Амонтильядо, грейпфрут и вереск

***

— Это заметки обо мне, — в руки Уилла попадает папка с записями его психиатра. Он без особого интереса пролистывает ее и кладет поверх уже отсортированных папок — такое множество нужно разделить на маленькие части, иначе улики не будут уничтожены должным образом — они попросту не поместятся в каминную топку.       Записи безжалостно летят вниз со второго яруса рабочего кабинета, стены которого знают историю каждого пациента Ганнибала. Небрежно написанные числа убегают в правый нижний угол листа, на котором Уилл когда-то, по просьбе Ганнибала, изобразил циферблат. — Если не сжечь, записи будет изучать ФБР. Не хочу причинять пациентам неудобства, — Лектер спускается со второго этажа, неся в руках внушительную кипу бумаг, дабы разбросать их по письменному столу и поочередно подкармливать ими пламень.       Теперь доктор и пациент вместе придают огню все, что им удалось найти на книжных полках кабинета. — Это место все равно останется со мной, — Лектер обдумывает их совместный план — побег во Флоренцию — но знает, что этого не случится, поэтому просто представляет заранее упущенные возможности. — В твоем дворце памяти? — Уилл продолжает играть свою роль; он не пустится с Лектером в бега, но все еще не может разгадать, разоблачил ли его Ганнибал. — Мой дворец велик, даже по средневековым меркам, — Ганнибал подпитывает огонь, плавно опуская бумагу в топку, — вход в него — Палатинская капелла в Палермо, огромная, прекрасная и неподвластная времени, где о смерти напоминает лишь череп, выгравированный на полу, — закончив, доктор оборачивается к Уиллу, ожидая увидеть в его взгляде что-то сродни признанию. — А мне хватает реки, — Уилл будто показательно разочаровывается в широте амбиций доктора и дарит свое внимание новой партии записей на сожжение. Собрав с поверхности письменного стола очередную стопку бумаг, он вдруг решается разъяснить, — когда не справляюсь с окружающим миром — я могу уйти от него: откидываю голову, закрываю глаза и оказываюсь у реки.       Ганнибал, продолжая стоять у камина, вдумчиво осматривает Грэма с головы до пят: какой бы работой не приходилось заниматься Уиллу, он всегда выполнял это с предельной аккуратностью — и сейчас он почти невесомо орудует исписанными листами и конспектами, отчего рельеф самых сильных мышц на его спине поочередно проступает под тканью рубашки. Не отрываясь от своей работы, Уилл с неподдельным интересом обращается к Лектеру: — Если тебя поймают, ты будешь счастлив в своем мнемоническом дворце? — Не все залы дворца красивы, полны света и красок, — в какой-то момент близкое нахождение у камина дает о себе знать — из-за резко подступившего жара Ганнибал расстегивает две верхние пуговицы на белой рубашке; после чего продолжает, — в подземельях сердца и мозга таится опасность, в полу разума зияют расщелины.       Каждый раз, когда Ганнибал говорит с ним такими заумными словами и фразам, Уилл понимает все — до мельчайшего смыслового зерна, которое Лектер так бережно вкладывает в заранее подготовленную почву для своего очередного высказывания. Ганнибалу нравится вести словесную игру — Уилл разрешает ему играть с собой, ведь он такой же мастер слова, как и его психиатр. Они равны. Они стоят друг друга.       В кабинете жарко. Камин разгорелся не на шутку. Окна закрыты. Тонкая ткань рубашки прилипла к взмокшей коже на плечах и спине Грэма — ощущение не из приятных — он не помнит, чтобы когда-то потел так сильно после давно минувших подростковых лет. Выдыхаемый им воздух будто обжигает носоглотку, превращаясь в жгучий пар при выходе изо рта. Брови щекочут медленно спускающиеся вниз прозрачные дорожки влаги. Жарко.       На мгновение Уилл приостанавливает ревизию записей своего психиатра, дабы протереть лоб; через пару секунд платок возвращается в карман строгих брюк. Терпкий цветочный аромат бьет ему в нос — Ганнибал стоит позади него, точно в полуметре за его спиной. Теперь Уилла начала мучить жажда.       