — я падок на дорогих и дороговыглядящих женщин. А Джей хоть и выглядела броско и в какой-то мере эпатажно — не подходила она под мой формат. Но тем и была интересна.       Она жила приказами, у нее была «грязная» работа; она сама, черт возьми, была всего лишь подчиненной для меня, но что-то в ней зацепило.       Правила моей игры она приняла без робости и без страха, ни на секунду не задумавшись о том, что это нас обоих может довести до гробовой доски. Она в чем-то была на меня похожа — усмиряла собственное внутреннее пламя, не позволяя ему разгораться огромным, ярким, сжигающим все живое на своем пути костром. Пускай бы сейчас мы сгорели в нем вместе.       Моя задумка с Алинолом провалилась — я понял это еще в самом начале, когда на базе обнаружилось двое агентов Британской и Американской разведок. Так почему бы перед смертью не насладится остатками этой поганой жизни, в которой у меня не было ничего, кроме денег, заработанных воровством и сбытом контрабанды?       Умирать — так, конечно, с музыкой. Ведь если перед смертью надышаться невозможно, нужно сделать все, что в твоих силах, чтобы в последние минуты жизни захватывало дух…       От выпитого накануне голова раскалывалась, словно скорлупа ореха, по которой со всей силы ударили молотком. Джей с трудом разлепила глаза, тотчас же вперившись взглядом в дырку от пули на потолке. События прошедшего вечера и долгой, разгульной пьянки помнились обрывками, никак не связанными между собой.       В открытое настежь окно задувал прохладный, влажный от ночной грозы, но свежий ветер, колыша тяжелые шторы, которые были неплотно задернуты. Бушевавшая ночью гроза стихла, оставив после себя лишь легко волнующееся, еще, должно быть, холодное, море, да низкое, кажется, лежащее на, и без того больной, голове, серое небо, начинающее постепенно голубеть.       Киллер осторожно села на кровати и, убедившись, что цветные круги перед глазами не пляшут, неторопливо поднялась на ноги. На душе отчего-то скребли кошки и было так тошно морально, что похмелье заглушалось почти полностью.       Да как она посмела так надираться в обществе отпетых негодяев, многие из которых на нее до сих пор смотрят, как на женщину — сально и голодно, мечтая зажать где-нибудь в темном углу?! Что было вчера в ее голове, когда она соглашалась на предложение Карданвала выпить? Чертво благородство, которого и в помине-то быть не должно?       Ее совесть находилась в зачаточном состоянии, она никогда не строила планов и не отличалась особой амбициозностью. Так что же вчера произошло?       МакКинли закрыла лицо руками, однако, в ту же секунду отдернула ладони, почувствовав, шершавую тканевую поверхность пластыря, которыми были заклеены порезы от осколков лампы на щеке и над бровью. Кто-то позаботился о ней, пока она спала? — Ваше утро можно считать добрым? — Джей резко обернулась на голос за спиной, отчего перед глазами все поплыло, а мысли, и так сумбурные и нечетко оформившиеся, пустились в пляс.       Карданвал являл собой образец человека, которого не коснулись ни тяготы похмелья, ни муки совести за совершенное по пьяни. Казалось, магнат светился изнутри, и чем дольше МакКинли на него смотрела, тем сильнее в ее душе вскипали ненависть и отвращение к этому мужчине.       Какой же он манерный, вышкаленный, правильный. Истинный, черт возми, джентльмен, некогда покорный слуга Британской Короны, предавший и страну, и родину, но не растерявший природного обаяния и какой-то отчужденной, ледяной чопорности, присущей всем, без исключения, англичанам. Только британцы умеют так держаться на людях.       От внезапного осознания масштабов очередной проблемы, которая начинала топить МакКинли с головой и снова затягивать на дно, в ледяную черную воду, вдруг стало еще тошнее. Один англичанин — такой же, казалось, правильный, с непомерной аристократической гордостью — уже один раз пустил судьбу Евы МакКиддл под откос, и она покатилась с таким нехилым линейным ускорением, как металлическая болванка. Повторения истории не хотелось. — Мою жизнь в принципе нельзя считать хоть сколько-нибудь сносной, пока рядом находитесь вы, — спокойно и холодно отозвалась Джей, отворачиваясь к окну.       Майлз рассмеялся, подходя ближе, встал за ее спиной непозволительно близко, так, что ткань его изумрудного пиджака касалась ее обнаженных рук. МакКинли напряглась, чувствуя над ухом спокойное размеренное дыхание мужчины. — Не дерзите, МакКинли. Вам не идет образ колючки, — сильные пальцы, обтянутые тканью перчатки сжались на женском плече, до боли сдавливая его.       Киллер обернулась, глядя на магната снизу вверх, едва заметно кривя губы от неприятных ощущений. Пальцами другой руки Карданвал осторожно, почти невесомо, коснулся пластырей на ее лице. — Вы сносны, когда молчите и не сопротивляетесь, — ему нравилось чувствовать свою власть, однако, отчаянная смелость и решимость женщины еще больше тешили его эго: сильная противница, достойный соперник.       Ладонь в непроизвольном жесте ненужной нежности легла на щеку Джей. Киллер смотрела магнату в глаза, не желая первой опускать взгляд, демонстрируя тем самым, что сдается и уступает первенство ему — пусть он сильнее и власти над ней у него больше, однако, это не повод делать ему одолжение. — Я никогда не сдамся на радость победителю — не надейтесь, — прошипела девушка, вынуждая магната отнять ладонь от ее лица. — О, поверьте, лучше быть сдавшейся, нежели проигравшей, — Майлз продолжал давить психологически, продолжая нарушать чужое личное простраство, пренебрегая банальными правилами приличия. — Возвращайтесь к Цундаппу — он ждет вас, — Карданвал резко отпустил ее плечо, на котором в скором времени проступят синяки, а затем приказал: — В Англии трое агентов, взятых во время вчерашней гонки, должны быть убиты. С трупами разберетесь сами.       МакКинли смотрела в удаляющуюся, идеально прямую спину уходящего мужчины и чувствовала, как адреналин привычно растекается по венам. Они так и не выяснили, кто сильнее, однако, каждый для себя приметил одно — соперник откажется сдаваться в любом случае. В их случае нужно нечто более действенное, нежели тактильное давление.

