Выдыхай

      Спать на жестких, холодных камнях — это определенно была не самая лучшая идея. Первостепенной задачей, конечно, кроме поисков провианта, становилось оборудование нормального места для сна, потому, что повторения подобной экзотики, заключающейся в способности выспаться в жутко неудобной позе на полу, Джей не хотелось.       Если Карданвал приезжал в дом недавно — как раз тогда, когда привез сюда ДеЛюкс — значит, что необходимый минимум продуктов, требующийся киллеру для пропитания, должен был быть обязательно припрятан где-то в доме. МакКинли потребовалось около пары часов, чтобы сориентироваться в подвальных катакомбах и отыскать, наконец, лестницу, ведущую на верх, в сам дом.       Изнутри помещение выглядело гораздо более жизнеутверждающе, нежели снаружи. Количество пыли на всех поверхностях было относительно минимальным, что действительно свидетельствовало о недавнем пребывании здесь живых людей. Стол в небольшой, слишком темной в еще только рассеивающемся утреннем тумане, кухне был заставлен всевозможными коробками с хлопьями и кашами быстрого приготовления; в самом углу приютились четыре пака двухлитровых бутылок с питьевой водой. Киллер не без улыбки изучала это «гастрономическое разнообразие», однако когда ее взгляд наткнулся на предусмотрительно убранную подальше бутылку неплохого виски и пару пачек отличных итальянских сигарет, веселью МакКинли не было предела. О ней определенно неплохо позаботились, исключая перспективу несвоевременной голодной смерти.       Худо-бедно все необходимые комуникации в доме функционировали, что не могло не радовать. Поняв, что здесь есть канализация и водопровод, Джей первым делом бросилась оттирать успевшую засохнуть кровь с рук и лица, теша себя надеждами ближе к вечеру даже принять нормальный душ.       Конечно, в сущности, радоваться было нечему — Майлз в тюрьме, во дворе за домом прикопан свежий труп молодой оперативницы, да и самой МакКинли осталось жить ни много ни мало два понедельника. Но зудящее глубоко внутри странное, тянущее, трудноопределимое чувство, заставило Джей ненадолго отложить насущные дела и выйти на улицу, где только-только зарождался новый, бледно-розовый день.       Сейчас, получив возможность окинуть взглядом окружающее дом пространство, женщина невольно улыбнулась — не жестко, не зло, а как-то абсолютно непривычно для себя — спокойно, но немного грустно. Здесь, среди бескрайних, выжженных летним, знойным солнцем, полей сейчас особенно остро чувствовалось приближение осени. Порывы уже не по-летнему прохладного ветра обнимали со спины, заставляя кожу обнаженных рук покрыться мелкими мурашками.       Джей шла все дальше и дальше, то опуская отрешенный, словно растерянный взгляд себе под ноги, то поднимая его в начинающее светлеть, полосатое от предрассветных, не успевших еще растаять, облаков, небо. Среди природной, не нарушаемой человеком тишины думалось легко, а в воздухе, горчившим из-за запаха сухой травы, можно было, кажется, путаться пальцами, настолько густым, но при этом, абсолютно прозрачным и чистым он был.       МакКинли не знала, как далеко от своего нынешнего места пребывания она ушла, однако, остановилась она лишь на берегу совсем небольшого озерца, затерявшегося среди потемневших, но все еще стоящих упрямо и гордо, колосьев. Джей уселась прямо на прохладную, влажную с ночи землю, и, памятуя об обраненном накануне ДеЛюкс испуганном «Чудовище», с интересом и любопытством уставилась на свое отражение в прозрачной воде.       Казалось бы, ничем не примечательное, обычное лицо, возможно, все-таки, с излишне острыми и угловатыми чертами — а в остальном, абсолютно не заурядное и совершенно точно не запоминающееся.       Женщина силится улыбнуться своему отражению, но в тот самый момент, когда лишь легкий оттенок улыбки касается губ, она понимает, как на самом деле жутко смотрятся на контрасте с довольно светлой кожей темные глаза, за которыми прячется нечто такое ледяное и пугающее, что сам черт не разберет.       