без входа, без выхода

Мы идеальная пара Я закрытый за шторами, а ты прикована к батареям

Утренний туман обволакивает размытый горизонт, скрывает высотки-зубцы от посторонних глаз. Вдовьи колени вписываются в жуткий пейзаж, штырями рассекая серое небо. Удушливый запах сигарет и апельсиновой кожуры впитался в каждый миллиметр комнаты; затаился под грязным ковром, под отслаивающимися обоями, под пыльными плинтусами. — Не спишь? — Муха скидывает пуховое одеяло. Духота обволокла её, как туман за окном обволок деревья-стрелы. Вдова не отвечает, оцепеневшим взглядом смотря на серое полотно наружности. Мухе безразлично, она отворачивается к стенке и засыпает. Подоконник холодит кожу. Вдова абстрагируется от неприятного чувства и закуривает. Извлекает из кармана поношенных шорт матрас болеутоляющего и запивает таблетки густой слюной. Её трясет, как при землетрясении. Плевать. К горлу подкатывает тошнота. Желудок рефлекторно сжимается. Неприятно. В комнату входит Слепой. Больно. Похер.

***

Приторно — тошнотворный шлейф духов Длинноногой заполняет комнату. По удушливости определенно перебивает сигареты Вдовы и апельсиновые запасы Русалки. Страшилище Габи трогает всё, что находится в её досягаемости. Оставляет следы сальных рук. Крыса вечером устроит влажную уборку, поставит замок на дверь и, возможно, позовет церковного служителя, чтобы очистить помещение от скверны, занесенной сюда скудоумной подружкой Слепого. Вдову передергивает от одного её вида. — Слышала к вам сегодня Слепой заходил, — Габи ковыряется зубочисткой в зубах. Таких же неровных, как почерк первоклассника. — Что он тут забыл? — Тебя волнует? — Крысе лень, иначе бы она давно выгнала незваную гостью. — Меня волнует всё, что делает мой парень, — если бы существовал прибор, измеряющий уровень пафоса, то шкала бы была так высоко, что могла бы запросто улететь в космос. Космическое самомнение вперемешку с вселенской тупостью. — Слепой хоть в курсе, что он твой парень? — Габи тупа, но проницательна; ей не приходится объяснять, что никто не станет отвечать на её не менее тупые вопросы. — Не смей подходить к Слепому, Вдова. — Он сам подходит, — Вдове плевать; она врёт, потому что промолчать не позволяет гордость, штырем застрявшая где-то в горле, как рыбная косточка. Слепой не подходит, а если и подойдет, то только чтобы свернуть ей шею. Взаимная неприязнь — Вдова сама не прочь убить Слепого. Щека горит от крепкой пощечины Габи. Все еще плевать.

***

Ноги промокли. Вдова смотрит на трехэтажную хрущевку, дожидаясь возвращения Крысы. Её скручивает от тошноты и кашля. Сгустки крови падают на мокрый асфальт и смешиваются с грязью. Еще чуть-чуть и пневмония; еще чуть-чуть и в гроб. Вдову устраивает такой исход событий — вне Дома её никто не ждёт, да и в Доме до неё никому нет дела. Живет где-то на перепутье — между Домом и наружностью, но по сути, её нет нигде. Слепой бы улыбнулся, узнав, что Вдова сдохла под забором, как последняя сука. Но дворовых сук хоть подкармливают неравнодушные прохожие — Слепой бы напичкал её вражескими — своими — пулями. Вдова не станет сопротивляться. Мерзко. Крыса возвращается; чистая и сухая, пропахнувшая домашним теплом и одеколоном своего любовника в возрасте. Она улыбается и перекручивает значки, бесполезным мусором повисшие на её шее. По ночам они её душат, переплетаясь в массивную цепь вокруг крысиной глотки. Вдову по ночам душит Слепой; во снах, которые в Доме кажутся слишком реальными, чтобы быть снами. Вдова больше не спит, но каждое утро обнаруживает ошейник из синяков на своей тонкой шее.

