Выдыхай

      Воздух тяжелый, насыщенный водяным паром, сдавливал грудь, распирая изнутри легкие, которые начинало покалывать от обилия влаги, от невыносимой духоты хотелось выть, а от давящей на плечи неподъемной безысходности — лезть на стену. Синоптики, как всегда, прогадали с прогнозом, а их дождь, вылившийся на полторы недели раньше, неустанно поливал Лондон уже четвертый день кряду, изредка давая передышку измученному вечными осадками городу и не вполне довольным таким раскладом британцам.       Цундапп сидел на жесткой койке, устало подперев щеку рукой и слепо глядя в небольшое зарешеченное окошко, откуда открывался вид лишь на низкий небосвод, затянутый свинцовыми тучами. Монокль Отто возвращать никто не собирался, а потому немцу следовало бы начинать привыкать видеть мир четким лишь на половину, словно картину, серые краски которой слегка растеклись от дождя.       Всю свою никчемную жизнь оружейник посвятил работе над своими изобретениями, которые до поры неплохо кормили и его, и семью. Однако после того, как очередной его чертеж под ехидный смех работодателя отправился в мусорное ведро, Отто обозлился на весь этот свет и на правящую в нем силу.       Цундаппу хотелось создать что-то грандиозное; что-то, что позволило бы ему безнаказанно вершить чужие судьбы и принадлежать к недосягаемой для немца касте сильнейших мира сего. Жажда мести, тесно переплетаясь с жаждой власти, заставила мужчину забыть обо всем: о собственных неудачах, об изматывающей скуке, о семье.       Анна, его светлая, милая Анна, которую он так любил, к ногам которой обещал бросить весь мир, и маленькие Марта и Вендэль — сестра и брат, так удивительно похожие на красавицу мать — они все оказались лишними, ненужными в его новом мире, наполненном ядом, злобой и темнотой.       Только сейчас Профессор начал осознавать, какую же величайшую глупость он совершил, отрекшись однажды от жены и детей. За многие годы ничто не смогло заменить их присутствия в жалкой жизни Отто. Он жалел о своем поступке и мучился, не зная, как загладить свою вину перед самыми дорогими его черному сердцу людьми.       Высокая влажность и сравнительно низкая температура воздуха не могли пронять Грэма, который, сколько помнил себя, не особо жаловался на здоровье. Мужчина просто устал от тесноты камеры, устал от неразбавленной серости, сутками окружавшей его в чертовой Лондонской тюрьме — хотя, серость вокруг была все же не такая неразбавленная — его собственная, видавшая виды, оранжевая рубашка явно вносила робкий яркий мазок в общую картину. Но что угнетало его больше всего, так это почти непрекращающийся, хриплый кашель его сокамерника, всегда глухо отражающийся от стен и, кажется, уже въевшийся в подкорку. От этого звука Грэма против воли каждый раз бросало в дрожь.       Он снова невольно вздрогнул, услышав этот хриплый, надсадный звук, медленно перешедший в едва различимый, сиплый, а от того, почти не слышный, стон, отвернулся от небольшого окна, сквозь которое наблюдал за непрекращающимся ливнем, и каким-то совершенно для себя непривычным, новоприобретенным жестом взъерошил и без того растрепанные темные волосы, удрученно вздохнув.       Эйсер почти не поднимался со своей койки. Все чаще отказываясь от еды, он мог часами лежать почти неподвижно, то проваливаясь в беспокойную полудрему, то просто бесцельно глядя в потолок. Мерзкий кашель раздирал его грудную клетку изнутри, а легкие каждый раз отвратительно булькали, стоило лишь набрать в грудь побольше воздуха.       Мужчину отчаянно лихорадило, ноющая головная боль почти не отпускала, а Грэм лишь молча глядел на товарища, не зная, чем может ему помочь. В два широких шага преодолев разделявшее их расстояние, Грэм присел на край постели друга, глядя с неприкрытым беспокойством в зеленых глазах сверху вниз. Эйсер попытался скривить бледные, почти бескровные, с нездоровым синюшным оттенком, губы в подобие своей обычной, чуть насмешливой, улыбки. Крепкое рукопожатие лишь ненадолго облегчило только моральные муки, будучи не в силах улучшить чужое физическое состояние.       