Грэм продолжает стоять неподвижно, перенеся вес своего тела на выпрямленные напряженные руки, с силой упирающиеся в крышку письменного стола. Треск бумаги в огне становится все менее отличим от естественных звуков пламени. Уилл чувствует, как дыхание Ганнибала ложится на его загривок выжигающим кожу клеймом. Он выжидает — контроль над данной ситуацией не принадлежит ему, более того, он не желает, отказывается контролировать происходящее.       Покорное ожидание Грэма вознаграждается — Лектер медленно кладет ладонь на то место, где выступ подвздошной кости располагается под участком тончайшей кожи, так, что под пальцами можно ощупать саму кость, словно это костяшки на сжатых в ярости кулаках. Жаль, это место было скрыто плотной тканью брюк Уилла. Он продолжает выжидать.       Удостоверившись, что Грэм ничуть не удивлен его жесту, Ганнибал решает так же медленно переместить руку на пряжку ремня; после чего он резко сжимает ее в ладони, притягивая Уилла спиной вплотную к своей груди. Грэм сглатывает, не решаясь поднять взгляд выше уровня пола. До сих пор он не сделал ничего, что можно было бы расценить как явное сопротивление.       Нос Лектера зарывается в вечно спутанные черные кудри. Вдох. Запах Уилла с первой встречи не позволял более Ганнибалу придерживаться здорового непрерывного сна — за ночь он просыпается хотя бы два или три раза, всегда с мыслью об этом аромате — терпкий мускусный амонтильядо*, спелый грейпфрут и дрожащий на ветру вереск.       Ганнибал перемещает свое внимание на шею, а именно: на пульсирующую вену прямо под кожей. Пока что он лишь смотрит, выбирая правильный угол для успешного нападения.       Уилла бросает в дрожь. Не отдавая отчет своим действиям, он безропотно наклоняет голову в противоположную сторону от лица Лектера, открывая своему психиатру самое беззащитное место. Взгляд Ганнибала торжествует, словно после долгой и мучительной осады ему наконец представляется возможность взять неприступную крепость. Его губы ложатся на пульсирующую вену. Он настойчиво втягивает этот небольшой участок кожи и через какое-то время отстраняется, дабы полюбоваться своим творением: алое пятно багровело на шее Грэма, теряя свои четкие очертания дальше от его эпицентра.       Бляшка ремня характерно щелкает, тут же раздается жалкий скрип ширинки. Брюки Уилла продолжают держаться лишь на двух пуговицах сверху. Рукой Ганнибал проникает под белье и обхватывает уже возбужденный член Грэма. — Прошу... — Уилл не успевает продумать окончание своей просьбы, он не знает, о чем он просит, но это единственное слово, которое он сейчас может произнести не запинаясь. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Уилл? — предельно спокойный и одновременно игривый тон вызывает табун мурашек, промчавшихся по его спине.       Грэм тормозит, пытаясь совладать со своими неконтролируемыми желаниями, медля с ответом. Лектер дает понять, что, когда он задает вопрос, ответ должен последовать незамедлительно — свободной рукой он с силой задирает голову Уилла, намотав черные кудри на свой кулак — теперь макушка Уилла располагается на его плече, а кадык содрогается в такт частым сглатываниям, вызванным острым волнением. — Что мне сделать с вами, Уильям? — Ганнибал не прерывает зрительный контакт, продолжая оттягивать волосы Грэма и одновременно ласкать его плоть; тонкие губы доктора сложены в еле заметную ухмылку. Они давно перешли на «ты», поэтому такое неожиданное обращение возвращает Уилла в прошлое, когда он еще только учился понимать своего психиатра, узнавал и изучал его стратегии поведения. Поэтому данный вопрос был воспринят им скорее как угроза, некая просьба о разрешении сделать с ним все, что пожелает Ганнибал; просьба о разрешении, которое Уилл заведомо дал Лектеру еще в их первую встречу. — Делайте, что захотите, — его губы перенимают дрожь подбородка, голос будто ломается и звучит так, словно осколок стекла оцарапывает лакированную поверхность стола, — вам ведь не привыкать, — Ганнибал ощущает некоторую колкость в последней фразе и не ошибается — это действительно был горький упрек, смысл которого давно себя исчерпал. — Душ на втором этаже.