***

Вдова такая же блядь, как и Габи; у неё хватает ума это признать. Габи трахает то, что может. Вдова трахает то, что хочет. Рыжему тоже плевать с кем спать, поэтому он без разговоров соглашается на секс по дружбе. Вдове нужно отвлечься, Рыжему — хорошо провести время в приятной компании. Рыжий любит болтать во время секса. Словно под бледной кожей, где-то в районе грудного отдела позвоночника, у него спрятаны батарейки, как у говорящей игрушки на витрине детского магазина. Вдове на это наплевать — пусть болтает, сколько влезет. Она просто хочет, чтобы он вытрахал из неё все мысли о Слепом. Вдове тошно от самой себя; от одержимости Слепым — чертовой обсессии и гиперфиксации. От того, что она мечтает, чтобы на месте Рыжего был Слепой. Но Слепой трахает Длинноногую Габи.

***

Вдова запивает горстку болеутоляющего крепким алкоголем. Выходит адская смесь, способная привести к летальному исходу, но это единственный способ ничего не чувствовать. Они играют в бутылочку. Вдова сидит в круге почти незнакомцев лишь по прихоти Русалки. Крыса презренно фыркает, проходя мимо Перекрестка. От побега Вдову удерживает только пристальный взгляд длинноволосой. Ей пиздец как не хочется тут быть, но дружба обязывает. Остальные, к слову, тоже не особы рады видеть Вдову в своих кругах. Но ничего не говорят; во–первых, мало ли в каком настроении, во–вторых, нужно дать девчонке шанс. Помпей крутит пустую бутылку из-под абсента — она настолько стара, что при кружении от горлышка отлетают маленькие стеклянные крошки. Вдова пересекается взглядом со Слепым; как было бы хорошо, если бы бутылка разбилась и Вдова воткнула себе в горло большой зубчатый осколок, истекая кровью на глазах у почти незнакомцев. Горлышко бутылки останавливается на Вдове. Все выжидающе смотрят, будто она мишень, а чужие взгляды — острые стрелы, бьющие на поражение. Помпей приближается, как в замедленной съемке. Он склоняется над её лицом, но дальше не может — в горло упирается заточенный ножик. — Если ты хоть пальцем меня тронешь, я перережу тебе глотку, — шипит Вдова, ногой отталкивая от себя Помпея. Вокруг все охают и ахают — от какофонии звуков болит голова. Слепой улыбается и поднимает на неё стылый змеиный взгляд. Желудок сжимается от рвотного рефлекса.

***

— Ты бы еще на дерево залез, умник, — злобно цедит Вдова, бросая тяжелую сумку под ноги. Пыль чердака забивается в ноздри — дышать нечем, но Слепому все равно. Он соскабливает со стен штукатурку. Как в детстве. Детство. Вдова помнит их совместное детство; оно увековечено в редких веснушках на её лице, забито в старые коробки с амулетами Седого и рисунками Леопарда, сохранилось у них под светлой кожей, которая быстро обгорала под летним солнцепеком. Но это всё осталось где-то там — между играми в догонялки и попытками казаться взрослее. Тогда Слепой её еще не бросил; не променял на дохляков. Больно. Тут даже таблетки не помогают — остается только вырезать себе сердце и бросить под ноги Слепому. Он ведь даже не заметит хруста под подошвой ботинок. Вдова кладет на деревянный и видавший виды стул четыре блока сигарет, кофе, чай и еще по мелочи. Слепой скребет подбородок вымазанными в белом пальцами. — Вот сдача, — она протягивает ему три тысячные купюры. — Оставь себе. — Мне теперь тебе отсосать надо? — охрипший голос Вдовы доносится до него не сразу — над чердаком пролетают каркающие вороны. Она не хочет, чтобы Слепой лицемерил, поэтому лицемерит сама. — Что с тобой не так? — сердце Вдовы застревает где-то в животе, так и не уйдя в пятки. Сильная пульсация — желудок сжимается снова. — Ты со мной не так. — Спасибо, — он кивает в сторону горы покупок, покоящихся на шатающемся стуле. Делает вид, будто не слышал её ответ. Вдова бросает в него деньги. Они с шелестом оседают на грязный пол. Слепой прижимает Вдову к стене. Томно дышит, выкручивая запястья. Ждёт сопротивления — но Вдова лишь глубоко тянет носом. По щеке скатывается одинокая слеза. Это — расстрел мирных, личная интервенция, бомба в брюхе безобидной игрушки. — Что ты говорила насчет отсоса? — пощечина жжет щеку Слепого.