Эйсер и Грэм всегда были закадычными приятелями, не разлей вода, и хоть добрую половину их повседневного общения составляли колкие шуточки и подтрунивание друг над другом, дружбе их можно было позавидовать. Ни сумасбродство местного королька, ни пули Британского агента, ни корыстный умысел, ни даже женщина не пошатнули этой многолетней, удивительно крепкой для такого типа людей, дружбы. Однако нынешнее состояние Эйсера все больше вгоняло Грэма в такую же серую, как и все окружающее, тоску. Оказалось, что человеческого в них, все же, не меньше, чем в ком бы то ни было.       Лиам Хьюго долгим, задумчивым взглядом сверлил каменную стену напротив, ощущая спиной холод и неровность поверхности, на которую он сейчас опирался. Удивительно оказалось чувствовать себя почти свободным, сжимающим руль гоночного автомобиля с ярко-зелеными цифрами «34» на боку. Ли мог бы поклясться, что ни разу за годы работы на Цета, он не был более счастливым и — что самое странное — живым человеком.       После того, как МакКинли хладнокровно застрелила его брата — Александра, Лиаму вдруг стало гораздо проще жить. Наконец, он смог выйти из тени близнеца, выделившись из общей серой массы всей рабочей силы, нанятой Цундаппом, и даже принять какое-никакое участие в операции.       Всегда же приятно осознавать собственную значимость, ставя себя чуть выше остальных людей, в этот момент становившимися абсолютно далекими, безликими, в то самое время, когда ты сам казался бы им недосягаемым. Разное мировосприятие, разная оценка со стороны, разное отношение.. Хотя, конечно, смерть Алекса чем-то неприятным все же отозвалась в глубине грудной клетки, в тот самый момент, когда Ли понял, что оборвалась последняя, связующая с домом ниточка.       Все немногочисленные домашние воспоминания так или иначе оказывались связаны с братом, а как можно отчетливо помнить, а уж тем более, возвращаться, после того, как часть твоих воспоминаний попросту превратили в ничто? Без Александра дом все равно не был бы домом. Однако, говоря начистоту, Ли уже успел забыть, какой он, их дом.       Хьюго бросил быстрый, немного печальный взгляд на сокамерника. Иван — единственный русский, работавший на Виктора Хьюго, сейчас сам на себя похож не был. Такой же, потерянный, оторванный от дома, готовящийся стать вечным узником Туманного Альбиона, как и они все, кто по свобственной глупости или неосторожности оказался втянут в это дело.       Непрекращающийся дождь и мысли, которым как-то внезапно дал волю, угнетали Ивана, заставляя его поддаваться навеваемой погодой меланхолии. Если бы их план удался, получив обещанную сумму, Иван хотел бы, наконец, вернуться домой, в Россию. Ничто сейчас не манило его сильнее, чем бескрайние изумрудные и золотые поля родной страны.       Находясь в самом центре Лондона и пркрасно осознавая свою дальнейшую судьбу, оба — и Лиам, и Иван, мечтали, хоть на мгновение, в последний раз увидеть родину: один — Сербию, другой — Россию.       Карданвал не особо скучал в одиночной камере, про себя даже иногда веселясь тому вниманию, которое оказывали здесь его скромной персоне. Процедура смены караула казалась особенно занимательной, учитывая, какие усилия прикладывал начальник тюрьмы, опасавшийся, что Майлз, используя свои, далеко не заурядные, умственные способности, найдет способ и, может, даже умудрится просочиться в щель между рамой и оконным стеклом.       Времени для размышлений у бывшего магната теперь было предостаточно, а потому он мог раз за разом прокручивать в голове свой план, в котором, видимо, все же остались значительные «дыры», раз их идея провалилась с таким оглушительным треском. Подумать только, его раскусил какой-то деревенский простачок, у которого ума, как тормозных усилителей в болиде Формулы 1. А уж логики так и вовсе меньше, чем свободного пространства в кокпите… Но, видимо, в действительности все оказалось настолько прозрачно, что обо всем догадаться смог даже такой недалекий человек, как Мэтр.       Карданвал ошибся во многом: в постановке цели, в путях ее достижения, даже в выборе людей, с которыми ему предстояло долгое время работать бок о бок, он не проявил должной компетенции, хотя мог бы задуматься о том, что при первой же возможности многие из них полностью выйдут из-под контроля или разбегутся, как тараканы от тапка.       