Да, Джей не лишена тщеславия и самолюбия, перерастающего иногда в ярковыраженный нарциссизм, что тоже не может не отразиться на ее лице, не оставив трудноразличимого, но все же видимого отпечатка. Возможно, в черных глазах даже видно некое сумасшествие, иначе как еще объяснить тот страх, который испытывают люди при мимолетном взгляде на нее? — Я бы тоже испугалась, — женщина тихо роняет это себе под нос и беззвучно смеется над абсурдностью собственной фразы.       Глянцевое отражение в воде тоже смеется, только от этого странного, сюрреалистического зрелища холод против воли ползет по позвоночнику: Джей слишком отчетливо видит в своем же взгляде горькое безумие, безрассудство и жестокость, от которых никуда не деться.       МакКинли ложится спиной на сухую траву, не больно, но ощутимо прикладываясь затылком о небольшой камушек, закидывает руки за голову и глядит, потерянным, пустым взглядом в небо. Утренний розовый румянец уже сошел, открывая неприглядное на вид, низкое серое полотно реальности. Может, эти тучи предвестники очередного ливня, хотя, киллер сильно в этом сомневается — скорее всего, здесь, далеко за городской чертой Лондона, еще долго можно не ждать осадков — все они выльются непременно только на город.       Джей не жалеет своей жизни. Ни жалеет мертвых и живых и не боится возмездия ни тех, ни других. Однажды кто-то, все же, наберется смелости, чтобы осудить ее, но ни грамма справедливости не будет в его словах. МакКинли уверена в этом.       Никто не должен знать, что творится в ее голове; мотивы ее поступков навсегда останутся похоронены вместе с ее секретами в глубине души — там, куда никто не имеет права влезать. Пусть только небо — безмолвное и далекое — знает о ее боли, и о ее вечном сиротстве, которое со временем превратилось в преследующее на протяжении всей жизни, тотальное одиночество.       В том одиночестве не было ничего — ни хорошего, ни плохого. Просто пустота. Вечная, глухая, окутывающая со всех сторон и обхватывающая слабо трепыхающуюся душу своими пушистыми, теплыми лапами, чтобы потом, в один прекрасный момент, запустить в нее длинные черные когти, разворошить, вывернуть наизнанку, да так и оставить, чтобы душа, кровоточащая, пульсирующая, медленно гнила, чернела, а затем бы просто выболела, оставив на своем месте только зияющую дыру. И эта пустота осталась не только на месте разъденой ее губительным ядом души Джей — она отравила все ее существо изнутри, плотно вплетясь в грудную клетку изнутри, протянув по венам свои мерзкие щупальцы, встроилась в ДНК, смешалась с кровью, впиталась в кожу и отразилась в черных глазах, так красиво когда-то отражающих звезды.       Пустота сделала из Джей чудовище с темными провалами глаз и ледяной усмешкой, больше напоминавшей кровожадный оскал.

***

      Финн стоял возле окна, сложив руки на груди, задумчиво, но при том, словно бы слепо, глядя в даль. Часы над головой отщелкивали секунды, и этот звук невероятно раздражал и без того находящегося в последнее время на пределе своего возможного спокойствия мужчину.       Наконец, открытое слушание. Толпа журналистов, с понедельника находившаяся на низком старте, готова была разорвать любого, кто обладал хоть минимумом информации по такому громкому делу. Ни МакКуину, ни его другу Мэтру — с которого, кстати, взяли подписку о неразглашении данных следствия — ни МакМисслу, успевшему открыто засветиться во время задержания Карданвала на площади перед Букингемским дворцом, пронырливые бумагомаратели не давали прохода, умудряясь приставать едва ли не на улицах. Сам американский гонщик и его друг знатно понервничали за время пребывания в Лондоне — по закону они не могли покинуть Англию и вернуться домой до окончания всех внутренних, закрытых, судебных процессов и открытого вынесения приговора по делу.       