СВЕДИ МЕНЯ С УМА. I BELONG TO YOU

( Superchick – Beauty from Pain )

Просто позволь мне себя любить.

Думаете, после этого я должен был уйти? Да… возможно. Но уже тогда я не сумел. Я просидел с ней в больнице всю ночь. Не знаю, сколько раз за эти часы успел посмотреть на ее лицо, на тонкую полоску пластыря на носу, на ресницы, дрожащие во сне. Я ловил каждый ее вдох, будто только этим и мог удержать Трикс здесь, в это палате рядом со мной, среди белых стен и тихого гудения больничных ламп. А утром, когда она наконец открыла глаза, сердце у меня в груди сорвалось с места. Я крепко сжал ее руку и поцеловал пальцы. Она смотрела на меня испуганно. Было такое ощущение, будто она верит и не верит одновременно, что я правда рядом. – Как ты себя чувствуешь? Позвать доктора? Она отрицательно мотнула головой и прижала мою руку к своей груди так крепко, словно боялась, что я сейчас встану и уйду. – Что-то болит? – спросил я снова. Она только кивнула. Или, может, мне показалось. – Не уходи. Ее тихий голос почему-то заставил меня улыбнуться: вся такая неуправляемая, безумная девчонка сейчас лежала передо мной такая мягка, непривычно покорная. – Никуда не уйду. – Ты злишься на меня? – Немного. – Я заслужила. – Все в порядке. Только пообещай, что больше не будешь вытворять такое, хорошо? – Клятву девочек-скаутов давать? – спросила она и слабо рассмеялась. Я усмехнулся следом. – Ну какая же ты у меня девочка-скаут? Они, кажется, пристегиваются, когда садятся в машину. – Ты все еще злишься… – Совсем немного. В следующий раз я просто заблокирую двери. – Я больше не буду. – Хорошо. Я все это время держал ее за руку. И, если честно, больше мне тогда было и не нужно. Всего несколько часов назад я мог потерять ее навсегда, а теперь она лежала передо мной живая, смотрела на меня своими невозможными глазами и пыталась шутить, будто ничего страшного не произошло. – Но двери я все равно буду блокировать, – добавил я. Она слабо улыбнулась, и вдруг что-то непонятное, болезненное дрогнуло в этой улыбке. Глаза наполнились слезами. – Трикс? Позвать доктора? – Нет… нет. – Что-то болит? – Иди ко мне. Она потянула меня к себе и чуть отползла к краю больничной койки, освобождая место. Никаких трубок, страшных аппаратов, чертовых проводов, от которых у меня всю ночь холодело внутри. Все часы, что я просидел рядом, я думал только об одном: ей невероятно повезло – ни сотрясения, ни переломов. Только сдвиг коленной чашечки, ссадины и разбитый нос. Господи, я никогда прежде не радовался чужим ссадинам так сильно. – Тогда точно не будем звать доктора, – сказал я и осторожно устроился рядом с ней. Трикс тут же прижалась ко мне, положив голову на грудь. Наши пальцы переплелись теснее, чем в любую из наших безумных ночей. Она плакала долго, почти беззвучно, а я молчал и просто держал ее, чувствуя, как под моей ладонью дрожит ее плечо. Самыми странным было то, что рядом с ней я ощущал себя одновременно слабым и живым. Мы знали друг друга совсем недолго, но она уже успела стать для меня слишком важной. Непозволительно важной. Опасно важной. – Не уходи, – прошептала она, поднимая на меня заплаканные глаза. – Никуда я не уйду. – Нет… не уходи от меня. Я нахмурился. – Почему я должен уходить от тебя? – Должен. – Твоя выходка не была самой оригинальной, Трикс. Я знаком с Тодом с пеленок и, поверь, насмотрелся на безумные крайности. – Должен… – Ну хорошо, – я сделал вид, что собираюсь приподняться, но она тут же с силой прижала меня обратно к койке. – Видишь? Ты сама не пускаешь. – Не уходи… не