Конечно, их связало дело — общая цель, желанная, но оказавшаяся недостижимой. Процветающая круговая порука часть из них, естественно, подвела под трибунал, часть погребла под своими непрочными стенами, а еще нескольким людям — таким как Отто и сам Майлз — перечеркнула все, долгоидущие планы и перспективы. Добровольно согласившись облачиться в метаморфические кандалы, они все, как выяснилось, оказались скованы одной цепью, пойдя друг за другом прямиком на дно, когда пришло время утопать. В их обществе не было целостности и взаимопомощи, которые, возможно, могли бы вытащить на поверхность хоть треть заговорщиков.       Конечно, пока Цет и остальная шушера коротали дни в Лондонской тюрьме, оставался на свободе единственный человек, обещавший магнату спасение от самого себя. Майлз ожидал слушания в суде, тихо посмеиваясь над собственной глупостью, которая призвала его довериться этому дьявольскому отродью — этой женщине, вскружившей, не по своей воле, правда, бывшему магнату голову. МакКинли не поймали. Она сбежала по его указке, затаившись и терпеливо выжидая своего часа.       Карданвал знал, что они еще встретятся. Джей была человеком дела, никогда не бросая слов на ветер, поэтому ему оставалось только ждать, когда его вновь вызовут в суд, чтобы вынести окончательный приговор.       Всем сердцем МакМиссл ненавидел бумажную рутину, которая могла погрести кого угодно под своими немыслимыми объемами. Протоколы допросов, показания, жалобы — все должно было быть зафиксированно с той самой дотошной скурпулезностью, которой так гордился Финн и которая уже не в первый раз играла с ним злую шутку. Сколько же бумаги и чернил переводилось каждый раз, когда кто-либо из таких неудачников, как Карданвал переходил дорогу не тем людям, и сколько же нервов тратилось на этих никчемных людей, возомнивших себя слишком успешными и умными, чтобы безболезненно вращаться в мире криминала и думать, что все всегда у них будет так, как они прикажут!       Низменное желание лично вытряхнуть из Цундаппа его мерзкую душонку сменилось вполне справедливой ненавистью к организатору всего этого безобразия, на котором до суда МакМиссл мог бы отыграться по полной: ни его псевдо-благородство, ни годами тренированная выдержка не могли бы теперь сдержать пробившуюся, наконец, одну-единственную эмоцию — дикую, всепоглощающую, кроющую глаза красной пеленой. Справедливость не могла бы восторжествовать даже после вынесения приговора судом — они поступали по закону, не по совести. По совести следовало бы заставить Карданвала прочувствовать все то, что выпало ранее на долю несчастного Турбо, чье изуродованное, расчленненное, тело болталось теперь на дне Тихого океана — рыбий корм, не более; хотелось отомстить за Рэдлайна — за сломанные перед смертью кости и за издевательски сожженное в его же собственном Мустанге тело, за Тумбера, которого хладнокровно отравили, заставив умирать в муках в течение почти пяти часов. Да за собственные потраченные нервные клетки, в конце-концов, и за страх начинающей напарницы, успевшей, может быть, уже попрощаться с жизнью. Сколько бы сил Финн не прикладывал к поискам ДеЛюкс, и в информационном, и в поисковом отделах лишь недоуменно разводили руками, будучи не в силах показать видимый результат в довольно небольшие сроки и выдать хоть что-то, относительно вразумительное.       Взгляд серых глаз, в которых под привычным льдом отрешенности сейчас скрывалось тщательно сдерживаемое на протяжении уже пары месяцев бесконечных, кажется, судебных процессов, безумие, пересекся со скучающе-равнодушным взглядом голубых глаз напротив. За все время пребывания в камере, Карданвал не растерял своего насмешливого обаяния, продолжая иногда открыто демонстрировать непокорность обстоятельствам, неповиновение стражам порядка и скотский характер. Все равно — британец знал — свободы ему уже не видать.       