И вот сейчас, наконец, сейчас, когда вся история подошла, наконец, к своему логическому завершению, на душе у МакМиссла отчаянно скребли кошки: с момента исчезновения ДеЛюкс со всевозможных радаров MI6 прошло слишком много времени, чтобы можно было делать хоть сколько-нибудь положительные прогнозы. Конечно, его ребята отлично умели рыть землю носом, однако, уже сейчас Финн опасался, что в действительности увидит напарницу уже только в земле. Если, конечно, увидит вообще.       Как жестко иногда умеет насмехаться судьба: две девушки, только-только выпустившиеся из академии MI6, погибли на первом же задании, с разницей, правда, в десять лет, однако, они обе были под руководством МакМиссла. И их обоих он не сберег. Собственный опыт и годы, отданные слепой, но верной службе Британской короне меркли по сравнению с тем живым, возведенным в абсолют упорством и энергией, которой фонтанировали обе оперативницы.       Они были очень похожи, но одновременно с тем — диаметрально разные. В Холли Финн видел четкую рациональность, холодный ум и сведенную почти к нулю жажду ненужного риска. Ее ожидала великолепная карьера; она была бы образцом поведения равно как для молодежи, так и для тех, кто постарше, но кому посчастливилось бы работать с ней бок о бок.       А у Евы были горящие азартом огромные черные глазищи, невероятное, почти эгоцентричное самолюбие, держащееся под строгим контролем, а также, в отличие от ДеЛюкс, у МакКиддл была сила и четкое осознание этой самой силы. МакМисслу Ив одновременно напоминала его только в более молодом возрасте, но иногда ее суждения откровенно пугали: взрощенная с детства в глубине ее души неискоренимая жестокость, помноженная на понимание, какая власть над чужой жизнью может сосредоточится в ее руках могли привести к непрогнозируемому результату.       Стоило лишь слегка исказить ее мировосприятие, ненавязчиво напомнить о том, что люди — жалкие существа, которых можно, а иногда и нужно уничтожать; показать, на сколько, на самом деле, никчемна человеческая жизнь и как легко ломаются чужие кости в руках более сильного противника, как из профессионального агента МакКиддл могла почти моментально переквалифицироваться в хладнокровного убийцу. Совершенная нежность, которой Ив показалась Финну в первую их встречу, превратилась бы в не менее совершенное зло.       Британец перевел рассеяный, совершенно расфокусированный взгляд на оконное стекло, по которому скатывались дождевые капли, сосредоточился на собственных мыслях, на всякий случай подняв ненадолго глаза на низкое серое небо, а затем вновь увлекся наблюдением за весьма гипнотизирующим зрелищем: крупные капли, скользящие по гладкой поверхности, то и дело поглощали те, что поменьше, затем ускоренно срываясь вниз, чтобы исчезнуть между стеклом и рамой.       Прямо, как в жизни, — подумал мужчина, совершенно невовремя вспоминая Еву МакКиддл и ее первое (и одновременно последнее) задание «в поле» — Слабые гибнут в угоду сильных мира сего, а те, кто не принимает участие в этом театре абсурда просто становятся невольными зрителями. И так по кругу, по кругу, по кругу…       Ив — ее все всегда называли Ив, а не Ева — была одной из лучших выпускниц академии, на которую просили обратить «особое» внимание. Способности у девочки определенно были, осталось только направить ее энергию в нужное русло и немного поддержать в самом начале пути. МакМиссл хотел, тогда еще было возмутиться роли своеобразной няньки, так несправедливо отведенной ему, однако Турбо, успевший уже познакомиться с Евой, лишь сочувственно хлопнул его по плечу, по-доброму усмехнувшись, и обронил, словно невзначай: «Из этого чуда только тебе под силу сделать хорошего агента. Только не переусердствуй с невербальным воздействием — бед потом не оберешься.»       В черных глазах девчонки Финн заметил неугасаемый огонь живого азарта, который безошибочно вел ее до этого самого момента, но который претерпел явные и очень резкие изменения, стоило только МакКиддл переступить порог его кабинета. Вот оно, то самое невербальное воздействие, про которое говорил Турбо. Однако тогда МакМиссл и рта не успел раскрыть — ситуация сама сложилась так, как сложилась. Предостережение Леланда не сработало: «Чудо» уже нервно жевала губу, чуть подрагивающими пальцами сжимая желтую папку с личным делом.       