***

И снова между её ног член Рыжего. Он входит без прелюдий — Вдова не любит целоваться. Рыжий вдалбливается в неё так, что ножки кровати крошатся об аляповатый линолеум. Девушка сжимает простынь в кулак, откидывая голову на подушку от наслаждения — Рыжий не гуру секса, но если постарается, то жестко выебать точно сможет. Вдова проверяла это далеко не раз. — Когда ты перестанешь использовать меня, чтобы забыть Слепого? — Рыжий падает на соседнюю подушку и отворачивается. Спят на противоположных сторонах кровати, как супруги при разводе.

***

Дверь с выцарапанной на ней надписью «не стучать, не входить» громко хлопает, на секунду впуская звуки из коридора; звонкий девичий смех, шипение серой картинки на телевизоре, шуршание одеял и матрасов. Слепой стоит с пачкой сигарет в руке. Вдова натягивает самую безразличную маску. Он — слепой, ему нельзя предъявить за то, что он вошел, когда она переодевалась. Он — негласный хозяин Дома, ему вообще ничего нельзя предъявить. — Стучаться не учили? — Вдова стоит перед ними в одном нижнем белье. Ей, в общем — то, все равно, но не упрекнуть не может. Сфинкс отворачивается, скрывая покрасневшие щеки. — На двери же написано «не стучать». — А еще там написано «не входить». — Вдова, перестань, — Русалка не может совладать с чувством неловкости, растущим в геометрической прогрессии. — Это я их пригласила. — Как скажешь, — Вдова безразлично пожимает плечами, надевая джинсы. — Я всё равно ухожу. — На ночь глядя? — Крыса свешивается с верхней кровати, кивает гостям. За стенкой воет Габи. Вдова злорадно улыбается, вслушиваясь в долгожданный заунывный звук — слабое болеутоляющее перестает заглушать боль. Вдова смотрит на кровавые разводы на полу — символ поражения Габи. — Выключай маму, Крыса, — Вдова на голое тело надевает черный плащ, обволакивая тьмой свои татуировки. Огнедышащий дракон на руке перекрывает уродливые ожоги, оставленные прошлогодним пожаром; Крыса уснула с зажженной сигаретой. На груди возле сердца — самокритичная «без входа, без выхода», набитая по-пьяни у Рыжего. — Тебя сегодня не ждать? — вечно угрюмая Кошатница выходит из ванной, поправляет нелепый тюрбан на голове. Её, нелюдимую, сегодня не беспокоит присутствие гостей — скорее всего, она тоже уйдет в более тихое место. — Как пойдет, — Вдова вспоминает название таблеток, дефицит которых стал единственной причиной выйти в наружность. Зависимость — вещь определенно херовая. Но Вдова знает, как никто другой — лучше быть зависимой от таблеток, чем от человека.

***

Стервятник кричит так, что барабанные перепонки дрожат от напряжения. Вдова хочет закрыть уши, забаррикадироваться подушками, сбежать в тихое место, но состояние Птица для неё приоритетнее, чем личный комфорт. Она выкручивает громкость на максимум, чтобы заглушить все звуки тяжелым металлом. Вожак птиц — вечно благородный и вежливый — весьма не благородно лежит на полу, прижимая к груди больную ногу. Вдова ложится рядом, гладит его по волосам, успокаивает шепотом. Стервятник и Вдова — Инь и Янь, черное и белое — нечто нераздельное. Стервятник — единственный из Чумных дохляков, кто не отвернулся от неё, даже когда это сделал Слепой. — Тише, — она ласково гладит его по лицу, вытирая выступившие слезы. Смотреть на то, как он страдает — невыносимо больно и Вдова прикрывает глаза. В ушах неприятно пищит, а пальцы немеют, как под анестезией. Рядом с кроватью валяются перевернутые горшки с растениями — по ковру размазывается влажная земля, помятые блистеры из-под таблеток, которые не помогли справиться с болью, использованный шприц и пустая ампула с болеутоляющим — Вдова специально покупала их для Стервятника. Они были на крайний случай; у Стервятника, к общему сожалению, каждый случай был крайним. Стервятник держит её за руку, сжимает до побелевших костяшек и тихого хруста, словно кто — то наступил на пустую жестянку. Вдова не обращает внимания — если Стервятнику от этого станет легче, она позволит ему переломать ей все кости. Папа Птиц тяжело дышит, уткнувшись лицом в пыльный ковер. В комнате, кроме них, никого нет — Птицы сторожат дверь с другой стороны. Вдова отвлекает его, рассказывая различные истории, услышанные ею в Доме — это всегда срабатывало. Иногда удавалось даже рассмешить Стервятника. Срабатывает и сегодня. Боль утихает нескоро, но Стервятнику становится значительно лучше. Он находит в себе силы встать — не без помощи Вдовы — и обнять её так крепко, что жилистые руки затягиваются вокруг шеи, как петля. Ключи на его шее упираются во вдовий кадык. Вдова целует его в лоб и укладывает в кровать. Сидит с ним до наступления темноты, до отключения света в коридорах — Птицы остаются на ночлег за дверью, до тех пор, пока Стервятник не проваливается в долгожданный сон. К концу дня у Вдовы лопнувшие перепонки и сломанные запястья.