МакМиссл наблюдал за Майлзом с ледяной усмешкой, осознавая собственную силу и превосходство над пленником. Только беспрестанно сыпавшийся с чужих уст яд — и ни грамма информации — сильно подорвал веру Финна в крепость собственной нервной системы. Однако, к чему все эти высокопарные речи? Завтра суд — публичное слушание, которое должно собрать толпы журналистов и зевак. Собственной силе поздно давать выход — завтра весь мир увидит, что представляет из себя Большой Босс на самом деле. Жалкое же зрелище, право слово!       Играть против системы — дело гадкое и неблагодарное. Твои интересы с треском встречаются с жестокой реальностью и вот ты уже стоишь покорно на коленях, склоняя голову на милость сильнейшего или болтаешься в петле угнетенной несправедливости. И вся твоя борьба, становится дровами, которые ты сам наломал для постройки помоста и твоей собственной плахи. — Хотите сделать для себя завтрашнее шоу еще более увлекательным, МакМиссл? — бывший нефтяной магнат говорил спокойно, абсолютно непоколебимо, словно речь шла не о предстоящем судебном заседании, а о погоде. — Обещаю, вы будете в восторге.       Англичанин бросил на Карданвала ледяной, неприязненный взгляд и лишь негромко хмыкнул в ответ: — С меня хватит концерта на Дворцовой площади, — а затем, подумав, едко добавил: — Цирк-шапито меня мало интересует…       Джей совершенно не удивилась, когда в бардачке Range Rover-a Карданвала обнаружила небольшой клочок бумаги, с написанным на нем адресом, известном, возможно лишь самому Майлзу. Даже сейчас, в такой, казалось бы, не просто патовой, а как бы смешно это не звучало, абсолютно безвыходной, ситуации, магнат — уже почти бывший — оказывался снова хитрее всех и продолжал играть своими людьми, словно фигурами на шахматной доске. До суда, исход которого был явно уже предрешен — приговор ведь был заведомо известен — британец мог еще исполнить любой прощальный номер, но он предпочел молча ожидать, пока оставленные им подсказки приведут нужных людей к не менее захватывающему итогу.       МакКинли стала одной из любимых игрушек мужчины, но когда все его воздушно-хрустальные замки с оглушительным звоном разбились о жесткую, сложнопробиваемую и невосприимчивую к рыцарскому романтизму реальность, кукловод вынужден был обрубить своей самой лучшей марионетке все видимые ниточки. Осталась одна — тонкая, прозрачная, едва заметная, но натягивающаяся с каждым днем все сильнее, как тетива лука. Именно эта ниточка и должна была выстрелить.       Но только тогда, когда придет время.       Два дня киллер вынуждена была обходиться без сна, однако усталость, своей неподъемной тяжестью все же навалилась на женщину ближе к окончанию сорокавосьмичасового марафона бодрствования. Полтора суток, проведенных за рулем норовившего то и дело заглохнуть прямо посреди дороги автомобиля, знатно, кажется, потрепали обычно крайне уравновешенной Джей нервы. Киллер успела возненавидеть и сам Rover, и его временного владельца, предложившего ей в качестве средства передвижения это ведро на колесах, однако на отвратительном автомобиле неприятные сюрпризы от Карданвала не закончились.       Дом, судя по его — не то что непрезентабельному — а попросту безнадежному виду, заброшен был довольно давно. Окна и двери были заколочены успевшими рассохнуться и покрыться трещинами досками; оконных рам и стекол не было и в помине. Покосившееся, выглядящее абсолютно ненадежным крыльцо не вызывало никакого доверия, а пробившаяся, видимо, когда-то очень давно, меж ступеней трава достигала в высоту едва ли не полметра. Это ли было то самое, надежное место, в котором МакКинли могла бы скрываться, ожидая открытого слушания над Карданвалом? Это даже не смешно…       Киллер обошла дом вокруг, осматривая некогда, возможно, хоть не величественное, но вполне внушающее доверие строение, на которое теперь невозможно было смотреть без ужаса, ну, или хотя бы, жалости. Закусив губу и помянув про себя магната самыми «ласковыми» словами, Джей уже было решила, что ночевать ей придется на заднем сиденье автомобиля, как вдруг, в сгущающихся сумерках, затягивающих землю плотной темно-синей дымкой, среди плавно колышушейся на ветру полуметровой травы и зарослей давно засохшего и загнувшегося колючего кустарника, девушка заметила, что в одном месте трава словно пробивается сквозь насыпь мелкого камня. Осторожно ступив на гравий, Джей убедилась, что под насыпью находится довольно внушительных размеров деревянная доска, едва слышно скрипнувшая под тяжестью веса женщины. На лицо против воли вылезла ехидная усмешка — а Майлз не так прост, как кажется. В конце-концов, он может не только двигать свои «фигурки» по шахматному полю и делать морду тяпкой на интервью; в его игре есть какая-то, понятная, правда, исключительно ему одному, логика действия. И ее наличие глупо отрицать.       