Моментально залившиеся стыдливым румянцем щеки, опущенный в пол взгляд, но при этом смело протянутая для рукопожатия узкая ладонь создавали неимоверный диссонанс во всем ее образе, однако, не нужно было быть экспертом-психологом, чтобы понять, что девушке очень понравился ее наставник. Мужчина про себя заметил, что обязан при случае вернуть товарищу должок за это Чудо — англичанин был уверен, что Леланд непосредственно приложил руку к тому самому приказу, который был убран в папку Евы вместе с остальными документами, и где в графе «Наставник» красовалась его, Финна, фамилия.       Нет, если говорить начистоту, британцу Ив показалась… симпатичной? Возможно. Он и сам точно не мог сказать. Сначала такая реакция его позабивила, но девушка очень быстро научилась ее скрывать, однако всегда продолжала старательно опускать глаза, не решаясь пересекаться с Финном взглядом. МакМиссл улыбался ей — она силилась улыбнуться в ответ, глядя при этом обязательно куда-то либо за его голову, либо на собственые пальцы. Отчитываясь о проделанной работе, она почти всегда разговарила как будто не с наставником, а с подставкой для ручек на его столе. Финн убрал подставку — МакКиддл принялась отчитываться степлеру.       Честно, кого она, в самом деле, пыталась обмануть? Британец практически сразу догадался о причинах такого поведения, продолжая, впрочем, держа язык за зубами, налаживать с Ив доверительные, очень теплые, взаимоотношения, глядя на нее с почти отеческой гордостью, не желая смущать напарницу лишний раз.       Перед первым выходом «в поле» МакКиддл справедливо испугалась, и хотела уже было, даже отказаться, однако, услышав от Финна — ставшего за это время для нее кем-то средним между горячо любимым наставником и заботливым старшим братом, которого у нее никогда не было — совершенно простые, мотивирующие слова, задвинула собственные страхи на задний план. Оказаться в глазах человека, к которому испытываешь нечто, отвратительно напоминающее глупую влюбленность, трусливой, ни на что не способной соплячкой, было для Евы смерти подобно.       Конечно, будучи не так сильно ослепленной неизведанным доселе чувством, она бы сумела вовремя обратиться к собственному рационализму, заставившему ее лишний раз подумать, а не бросаться самоотверженно в омут с головой, совершенно игнорируя тот факт, что плавать она не умела. Однако, на тот момент она имела ровно то, что имела. И пойти на попятную, обнажив перед мужчиной свою слабость, было явно выше всех ее моральных сил.       Чего уж греха таить — Ева даже не думала об этом варианте развития событий. — Ты веришь мне? — испуганный взгляд черных глаз столкнулся со спокойным, умиротворенным взглядом серых. — Ты мне веришь? — большая теплая ладонь сжала ее руку — белую, тонкую. — Верю, — Ив решительно кивнула, улыбаясь совершенно неискусственно и смело — она, кажется, когда-то умела так улыбаться. — Только, — молодая оперативница снова зарделась; англичанин уже даже успел привыкнуть к такой ее реакции, — можно я попрошу тебя кое о чем? — девушка заглянула в лицо наставника. — Конечно, Ив, — Финн улыбнулся, отчего в уголках его глаз образовалось множество мелких морщинок. — Что такое? — Пожалуйста, пока можешь, держи меня за руку, — она чуть сильнее сжала прохладными пальцами теплую ладонь Финна, силясь загнать собственный страх глубоко внутрь, на задворки сознания. — Конечно, Ив, — он кивнул, осторожно проходясь подушечкой большого пальца по выпирающей косточке тонкого девичьего запястья. — Я ни за что не отпущу тебя, не бойся… — Финн, — голос возникшей на пороге кабинета англичанина Анджелы — секретаря его босса — вырвал мужчину из воспоминаний. — Пора ехать.       МакМиссл как-то отстраненно кивнул, бросив последний взгляд через стекло на серую улицу и захватив пиджак, брошенный на край рабочего стола, торопливо покинул помещение.