***

Вдова слушает Дом, босыми пятками прирастая к липкому холодному полу. Слушает голос Дома, говорящий порывами ветра, гуляющим по пустым темным коридорам; прислушивается к тому, что говорит ей Дом через исписанные и изрисованные стены. Вдова чувствует, как её засасывает в мерзкое болото. Лес. Тина спиралью закручивается вокруг тела, пережимая шею, легкие, грудь. Дышать тяжело. Из легких выходит сигаретным дым вместе с паром. Холодно. Невидимые веревки связывают руки, отрезая все пути к отступлению. Её бескомпромиссно тянет на самое дно — теперь поминай, как звали. — Ты спугнул мне Лес, Слепой, — болото искрится и исчезает. Перед глазами опять пустое пространство коридора, за спиной — Бледный. Под ногами мутная болотная лужица. — Прости, — Вдова хватается за глотку в попытке выхаркать из легких всю жидкость. С губ капает темная кровь, смешиваясь с желеобразными сгустками болота. Горло дерет от раздражения слизистой, вдовьи глаза слезятся. — Лес хочет меня убить, — она скатывается вниз по стенке. Тяжело дышит, пытается успокоиться. Слепой подсаживается рядом. Поправляет свитер, который ему большеват на несколько размеров. — И не только Лес, — злорадствует Слепой, улыбаясь. Вдова опять становится безразличной, пряча все свои чувства где-то в глубине души. Превращается в ёжика, с которым её в детстве всегда сравнивал Слепой. Он не видел, но чувствовал, как на её теле вырастают шипы при любой опасности или обиде. — Что у тебя с Габи? — по коридорам разносится охрипший голос Вдовы. Она закуривает. — Мы трахаемся, — Слепой тоже курит. — Что у тебя со Стервятником?  — Мы лечимся, — она в темноте находит его обветренные губы. Вдовьи искусанные губы залечивают все его раны. Слепой на языке ощущает привкус вишневой помады Вдовы.

***

— Я ненавижу тебя, — шепчет она ему в губы. Слепой стягивает с неё толстовку. Вдова расстегивает его брюки. Дрожащие руки не справляются с металлической застежкой — Слепой усмехается. — Ненавидишь так сильно, что готова трахнуть? Она кусает его за шею, как изголодавшийся зверь. Он шипит, но не отстраняется; исследует её тело руками, гладит чешую красного дракона на руке, сжимает проколотую грудь. Вдова приглушенно стонет — самой же потом будет мерзко — но между ног становится так влажно, что Ниагарский водопад курит в сторонке и ахуевает. Слепой вытрахивает из неё всю ту желчь и всё то блядство, которым она наполнилась от верхушки до пят с тех пор, как они перестали общаться. Вытрахивает абсолютно всё — в голове у Вдовы пусто, как в далекой жаркой пустыне. Слепому сейчас плевать, что чувствует Вдова, поэтому он сжимает её горло, как охотник сжимает в руках подстреленную добычу; Вдове плевать, что чувствует Слепой — она до крови царапает его спину, кусает, оставляет собственнические метки на его теле. Слепой — отец Дома, поэтому Вдова не стесняется похабно называть его «папочкой», чтобы посмотреть на его реакцию. Слепой смеется. Они раздетые курят в пустом кабинете химии и целуются.