уходи… Она повторяла это словно молитву. А я и не хотел уходить. Хотел остаться. Хотел быть рядом и держать ее, пока она не перестанет дрожать, пока не уснет, пока мир снова не станет хоть немного похожим на нормальным. После той ночи я впервые понял: с ней будет непросто. Но без нее будет куда хуже. Трикс была не просто девчонкой, которая ворвалась в мою жизнь и перевернула все вверх дном. Она была зависимостью. Моим самым настоящим человеком-наркотиком. Закурить можно? Спасибо. Ненавижу больницы… Рано утром нас разбудили копы. Парочка детективов заявилась в палату с такими лицами, будто уже заранее знали, что мы врем, и теперь оставалось лишь выбрать, на чем именно нас подловить. Я прекрасно понимал, что на Трикс после произошедшего невозможно было смотреть спокойно, а в историю о том, что спустя каких-то полчаса после пожара в клубе на Кимаррон-авеню я совершенно случайно оказался на той самой дороге, где моя девушка вывалилась из машины, вряд ли кто-то действительно поверит. Я выпил. Это факт. Права у меня забрали на неопределенный срок. И, честно говоря, это была далеко не худшая из возможных потерь. С Трикс они смогли поговорить только на следующий день. И вот тогда я окончательно понял, насколько умной может быть моя девочка, когда дело касается выживания. Она соврала – спокойно и уверенно – о том, что плохо захлопнула дверцу, и именно поэтому выпала из машины. Несчастный случай. Глупая ошибка. Никакой драмы. Никакой правды. Идеально. Сказать правду мы не могли. Да вы и сами должны понимать: в нашем городе старая дружба ценилась куда выше, чем честность перед законами, которые когда-то придумала кучка богатеньких ублюдков в париках. Нас не прижали. Нес могли. Да и я, если уж быть честным, всегда умел прикрывать шкуру Тода. К вечеру я наконец вернулся домой – переодеться, принять душ и хотя бы ненадолго почувствовать себя человеком, а не ходячим куском тревоги, пропахшим больницей, сигаретами и липким страхом. Уже на следующий день Трикс собирались выписать. Врачи не видели смысла держать ее дольше. Видимо, они просто плохо знали, насколько эта девушка опасна даже для себя самой. – Доминик! Мама встретила меня на пороге кухни, будто все эти часы стояла именно там и ждала, когда я наконец появлюсь. Она бросилась ко мне сразу, вцепилась в плечи, в руки, провела ладонями по груди – не столько обняла, сколько попыталась лично убедиться, все ли части тела ее сына на месте. – Я в порядке, мам. – Где ты был? – голос у нее дрожал, хотя она старалась держаться. – Я уже думала, что ты что-то скрываешь… Отец сидел за столом молча. И смотрел внимательно, оттого я напрягся. – Нет. Я не имею отношения к пожару у Брауна, – сказал я прежде, чем он успел бы задать свой вопрос. – Я устал и хочу в душ. – Здесь была полиция, милый, – мама все еще не отпускала меня. А ее объятия больше напоминали экстренный медицинский осмотр. – Что произошло в клубе? Мы должны знать. – Мам… я ни в чем не виноват. Я всю ночь был в больнице со своей девушкой. В клубе случился пожар. Кто-то решил припугнуть Эдда Брауна. Больше я ничего не знаю. Отец не сразу кивнул. Сначала еще какое-то время изучал мое лицо, пытаясь, наверное, отделить правду от той ее части, которую я оставил при себе. Но потом все-таки поднялся и увел мать обратно на кухню, оставив меня наконец в покое. Он всегда чувствовал, когда я вру. И, к счастью для всех нас, сейчас я говорил ровно столько правды, сколько было необходимо. Никогда не понимал людей, которые врут собственным родителям без нужды. Как ни крути, ближе