Когда МакКинли, наконец, попала в подвал, куда и вел замаскированный зарослями вход, на улице была уже непроглядная темень. Вокруг на сотни миль ни единой живой души. Вообще, как и при каких обстоятельствах Карданвал отыскал этот дом?       Подсвечивая себе дорогу карманным фонариком, киллер медленно шла по темному коридору, стены, пол и потолок которого были вымощены замшелым от времени, скользким камнем. Под ногами у женщины что-то зашуршало — от луча света с мерзким писком ломанулась прочь перепуганная крыса. Джей скорчила гримассу отвращения, заранее предполагая, насколько «увлекательное» времяпрепровождение ждет ее в этой хибаре.       МакКинли вскинула голову, подслеповато вглядываясь в даль — в конце коридора, сделавшего очередной поворот, забрезжил тусклый, желтый свет электрической лампы. Киллер напряглась, внутренне собираясь, и, продолжая освещать себе дорогу фонариком, в другой руке крепко сжала пистолет. Мало ли, какие сюрпризы ее могли здесь ожидать…       Железная дверь, подозрительно крепко державшаяся на своих петлях — киллер была уверена, что Майлз заменил конкретно эти петли в первый свой визит сюда — отворилась тихо — без скрипа и даже без ключа, стоило только с силой толкнуть ее плечом, пропуская в небольшое помещение озирающуюся по сторонам Джей.       Первое, что бросилось ей в глаза — это были жуткого вида тиски и клещи, заботливо развешанные по стенам в каком-то странном, но не лишенном логики, порядке: все инструменты, находившиеся на уровне глаз, были тщательно вычищены, и зловеще блестели в тусклом свете, маня своей новизной. Все остальное, что висело чуть выше, было старым, грязным, покрытым в некоторых местах омерзительными бурыми пятнами то ли ржавчины, то ли крови. В углу, прямо возле двери, валялся устрашающего вида мясницкий топор; над ним, на вбитом в стену гнутом гвозде висел фартук, до пояса испачканный застарелыми кляксами — в этот раз сомнений не было — крови. По спине МакКинли невольно пробежал холодок, а выбросившийся в кровь адреналин заставил сердце биться быстрее — кажется, коридор привел ее прямиком в камеру пыток.       Джей бросила свой рюкзак на стоящий возле одной из стен деревянный верстак; туда же отправилась и прихваченная с заднего сиденья машины куртка Карданвала; сумка с оружием была с превеликой осторожностью поставлена на пол — винтовка определенно еще пригодится киллеру. Однако сейчас женщину занимало нечто другое: словно хищник к жертве — так же предостерегающе, до одури медленно, но с нескрываемой злой насмешкой в каком-то, по-животному голодном, жадном до чужой крови, взгляде — МакКинли подходила к прикованной цепями к вбитому в стену штырю, забившейся в самый угол и отчаянно желающей слиться с окружающей обстановкой, бледной, как полотну, испуганной ДеЛюкс. Киллер смотрела на агента, хлопающую своими огромными, зелеными глазенками в обрамлении длинных пушистых ресниц, и ее лицо, и без того, должно быть, застывшее в леденящей душу гримасе жестокости, искажалось, словно жутким шрамом, отвратительной усмешкой. Холли от этого зрелища невольно бросило в дрожь. — Ну, здравствуй, милая, — МакКинли почти пропела это, растягивая гласные. — Неужели, ты уже боишься меня?       Джей по-турецки села на каменный пол, прямо перед девушкой, почти касаясь своими коленями ее, покрытых корочкой запекшейся крови — привычка ДеЛюкс носить строгие юбки-карандаши сейчас сыграла с ней очень злую шутку — и с нескрываемым, беззлобным, любопытством уставилась на агента, буквально впиваясь цепким взглядом в лицо напротив.       