***

      Об открытом слушании над Карданвалом, назначенном на среду, МакКинли узнала в ночь с воскресенья на понедельник. Как бы киллер не любила современные гаджеты, без этих средств коммуникации сегодня прожить было невозможно.       Джей читала новости, сидя на кровати, когда взгляд зацепился за очередную случайную статью о «громком» деле, которое вызвало у журналистов такой прилив вдохновения, породившего, впрочем, уже немало слухов, добрая половина из которых звучала, как откровенный бред.       До среды времени было относительно много — но если киллер хотела беспрепятственно добраться до Лондона, не проведя при этом за рулем больше суток, выдвинуться можно было уже прямо сейчас — она просто разобьет дорогу на несколько, небольших по протяженности, отрезков, чтобы въехать в город утром в среду и, минуя толпы зевак и журналистов, сможет занять удобное положение для исполнения своего последнего приказа.       МакКинли закрыла ноутбук, затушила сигарету, зажатую до этого между зубов, о матрас и направилась прямиком в подвал — за винтовкой — а уже оттуда — за руль ненавистного Range Rover-а и в дорогу.       Возможно, если бы жизнь не сыграла с МакКинли такую злую шутку, она бы сейчас была обычной, среднестатистической английской женщиной — у нее уже был бы муж и, вероятнее всего, даже дети. Они могли бы вот так просто, всей семьей, взять их машину и поехать путешествовать по стране. Они обязательно съездили бы в Сильверстоун, где Джей бы сфотографировалась, наконец, со своим кумиром, добрались бы до Ирландии, с ее бескрайними полями и насладились бы видами величественной Шотландии. А потом, вернулись бы домой. Джей любила бы своего супруга, а он никогда бы не отпустил бы ее, с каждым днем все крепче сжимая ее руку в своей…       МакКинли усмехнулась той глупости, которая так внезапно пришла ей на ум. Нельзя отмотать жизнь назад — нельзя повернуть время вспять. Если, оглядываясь, ты беспрестанно жалеешь о сделанном, значит — ты глубоко несчастный человек. Был таковым и остаешься им сейчас. Счастливые люди ведь не жалеют о сделанном, правда?       Джей же совсем не жалеет, что сейчас пытается уснуть на заднем сиденье Rover-а, неумолимо двигаясь на встречу, возможно, чему-то принципиально новому, совершенно неизведанному и, вероятнее всего, опасному — такому, как, например — собственной смерти? Или она просто уже настолько увлеклась самообманом, стараясь убедить себя в том, что в груди ничего не гниет, а наличие сердца вовсе не обязательно таким людям, как она? Не хочется ли ей на самом деле, что бы ее кто-то вытащил из всей той грязи, в которую она так прочно умудрилась вляпаться? Не хочется ли ей, чтобы кто-то ее все также крепко держал за руку — кем бы, на самом деле, он не был?       Киллер закусывает губу, крутится, укладываясь максимально удобно, пытается вытянуть ноги, однако, вместо этого, только с силой бьется макушкой о подлокотник, и снова материт несчастный автомобиль, на чем свет стоит. Осталось немного — сегодня последняя ночь, суд уже завтра, а потому необходимо выспаться, чтобы быть готовой ко всевозможным неожиданностям.       Женщина кутается в куртку Карданвала, которую непонятно зачем продолжает таскать с собой, и смотрит через лобовое стекло на промышленные свалки, возле которых она приняла решение остановиться на последний ночлег, слушает, как по автостраде несутся автомобили, и, медленно погружаясь в мягкие обьятия царства Морфея, засыпает, успевая еще насмешливо подумать о том, что сейчас, фактически, находится на краю какого-то сюрреалистического и ирреального совершенного мира…

***

      Окна в зале суда приоткрыты, так, что в них все же врывается прохладный, влажный воздух с улицы, принося с собой некое облегчение и спасение от духоты, стоящей в помещении. Карданвал внешне слишком спокоен для человека, судьба которого сейчас решается раз и навсегда — кто бы что ни говорил. Майлз обводит скучающим взглядом зал, подмечая среди довольно многочисленной толпы людей знакомые лица. Их все же не так много, однако, они есть. Это Американский гонщик, со своим туповатеньким дружком, старающимся не смотреть в сторону бывшего магната, и Анджела, которая, как всегда, верным хвостом следует за МакМисслом. Кстати, почему-то именно Финна среди присутствующих не наблюдается, и данный факт заставляет Майлза немного напрячься: не хватало еще, чтобы этот посланник Госпожи Фемиды испортил такой красивый финал.       