этих двоих у тебя никого нет. Да, моя жизнь вряд ли выглядела образцом для благодарственных писем, но в этом уже была исключительно моя вина. Они дали мне главное – саму жизнь. Жизнь, в которой я встретил Трикс. А значит, возможно, все было не зря. Ближе к ночи заглянул Брэдбери. Я как раз вышел во внутренний двор, чтобы выкурить сигарету и хоть немного вытравить запах больницы из легких. Он появился без звонка – просто скрипнула калитка, и через секунду в темноте передо мной возник его силуэт. – Живой? – спросил он вместо приветствия. – Как видишь. – Хреново выглядишь. – Ты тоже не королева красоты. Брэдбери коротко, нервно рассмеялся. Взял пачку сигарет, лежавшую на крыльце, закурил сам и протянул ее мне. Вообще-то Брэдбери редко показывал страх. Он мог шутить на похоронах, улыбаться копам и спорить с пьяным Тодом, как в обычный вечер пятницы. Поэтому его дрожащие пальцы сказали мне куда больше, чем он сам готов был признать. – Сегодня копы были в школе, – сказал он после первой длинной затяжки. – Опрашивали всех, кто был в клубе. – Утром они уже навещали нас. – И что ты сказал? – Ничего особенного. Да, были на вечеринке. Да, уехали раньше пожара. Трикс вообще отлично сыграла дурочку. – Она умеет, – хмыкнул он. Мы оба усмехнулись. Однако, веселья в этом было мало. Мы будто пытались вспомнить как звучит нормальный разговор, когда за спиной не горит клуб и не воют сирены по встречной полосе. – Как она? – спросил Брэдбери уже тише. – Нормально… насколько это возможно. – Ей повезло. В рубашке родилась. – Вероятно. Он затянулся глубже, потом выдул дым в сторону темного двора. – Тебя не было в школе. Тод думал, что тебя подозревают. – Я был с Трикс. Врачи подтвердят. Несколько мгновений мы молчали. Я смотрел, как огонек сигареты медленно пожирает бумагу. Забавно. Люди ведь делают то же самое друг с другом. – Знаешь, кто это устроил? – спросил я. Брэдбери покосился на меня. – А ты будто нет? Вот и все. Иногда человеку даже не нужно отвечать прямо. – Ясно. В доме за нашими спинами приглушенно звякнула посуда. – На чьей ты стороне? – наконец спросил Брэдбери. – На своей, –ответил я не сразу. Он усмехнулся, но тут же покачал головой. – Нет, мужик. Сейчас все иначе. У Чака серьезные терки с Тодом. Я давно замечал. Но после вчерашнего все стало куда жестче. Я прекрасно понимал, к чему он ведет. Тод был мне ближе большинства людей. Почти как брат. Мы слишком много дерьма прошли вместе, чтобы я вдруг сделал вид, что меня это не коснется. В Стоктоне дружба всегда измерялась не школьными завтраками и вечеринками. Мы вытаскивали друг друга из драк, из рук копов, передозов старших братьев и такого дерьма, в которое обычные подростки даже не заглядывают. Тод был частью моей жизни задолго до того, как в ней появилась Трикс. Но теперь все становилось сложнее. – Мне надо поговорить с ней, – сказал я. Брэдбери посмотрел на меня внимательнее, а потом рассмеялся. – Мужик… Да ты реально уже зависишь от своей девчонки. Я усмехнулся и стряхнул пепел. – Она со мной. И я не позволю, чтобы это как-то ударило по ней. Я буду там, где ей ничего не угрожает. Понял? – Ты сейчас серьезно? – Абсолютно. – А если это будет не сторона Тода? Я поднял на него взгляд. Он понял ответ еще до того, как я произнес хоть слово. – Вот дерьмо, – чертыхнулся Брэдбери и затушил сигарету о край старого цветочного горшка, служащего пепельницей. – Бонни и Клайд, черт возьми. – Возможно, – усмехнулся я. И, признаюсь… в этой безумной мысли было куда больше правды, чем мне тогда хотелось признавать.