Холли, затуманенным страхом умом все же сообразила, что только что ей был задан вопрос. А зная царящие среди подобных людей нравы и их не очень терпеливый характер, лучше всего было ответить. ДеЛюкс нерешительно кивнула. Хотя, конечно, в ее состоянии это больше напоминало судорожное сокращение мышц шеи, повлекшее за собой маловразумительное действие — такие дергания обычно случаются во время эпилептических припадков. Впрочем, МакКинли этот жест был растолкован абсолютно правильно, но ответ заставил ее снова расплыться в улыбке, больше, правда, походившей на кровожадный оскал. — Слишком рано, милая, — МакКинли склонила голову на бок, из-за чего весь ее образ стал похожим на куклу из фильмов ужасов — с такими же пустыми, темными глазами и сумасшедшей улыбочкой. — Я еще не успела ничего сделать. Бояться надо не сейчас, — последнюю фразу киллер произнесла доверительным шепотом, многозначительно поджав губы и несколько раз кивнув головой, словно китайский болванчик.       Холли не успела осознать, в какой момент лицо этой женщины оказалось настолько близко, что стало видно белые крапинки рассыпанные по черной радужке огромных глаз, находившихся сейчас на одном уровне с глазами агента. Но вот прижимающееся к щеке прохладное, широкое лезвие ножа, в одно мгновение извлеченного киллером из кармана, напрягало сейчас куда больше. Не выдержав эту игру в гляделки, агент зажмурилась, чувствуя, как из-под трепещущих ресниц потекли теплые слезы. Девушку ошутимо трясло, однако, с подступающей истерикой совладать было необходимо — никто не дает гарантии, что у этой сумасшедшей женщины хватит нервов для сцены и она просто не перережет ДеЛюкс глотку.       Нож прижался к щеке плотнее, слегка мазнув острием по скуле, отчего почти сразу на этом месте выступила крошечная алая капля. — Кровь — это всего лишь жидкость, дорогая, — голос уже звучал откуда-то сверху, словно теперь киллер стояла почти прямо. — И прекрати сейчас же реветь, — другую щеку обжег такой сильный удар, что в голове у пленницы запульсировало, а с разбитых губ по подбородку скатилась еще пара горячих капель крови, алыми пятнами расцветших на белом воротнике рубашки. — Предупреждаю, тебе сейчас действительно лучше заткнуться.       В голосе киллера теперь слышна чистая, ничем не прикрытая, адская злоба. Холли не решается открыть глаза, боясь натолкнуться на чужой, полыхающий гневом, взгляд. Девушка старается успокоиться, начиная глубоко и размеренно дышать носом, мысленно считая до десяти. Пощечина вышла настолько хлесткой и саднящей, что в голове до сих пор не утихла пульсация и высокий звон.       Джей в свою очередь с каким-то сумасшедшим, садистским удовольствием наблюдает за девчонкой, чувствуя, как ненависть бурлит в крови, застилая глаза красной пеленой. Холодные, почти ледяные, пальцы приятно покалывает при контакте с чужой горячей кожей, и ДеЛюкс в ужасе распахивает глаза, ощущая крепкую хватку на своей шее.       МакКинли давит не сильно, но уверенно и достаточно для того, чтобы легкие начало неприятно покалывать от недостатка воздуха и под чужой ладонью судорожно забилась синяя жилка. Агент вскидывает руки, желая отцепить женщину от себя, однако та успевает особо удачно перехватить нож и полоснуть им по ладони Холли, глубоко пропарывая плоть. ДеЛюкс хватает ртом воздух, а по щекам вновь почти неконтролируемым потоком начинают струиться слезы, однако рука с шеи пропадает, позволяя девушке, наконец, захрипев, насытиться кислородом.       Киллер раздосадованно цокает языком, глядя на бесплодные попытки Холли подавить подступающую к горлу мерзким, скользким комом истерику, присаживается перед пленницей на корточки, старательно вытирая слезы с чужого лица. ДеЛюкс передергивает от прикосновения ледяных ладоней к своим щекам, а иррациональность этих действий заставляет мозг начать судорожно работать. Именно в этот самый момент осознание собственной никчемности больно бьет по дых.       Ей просто невероятно страшно — она видит нескрываемое безумие в чужих глазах, размышляя о том, как быстро киллеру надоест ее мучить и в какой именно момент терпение этой женщины лопнет окончательно. А еще Холли старается не плакать. Ее ведь не этому учили в развед-академии, но сейчас человеческое начало берет верх над запрограммированным разумом — жить хочется больше, нежели оставаться на такой работе. И пусть бы ее считали дезертиром, но она хотя бы спасла собственную шкуру, которая, несомненно, дороже всего остального.       