Однако, ведь магнат сам дал понять шпиону, что не всех его людей нашли. Последняя тонкая ниточка, ведущая к киллеру не оборвалась — Майлз направил по ней нужного человека, зная, что эти двое обязаны встретиться лицом к лицу. Иначе финал окажется слишком скучным и предсказуемым…       Лорд-канцлер бубнит что-то отчаянно монотонно и скучно, так что несколько раз Карданвал с трудом сдерживает зевки. Журналисты старательно записывают все за судьей, периодически перикидываясь между собой короткими отрывистыми фразами, не решаясь на сегодняшнем заседании даже разговаривать в полный голос.       Ожидание нервирует Карданвала. Ему кажется, что МакКинли либо пропустила мимо такую громкую новость о заседании, либо попросту ослушалась его приказа. Хотя, может быть, это даже к лучшему — эта женщина вполне может желать ему гнить всю ближайшую вечность в камере, вместо того, чтобы так легко избавить своего бывшего работодателя от мук совести и от бесполезного прозябания в сырых подвалах Лондонской тюрьмы.       Время неумолимо движется вперед, слушание подходит к концу, а Майлз лишь сжимает в бессильной злобе кулаки, замечая, как мелко подрагивают собственные пальцы от старательно сдерживаемого негодования. МакКинли не могла его предать! Не могла же? Или, все-таки…       Бывший нефтяной магнат не успевает додумать эту свою последнюю, абсолютно безрадостную мысль, прерванную оглушительным звоном разбившегося стекла. А в следующее мгновение на глазах сотен зрителей — действительно, все так, как обещала Джей: пафосно и максимально трагично — бездыханное тело сэра Майлза Карданвала с простреленной головой мешком оседает на пол.       МакКинли внимательно следит за устроенным ею переполохом в зале суда с одного из лестничных пролетов в соседнем здании, а затем, потирая плечо, слегка пострадавшее при отдаче от выстрела, с превеликой осторожностью убирает винтовку в чехол и поднимается на крышу.       Порыв прохладного ветра тут же немилосердно подталкивает женщину в спину, а глаза режет от серого света, кажущегося слишком ярким после царящего на лестнице полумрака. Джей сбрасывает чехол с оружием на бетонную крышу, не слишком заботясь теперь о его сохранности — честное слово, оно больше не понадобится ей — извлекает из кармана пачку, вытряхивая из нее последнюю сигарету и прикуривает, не без удовольствия выпуская сизый дым в такое же свинцовое, настолько низкое, будто кажется, что до него можно прямо сейчас дотянуться рукой, небо. — Опрометчиво, — голос за спиной заставляет МакКинли подавиться дымом, однако, успеть, все же, на каком-то рефлекторном уровне выхватить из кобуры пистолет и, обернувшись, наставить его на потенциального противника.       МакМиссл глядит без злобы, без насмешки — с немым непробиваемым безразличием и холодом, которым от него всегда разило за километр. Мужчина и женщина в точности повторяют позы друг друга, словно бы идеальные отражения в несуществующем зеркале. Финн делает шаг вперед, раздавливая носком туфли тлеющий окурок, который МакКинли выронила из пальцев — Джей, наоборот, отступает на шаг назад. — Предусмотрительно, — в тон британцу отвечает киллер, не желая держать ответный комментарий при себе.       Повисшее между ними безмолвие — даже не молчание — можно, кажется, прямо сейчас резать на куски, настолько тяжелым, плотным и неуютным оно является. Финн пытается опознать оппонента если не по лицу, так по каким-то другим, характерным чертам: непроглядно-черные, большие глаза, тонкие, чуть искривленные в слабом подобии усмешки, губы, слегка откинутая назад голова, позволяющая разглядеть три небольших родинки на шее, одна из которых находится ровно на отчетливо видной сквозь бледную, натянувшуюся кожу, сонной артерии. И МакМиссл знал единственного человека с таким «созвездием»… Только, вот незадача — Ева МакКиддл погибла десять лет назад на своем первом оперативном задании… — Вижу, ты узнал меня, — видимо, мысль, пронесшаяся вихрем в сознании все-таки отразилась на его лице, раз киллер решилась нарушить затянувшееся