***

      Месье Диммонд был человеком весьма образованным. Лишь этот фактор не позволял ему выкрикивать всякие грубые проклятья и пресловутые матерные слова, когда Ганнибал вжимал его всем своим естеством во влажные молочные простыни. Каждый толчок внутри Диммонда оставлял его без запаса кислорода в легких — с такой силой Ганнибал брал его. — Еще... еще! — Диммонд выстанывает короткие просьбы — его голос сейчас больше похож на мурлыканье — направляемый им Ганнибал ускоряется, но ловит себя на мысли, что подобные мольбы этого человека, распластанного под ним, ему отвратительны.       Психиатр быстрыми и уверенными движениями пальцев расстегивает пуговицы, одну за другой, освобождая Уилла от плена одежды, которую он зачем-то вновь надел после душа; увлекая в новый — плен собственных рук и широких ладоней. Теперь Грэм сам кладет затылок на плечо Лектера, расслабляет руки, позволяя им свободно свисать, и одаривает доктора побежденным взглядом. — Как долго ты это планировал? — Всегда.       Ганнибал до сих пор не подарил Энтони ни единого поцелуя или хоть что-то, что походило бы на поцелуй. Диммонд тянется к его губам через свое плечо, продолжая подмахивать бедрами навстречу желанной плоти, но Ганнибал не желает видеть его слащавого моложавого лица, слишком свежего для его сверстника, слишком чистого, почти нетронутого временем; он не хочет видеть его лисьи глаза, не хочет осознать и признаться себе в том, что сейчас в своих руках он жаждет видеть и чувствовать совсем другого человека. Ему не нужен обаятельный Диммонд, не нужна холодная Беделия, не нужны проститутки Флоренции. Он хочет Уилла.       Он хочет Уилла Грэма, чьи черты лица так приятны его глазу, чье тело словно было создано лишь для его рук, чье сердце трепетно ожидало, пока от него откусят кусок, и оно наконец сможет замереть, подарив душе своего хозяина такое желанное и недосягаемое спокойствие.       Наконец он освобождает Грэма от его строгих брюк — ненужным грузом они опадают на пол вместе с нижним бельем. Обнаженный и беззащитный, Уилл не знает, куда деть свои мысли — и есть ли они сейчас у него? — он больше не понимает, реальность ли это, воображение ли, кто стоит за его спиной и кто властен над его жизнью, телом, рассудком и сознанием. Ганнибал кожей ощущает волнение Уилла, плавно переходящее в навязчивую тревогу. Он не любит, не желает пугать своих жертв так сильно — избыток адреналина, выбрасываемого в кровь в такие моменты, портит вкусовые качества плоти. — Я не стану продолжать, если ты не озвучишь свое согласие, Уилл, — Ганнибал нежно устраивает руки на бедрах своего пациента и выжидающе прислоняется щекой к его виску.       Уилл, мгновение помедлив, дает ответ: — Я позволяю тебе.       Тяжелые веки Грэма непроизвольно закрываются, когда губы доктора ложатся на уголок его рта; после чего он поддается еле ощутимому напору, позволяя Лектеру изучить его языком. Не отрываясь от Уилла, психиатр разворачивает его к себе. Теперь они наслаждаются той близостью, которая, чаще всего, приятнее самого секса: вот так стоять лицами друг к другу, вжиматься в тела друг друга, руками сжимать плечи, бока и спину в надежде ощутить под пальцами метание такой родственной души, закованной в тело. — Пожалуйста, только не останавливайся! — Диммонд судорожно сминает мокрые простыни, хватается то за раскиданные по кровати подушки, то за кованное изголовье. Лектер не хочет слышать голос Энтони, он жаждет заглушить его любыми способами, поэтому с силой вжимает его лицо в матрас и шепчет над ухом: — Сделай мне одолжение, — после сказанного Ганнибал весьма неожиданно выходит из распаленного Диммонда и ложится рядом с ним на спину. Какое-то время Энтони в недоумении сверлит Лектера вопросительным взглядом, но вскоре понимает, что пришло время действительно изменить позу — со вновь зажженными искрами страсти в глазах он взбирается на Лектера, усаживаясь в районе его паха, но Ганнибал вдруг останавливает его. — Повернись спиной, — в его голосе различимы лишь строгость, требовательность и какая-то отчужденность.       Диммонд беспрекословно повинуется.       Медленно ведя тыльной стороной ладони от лопаток до поясницы, Ганнибал останавливается у самого крестца и аккуратно надавливает на это место, побуждая Уилла прогнуться и положить торс на холодную поверхность стола. Доктор позволяет себе растянуть удовольствие: он восхищается, любуется телосложением Грэма, упивается схожестью его фигуры с мраморным телом Давида в исполнении Микеланджело. Обводя кончиками пальцев выступающий рельеф косых мышц живота своего пациента, Лектер принимается покрывать поцелуями его подрагивающие плечи; он исследует языком сведенные вместе лопатки, череду проступающих позвонков и затем поясницу. Особое внимание доктор уделяет ягодицам, оставляя на одной из них характерный отпечаток зубов. Грэм доверительно отдается ласкам и закрывает глаза — все животные успокаиваются, когда оказываются в темноте, значит, это сработает и с ним.       