С самого начала Холли боялась — когда некто, в сопровождении Профессора Цета (девушка узнала его по голосу и характерному немецкому акценту), привезли ее в этот старый заброшенный дом и приковали в подвале, она уж было подумала, что ее ждет самая жуткая гибель — смерть от обезвоживания. Но оставленная полуторалитровая бутылка воды, которую ДеЛюкс каким-то чудом удалось растянуть на довольно длительный срок, гласила об обратном. По видимому, агенту была подготовлена другая участь.       Спустя несколько дней, увидев первого живого человека, Холли, сначала, было, обрадовалась, однако ее излишняя эмоциональность снова навредила делу. Спасать ее никто не собирался — зато возможность издеваться над ней абсолютно безнаказанно у киллера была в полной мере. — Давай без истерик, дорогая, — МакКинли свела темные брови к переносице, заглядывая в чужие глаза; ее терпение действительно начинало иссякать. — Я в любом случае убью тебя. Но насколько болезненной будет твоя смерть — зависит только от тебя, — словно в подтверждение своих слов киллер отвесила ей пару сильных, увесистых пощечин; голова ДеЛюкс безвольно мотнулась из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы.       Цепкие пальцы впутались в каштановые кудряшки агента, обычно собранные в аккуратный пучок на макушке, но сейчас растрепанно торчавшие в разные стороны; Джей не без удовольствия грубо потянула мягкие волосы, заставляя девчонку резко вскинуть голову, отчего та ощутимо приложилась затылком о стену. — Скажи мне, милая, что ты видишь? — киллер понизила голос до свистящего, предостерегающего шепота. — Чудовище, — Холли почти выскуливает это, чувствуя болезненную пульсацию в затылке, усиливающуюся из-за зажатых в чужом кулаке волос. — Я ожидала это услышать, — со спокойным смирением кивает МакКинли, словно соглашаясь с ответом пленницы.       Киллер, больше для извращенной забавы, нежели из раздражения на агента, еще раз дернула ее забавные мелкие кудряшки, другой рукой перехватывая тонкое белое запястье.       Хруст сломавшейся ладьевидной кости стал едва ли не музыкой для ушей киллера, в то время, как Холли, чудом сдержавшая крик, полный боли, взвыла сквозь плотно сжатые зубы. — Я тебя предупреждала, дорогая, — МакКинли усмехнулась, резко поднимаясь на ноги, и потянув девушку за волосы, тоже заставила ее принять вертикальное положение.       Стоять ровно Холли могла с трудом — сказывалась общая усталость и истощенность организма, однако, виной всему оставался сковывающий, всепоглощающий ужас. Никто не явится в распоследний момент, чтобы спасти ее; Финн не найдет — а если найдет — не успеет спасти. В любом случае, ситуация абсолютно точно не в пользу ДеЛюкс. Ей остается только смириться со своим бедственным положением и терпеливо ждать скорой смерти.       Все, доигрались. Баста. — Недолго осталось милая — не хочу с тобой возиться, — глядя на прислонившуся к холодной, влажной стене, ДеЛюкс, женщина подняла уже испачканный в чужой крови нож.       Агент, не знала, чем руководствовалась в тот момент, когда решила сопротивляться из последних сил, ударив киллера коленом в нос. Женщина охнула, едва не рухнув на пол, но в следующую же секунду воткнула нож по самую рукоять строптивой пленнице под нижнее правое ребро. Лезвие с чавкающим звуком вошло в плоть, кровь ДеЛюкс на руках киллера смешалась с ее собственной. Огромные глаза девчонки пораженно распахнулись. Она открыла рот, желая, видимо, что-то сказать, или вскрикнуть, но из горла не вырвалось ни звука.       Девушка просто смотрела в блестевшие гневом и азартом черные глаза киллера, чьи губы и подбородок заливала кровь из разбитого носа, однако, взгляд все равно упорно сползал на собственный бок, где на белой рубашке расползалось алое пятно, похожее на причудливый цветок.       Джей утерла с лица кровь, с отвратительным звуком извлекла нож из раны, чтобы снова, с ненавистью, загнать его в чужую плоть, обязательно между ребер. Судя по булькающему звуку, вырвавшемуся в этот раз из горла агента — сейчас оружие задело легкое.       