молчание. — Похвально, Финн, — она медленно опустила пистолет, призывно разводя руки в стороны. — И что ты будешь делать сейчас, м? — она продолжает плавно отступать назад, внимательным взглядом вперившись в лицо напротив. — Убьешь меня? — на губах рацветает жесткая улыбка. — Но я же уже мертва, разве нет? — британец осознает, что продолжает бездумно двигаться за ней, пока женщина не останавливается на самом краю — дальше пути нет. — Что ты чувствуешь, разговаривая с живым мертвецом? — она делает шаг на широкое каменное заграждение, возвышаясь теперь над мужчиной примерно на полголовы, и смотрит внимательно-пытливо — ждет ответа. — Отвращение, — честно отвечает МакМиссл, правда, исключительно на последний вопрос. — Ты ошиблась в выборе соратников, — Финн фыркает. — Не доводилось мне видеть более жалкого зрелища, чем это сборище неудачников!       Все это время она работала на Цета и Карданвала — в голове агента, наконец, сложился нехитрый паззл, недостающий во всей схеме человек нашелся, стоя теперь перед Финном и с насмешливой самоуверенностью взирал на него сверху вниз. МакКиддл решилась предать MI6 и переметнуться на сторону врага? Что же — ее право. Только вот разговаривать им больше не о чем. — А ты знаешь, каково это — собирать себя заново по частям, зная, что не имеешь права вернуться?! — она вопросительно вскинула темные брови; ее лицо сейчас находилось так близко, что Финн ощущал ее дыхание — удивительно спокойное, если не сказать, умиротворенное — на своих губах. — А вот я знаю, — она медленно кивнула, словно в подтверждение своих слов. — И, честно говоря, мне ужасно осточертели эти игры сильнейших, — она легко толкнула мужчину в грудь — даже сквозь ткань рубашки он почувствовал холод ее ладоней — и в то же время сделала последний шаг назад, прежде, чем сорваться вниз.       У британца оказалась слишком хорошая реакция. Он успел схватить женщину за руку, прикладывая немало усилий, чтобы удержать ее над бездной. Там, внизу, гневно плескалась Темза, словно требуя свою жертву, продавшую, должно быть, душу дьяволу, чтобы только все закончилось так, как она хотела.       Но ведь Финн обещал держать ее. Он обещал это когда-то давно, и сейчас, видимо, пришло время сдержать свое слово.       Джей подняла голову, глядя в живое, испуганное, лишенное привычной маски отстраненности лицо своего бывшего наставника. Надо же, а он запомнил просьбу Евы МакКиддл — держать ее за руку, пока будет такая возможность. Только вот Джей МакКинли совершенно не за чем было цепляться за эту жизнь. Она никого ни о чем не просила, однако, обещала спуститься в Пресподнюю — там, наверняка, уже ждали ее. — Это я убила ДеЛюкс, — сорвавшаяся с чужих губ фраза моментально вогнала Финна в потрясенное изумление, а киллер, воспользовавшись секундным замешательством британца, разжала пальцы.       Темный взгляд слишком четко отпечатывается в памяти МакМиссла, так, что ему хочется выкрикнуть напоследок в пустоту: «Не смотри. Не смотри своими черными глазами — ведь все равно твой взгляд останется не до конца осмысленным.»       Финн завороженно наблюдает, как воды бунтующей Темзы мгновенно скрывают тело женщины, обещая навсегда сохранить в своем течении память о ней, а мужчина только негромко, словно зная, что киллер его в любом случае услышит, бормочет себе под нос: «Падай. Падай, раскинув руки, представляя, что ты летишь. Все равно твое воображение не спасет тебя.»       «Не бойся. Не бойся ничего. Все равно ты творила ужасные вещи — тебе не зачем бояться их теперь.» — британец напоминает об этом ледяной пустоте, окружающей его, представляя, что та, к кому он бращается, внемлет его словам.       «Выдыхай.» — напоминает британец самому себе, а затем, обернувшись, находит взглядом окурок, который МакКинли выронила, когда Финн подошел, и добавляет: «Выдыхай сигаретный дым в бесконечное пространство пустой комнаты. Все равно для меня ты — никто.» — последняя фраза дается легко, без труда, без ненужного волнения. Не бойся. Не смотри. Выдыхай сигаретный дым и падай.       МакКинли же совсем не жалеет о совершенном. Она никогда не оглядывается назад. И совершенно точно не хочет ничего менять.       Ведь Джей МакКинли — в действительности, абсолютно счастливый человек.