Спина достаточно высокого Диммонда слишком стройна, его острые ключицы чересчур выпирают, а тонкая талия, плавно переходящая в сухие, но округлые ягодицы, слишком похожа на девичью. Уилл совершенно другой.       Возможно, на следующий день Ганнибалу придется обзавестись новым письменным столом — его предыдущий вряд ли переживет эту ночь, ведь у Лектера особые планы на своего пациента.       Правая нога Уилла, согнутая в колене, покоится на столе; вес тела распределен лишь по трем точкам: левой ноге, которая отчаянно пытается оставаться выпрямленной, и уже уставших руках, так истово цепляющихся за стол, будто он вовсе не сделан из твердого материала, а сшит из холодных атласных тканей. Голова Грэма с его растрепанной шевелюрой припала к столу. Уже достаточно долго Лектер подготавливает его пальцами, чтобы доставить девственному Уиллу как можно меньше дискомфорта. — Больно, — Грэм долго не решается прошептать эту жалобу нависающему над ним доктору, но больше не может совладать с саднящей и тянущей болью внутри, которая увеличивается соразмерно глубине проникновения в него члена Ганнибала. — Представь, что ты у реки, — Лектер замирает после услышанного и дает Уиллу время, — что чистая вода омывает твои ноги, — доктор целует его в мочку уха, зубами прикусывая изящный хрящ, — майский ветер умывает твое лицо, — он умело ласкает Уилла, убеждая того расслабиться еще больше.       Ощутив свой успех, Лектер продолжает погружаться в Грэма и, когда он наконец оказывается в нем полностью, то торжественно наставляет: — Ты закрываешь глаза и падаешь в русло реки, позволяя течению унести тебя к водопаду.       Ганнибал больше не в силах занимать безучастную позицию — ни одной его мысли не осталось в настоящем, здесь, в бегах во Флоренции, с Беделией и Диммондом, здесь, спустя уже восемь месяцев разлуки с Уиллом, расставания, причиной которого стал сам Лектер — все больше он ненавидит идеальные изгибы тела Диммонда, который так старательно обрабатывает его член прямо сейчас, все яростнее становится пробуждающийся после долгого сна зверь внутри него.       Стены двухъярусного храма Ганнибала завороженно слушали новую, впервые разлившуюся по этому помещению музыку — это симбиоз сплетенного воедино дыхания, стонов, похожих ни то на молитвы, ни то на проклятья, характерных звуков трения кожи о кожу, влажных шлепков и скрипа опор такого выносливого письменного стола.       Как и в жизни, Уилл не был скуп на эмоции, но был очень скромен в словах: он или не желал того, или был не в состоянии просить о чем-то, направлять, одобрять или, того более, играть грязными словами. Ганнибал ценил это, потому что сейчас он хотел слушать лишь душу Грэма, ее трепет и содрогание, которые так точно передавались степенными стонами Уилла. — Не сдерживай себя, — Лектер, продолжая двигаться внутри Уилла, берет его за подбородок и направляет его лицо к своему — Грэм изгибается в пояснице насколько это ему позволяет гибкость и возраст, чтобы еще больше отдаться своему психиатру, показать наконец, что больше он его не боится, что готов отдать свое тело и душу на растерзание.       Их губы, занятые сейчас лишь необходимостью обеспечивать поступление кислорода в легкие, не способные на что-либо большее, только слегка соприкасаются; дрожащие ресницы щекочут щеки; щетина обоюдно покалывает кожу обоих. Ганнибал проталкивает большой палец в рот Грэма, устраивая его на горячем языке. Остальными пальцами он крепко поддерживает подбородок, тем самым фиксируя челюсть Уилла в своей ладони. Лишь немного изменив угол проникновения, Ганнибал наконец добивается отчаянных грудных стонов наслаждения, раскрывая весь потенциал своего предельно скромного пациента.       Теперь Лектер плавно перемещает влажные пальцы изо рта Уилла на его жилистую шею. — Думаю, я близок к водопаду… — Так позволь же ему погубить тебя, — Ганнибал начинает медленно сжимать стальную хватку на горле своей жертвы, параллельно увеличивая частоту толчков и усиливая их мощь.       В один миг Лектер опрокидывает Энтони на сбитые простыни и срывается на бешеный ритм, выбивая из Диммонда отточенные стоны. Впервые за этот вечер что-то кольнуло в сердце Диммонда, что-то тревожное пронеслось сквозь его мысли и пронзило разгоряченную грудь.       