Киллер с нескрываемым восторгом следила за тем, как девушка медленно сползает вниз по стене, пытаясь зажать рану пальцами, захлебываясь воздухом и собственной кровью. — Ну, вот, милая, — как-то устало-удрученно пробормотала МакКинли, снова опускаясь на холодный пол рядом с почти-уже-трупом. — Тебе больше не будет плохо и больно. — киллер наклонилась над Холли, с упоением глядя, как в зеленых глазах медленно угасает огонек жизни; на мелово-белую щеку бывшего агента капнула капля крови, сорвавшаяся с подбородка Джей. — Сегодня для тебя никогда не кончится, — последнюю фразу она произнесла почти шепотом, чтобы затем, медленно, с чувством собственного удовлетворения, провести ножом по чужому горлу от уха до уха.       МакКинли устало откинулась спиной на стену, безразлично глядя через плечо на чужой труп, незрячими, безжизненными глазами уставившийся в пустоту. К этой девчонке Джей более не испытывала жалости или даже банального человеческого сочувствия. Просто в этом мире выживает тот, кто сильнее, хитрее, умнее и изворотливее. Женщина утерла тыльной стороной ладони разбитый нос, думая, что сейчас, возможно, она выглядит отвратно — перепачканное кровью лицо и руки, покрытый испариной лоб, шальные черные глаза, горящие еще тем сумасшедшим блеском, так привлекавшим всегда Карданвала. Что ж, он определенно знал, отправляя сюда киллера, что она может сделать с этой девочкой.       Это были те самые «негуманность и нелиберальность», которые Майлз не считал за фундаментальные пороки: работа — пусть даже она вызывает отвращение — это просто работа. От нее никуда не деться. Пока ты хочешь есть, иметь крышу над головой — а в случае с мафией хочется еще и пожить пару лишних дней — тебе не приходится выбирать. Не убьешь ты — убьют тебя — понятная, непрописная истина, против которой никто не раешает взбунтоваться. И причина опять та же: в их положении не в их интересах играть против системы.       Но если смотреть правде в глаза, их система в своей неидеальности была доведена до абсурда: тебя рано или поздно все равно убьют. Здесь вопрос стоял по-другому — убьют свои или чужие?       Если чужие — ты герой, честь тебе, хвала и вечная памать (и даже, может быть, место на кладбище, как у нормального человека). Если же свои — тут уж, прости, братец, но по тебе не то, что плакать не будут, любое упоминание о тебе будет не просто не в почете, а, вероятнее всего, даже окажется «вне закона» мафии.       Вот и получается, что даже в этом случае история будет циклична, а пороки общества — пускай весьма обособленного и относительно немногочисленного — останутся неискоренимы.       МакКинли обернулась на труп, задумалась на несколько секунд, затем нехотя поднимаясь на ноги и оттаскивая тело в противоположный угол комнаты, где было гораздо светлее. На верстаке предусмотрительно был оставлен рулон больших, черных пакетов, недвусмысленно намекая, что следует сделать с телом. Джей, подавив вздох, полный обреченного негодования — ну, не любит она трупы разделывать, ну что такого — взяла с гвоздя фартук, забрала из угла мясницкий топор и подметила, что там же была и лопата. Бросив на мертвую девушку последний, словно бы упрекающий, взгляд, киллер принялась доводить дело до конца.       Следующей задачей, оказавшейся трудной, но весьма выполнимой, было закапывание пакетов, совершаемое, словно некий обряд, непременно под покровом ночи. Вернувшись в пыточную уже без «груза», до кучи перемазанная еще и землей, Джей бросила и без того испачканный фартук на пол, как раз в том месте, где менее часа назад она расчленяла тело, взяла со стола казавшуюся довольно теплой куртку Карданвала, оказавшуюся для МакКинли просто огромной, и без сил рухнула на своеобразную подстилку, чувствуя, не успевшую высохнуть кровь между камней.       Усталость быстро взяла свое — возможно, немалую роль сыграли и нервы с ее-то работой это не мудрено, правда. Так что киллер, плотнее кутаясь в куртку, пропахшую невыносимым парфюмом Майлза, от которого хотелось чихать, уснула прямо так — на каменном полу в камере пыток, в луже еще свежей, теплой крови.