***

      Третий день кряду над Лондоном висели серые тучи, однако прогноз погоды не обещал дождя еще в ближайшие пару недель. На автодроме царило непривычное оживление — события второго заезда еще были слишком свежи в памяти гонщиков, и теперь многие из них сомневались, стоит ли садиться за руль, или лучше отказаться от дальнейшей борьбы.       Сейчас Карданвал, отчаянно строя из себя убитого неудачами организатора гонок, крутился на стадионе, создавая видимость полного контроля ситуации, пытаясь даже в какой-то мере поддержать тех гонщиков, которые так обидно и унизительно «вылетели» в Италии.       Авария на мосту Фортуны в Порто-Корсо позволила только двум из двенадцати гонщиков закончить заезд. Еще троим — Льюису Хэмилтону, Джеффу Горвету и подставному Йену МакКинли образовавшийся затор помешал проехать и, может быть, побороться с МакКуином и Бернулли за победу. — Как у вас, Лиам? — Карданвал зашел в бокс Хьюго, застав «гонщика» ковыряющимся под капотом. — Сносно, босс, — улыбнулся парень, удивительно по-доброму щуря карие глаза. — Надеюсь, хоть в этот раз до финиша доеду, — Лиам рассмеялся. — Почему один, где механик? — Майлз вопросительно склонил голову на бок: действительно, он не видел Джей после отлета из Италии — она улетала вместе с Цетом, Лиамом и боссами группировок почти на полсуток позже магната. — Она уехала, — равнодушно пожал плечами гонщик.       Он не лез к МакКинли с лишними вопросами, памятуя о том, как она хладнокровно застрелила Александра. — Куда уехала? — мужчина удивленно вскинул брови — он не помнил, чтобы киллер собиралась куда-то. — Цет приказал? — мысль, что девушка действовала по указке немца показалось вполне здравой. — Нет. Она просто уехала, — Хьюго недоуменно воззрился на Большого Босса, не совсем понимая причину его беспокойства.       Майлз мысленно отвесил себе подзатыльник, однако, впрочем, тут же усмехнулся: если МакКинли ослушалась его приказа, значит, его «дрессировка» пошла ей на пользу. Вместо того, чтобы мараться в чужой крови или наблюдать, как третий заезд Мирового Гран-При омрачается еще одной страшной аварией, возможно, с летальным исходом для МакКуина, она благополучно укатила. Куда — одному дьяволу известно.       В салоне арендованного магнатом Range Rover-а было прохладно и стоял запах мятного освежителя воздуха. Мужчина откинулся на спинку водительского сидения, по памяти забивая в телефон выученные за последние годы цифры.       Трубку, как всегда, взяли довольно оперативно. — Отто? — из голоса Карданвала ушло все напускное довольство и благодушие, с которым он разговаривал с Лиамом. — Где киллер? — Майлз, советую более тщательно следить за интер’гесами этой женщины — р’гискуешь однажды сильно удивиться, — насмешливо отозвался оружейник. — Не нуждаюсь в твоих советах, — рявкнул на Профессора магнат. — Где она? — Уехала в Сильвер’гстоун, — равнодушно проинформировал Цет. — Гонки — одно из самых безопасных ее увлечений. — Она решила пропустить третий заезд? — Майлз, — оружейник замученно вздохнул. — Зр’гители еще даже не начали собир’гаться. Успеешь до стар’гта, если потор’гопишься.       Карданвал не сразу понял, о чем говорит немец. — Предлагаешь мне ехать за ней? — Ничего не пр’гедлагаю, но если хочешь, чтобы она видела апофеоз нашего предпр’гиятия — то выезжай сейчас. — немец не пожелал продолжать разговор, отключая телефон.       Магната одолевали сомнения, однако, Профессор явно был в чем-то прав. Повернув ключ зажигания, одной рукой держа руль, а другой набирая в навигаторе требуемый пункт назначения, Майлз действительно взял курс на Сильверстоун, внутренне недоумевая: неужели он и правда, вместо того, чтобы поддерживать свою легенду и подбадривать гонщиков, едет сейчас неизвестно куда, всего лишь из-за женщины?

***

      МакКинли сидела, отвернувшись к окну, всем своим видом демонстрируя вселенскую скуку, одолевающую ее. Поставив локоть на обитый тканью подлокотник, она подперла щеку рукой, наблюдая на пейзажами пробегающих мимо изумрудных бескрайних полей, изредка разбавленных разноцветными домами, утопающих в зелени.       Поездку в Сильверстоун, Джей планировала уже давно, и сейчас, едва только выпал такой шанс, уехала туда, преисполненная желанием внимательно изучить родную трассу любимой команды. Хорошо, что сейчас — во время Мирового Гран-При — многие стадионы были открыты для посещения болельщиками, которые хотели поддержать гонщиков. Однако приезд Карданвала знатно попортил МакКинли планы, но отказаться возвращаться на гонку она не могла.       Майлз украдкой следил за киллером, прекрасно осознавая, что ее собственные планы, которые, должно быть, строятся ей довольно редко, полетели к чертям собачьим по его «прихоти». Но магнат понимал, что сейчас, во время третьего заезда никак нельзя ошибиться — слишком нетвердая почва была под ногами и любое неверное действие может привести к непоправимым последствиям. — Что будете делать с агентами? — мужчина решил разрушить неуютную тишину.       Джей обернулась на него, о чем-то размышляя, а затем нехотя ответила: — Думаю для нашего английского друга будет счастем погибнуть не от моей руки, а от главного символа его родной страны? — нехороший огонек, зажегшийся в глубине ее черных глаз, заставил Карданвала нервно передернуть плечами: изобретательности у МакКинли, конечно, не отнять, но и хладнокровной жестокости ей не занимать. — Как считаете, по-новому для них заиграет фраза «Ваше время пришло»? — женщина усмехнулась, и Майлз вспомнил, что перерезает чужие глотки она с таким же выражением лица, с каким ведет обычную беседу с ним же самим. — Не сомневаюсь, МакКинли, — мужчина изобразил вполне правдоподобную ледяную улыбку. — Ни в вас, ни в вашей компетентности я не сомневаюсь ни на секунду.       Всю дорогу до Лондона они практически не разговоривали, но мужчина чувствовал, что дальше отмалчиваться бесполезно. Джей должна была знать все риски, чтобы в случае потери контроля над ситуацией и развития ее по другому, негативному для Карданвала и его людей, сценарию, киллер могла бы сделать «ноги». Толковые люди на свободе пригодились бы больше, нежели в тюрме. Магнат выбрал для себя МакКинли в качестве человека, который сможет помочь ему выбраться из непредвиденных передряг.       Автомобиль Майлз припарковал недалеко от трибуны, где размещались «особые» гости — в том числе и сам организатор гонок. Мужчина жестом остановил женщину, поторопившуюся выйти из машины, заглушил мотор и на пару мгновений задумался. Джей воззрилась на него с молчаливым любопытством. — Мисс МакКинли, — начал, наконец, он, — все, что я сейчас скажу, касается только вас. Считайте, что это приказ, — девушка нахмурилась, пытаясь прочитать по чужому лицу, о чем думает собеседник. — Идея с Алинолом оказалась провальна, и я не могу предвидеть, что будет дальше. Сами понимаете — этот фарс должен закончиться, — мужчина задумчиво пожевал губу. — Ни ведрам, ни Профессору, ни даже мне не отвертеться. Все узнают, что Организатор именно я. Будет скандал. Будет суд, — чем дольше Майлз говорил, тем больше Джей недоумевала, к чему он клонит. — Вот ключи, — Карданвал вложил в руку киллера ключи от машины. — Вас в общей суматохе не заметят, и искать не будут. По крайней мере, не сразу. Вы уедете и будете дожидаться открытого слушания по моему делу. — МакКинли поразила догадка о сути приказа, который хотел отдать ей Большой Босс.       Джей улыбнулась. Жестко, холодно, привычно, давая понять Карданвалу, что поняла его без слов. — Я убью вас красиво. На глазах сотен зрителей. — пообещала Джей, щуря темные глаза, — и вслед за вами спущусь в Преисподнюю. — Я буду ждать вас там, мисс МакКинли, — Карданвал усмехнулся в ответ, думая, что не ошибся в способностях этой женщины, когда соглашался с Цундаппом и перенанимал ее.       Ему нужен был киллер, который бы застрелил его самого. Он знал, что смерть — это не точка. Это всего лишь смена парадигмы.