Ганнибал кончает первым — Уилл чувствует, будто наполняется огнем, словно камин позади них разгорелся так сильно, что теперь все в этой комнате объято пламенем, все улики надежно уничтожены и ничего не достанется ФБР — даже их испепеленные тела. Красно-желтые языки замелькали перед его глазами, лишь они освещали темноту вокруг, которая вдруг пеленой застлала все, что до этого он видел перед собой.       Теперь, когда Ганнибал берет Диммонда лицом к лицу, Энтони может увидеть отражение в расширенных зрачках Лектера, отражение, которое еще больше распаляет зарождающийся в нем ужас перед человеком напротив — в его глазах он видит застывший образ того мужчины из заголовков газет; кажется, где-то в США Лектер покушался на жизнь этого человека.       Уилл достигает своего пика, когда резкая вспышка света и мелькающие в глазах звезды сменяют собой черную пелену — Ганнибал математически рассчитал максимум того времени, что он может душить Уилла, рассчитал так точно, чтобы вырвать его из рук неминуемой смерти и подарить небывалое наслаждение. Теперь шея Грэма освобождена от плена Лектера, кровь снова наполняется кислородом. — Я думал... — Грэм жадно хватает воздух иссохшими губами, слишком ослабленным опадая на окропленный спермой стол, — ты не остановишься… — Ты надеялся на это, — Лектер покидает многострадальное тело Уилла, отступает назад и позволяет тому сползти на пол.       Ганнибалу не приходится повсюду разыскивать предметы своего гардероба — лишь привести в порядок брюки, застегнув ширинку, и разгладить пару неровностей на рубашке.       Лектер знает — теперь он должен быть настолько холоден по отношению к Уиллу, насколько это позволяет его натура. Он не имеет права дать шанс своей любви выйти наружу, показать ее Уиллу, ведь иначе он должен будет забрать его жизнь, присвоить себе и продолжать свое существование в этом мире без такой дорогой ему души. С Уиллом или без него — теперь он не сможет жить так, как раньше.       Спальню оглушает хруст шейных позвонков — бездыханный Диммонд, чья грудь вздымалась от нечеловеческого экстаза секунду назад, теперь смирно покоится в одном положении. Его разум, казалось, почти успел среагировать на устрашающее движение Лектера: когда его ладони резко обхватили голову Энтони, когда сократились все мышцы его рук и спины, дабы быстро и почти безболезненно лишить Диммонда жизни.       Ту боль, ту чистоту и величие смерти, которое Ганнибал хотел, но не мог подарить Уиллу Грэму, он мог и хотел дать Энтони Диммонду. Части его тела он использует по назначению.       Взгляд Ганнибала устремлен в окно, за которым вырастают живописные виды флорентийской архитектуры. Он прожил восемь месяцев в отрешенном ожидании — проживет и еще столько, сколько потребуется, чтобы Уилл наконец нашел его: не в Штатах, не в Литве, а здесь, в месте, которое в свое время было создано для того, чтобы однажды Лектер смог бежать сюда вместе с Уиллом. — И что теперь? — Грэмм продолжает оставаться на полу, поджав затекшие ноги к животу и смотря куда-то в сторону. Его всегда выразительный и чувственный взгляд вдруг становится стеклянным и безжизненным.       Ганнибал, проверяя запонки на своих манжетах, наконец решается посмотреть на Уилла: еще более измотанного, более удрученного, разбитого и словно теперь до конца разгаданного. Лектер понимает: Грэм не собирается бежать с ним во Флоренцию, он приведет агента Кроуфорда раньше назначенного времени — ужин еще не будет готов — придется применять силу, придется показать Уиллу, как сильно он будет расстроен оттого, что проведет ближайшее время в одиночестве, деля свою Палатинскую капеллу с Диммондами и Беделиями, но не с ним.       Задавая свой вопрос, Уилл уже знал, что не получит на него ответ, ведь события предстоящего вечера уже были ему известны. Поэтому Ганнибал удостоил его лишь одним своим взглядом, в коем промелькнуло некое сожаление о том, чему только следовало случиться. Надев сверху клетчатый пиджак цвета благородного ореха, что был в одном комплекте с брюками, Лектер медленно и почти беззвучно выходит из своего кабинета, закрывая за собой дверь.

***

Флоренция. Галерея Уффици. Скамья перед картиной Боттичелли «Весна».

      Акустика обширного зала позволяет звуку трения грифеля о бумагу разноситься повсюду. Ганнибал старательно, но в тоже время непринужденно, срисовывает свою излюбленную часть знаменитого творения итальянского классика: он вычленяет две фигуры, расположенные справа, у самого края полотна — это чудесная нифма Хлорида и преследующий ее Зефир, бог свободного ветра. Возможно, это произошло случайно, но Зефир в исполнении Лектера был слишком схож с Уиллом Грэмом.       Разливающиеся по залу звуки размеренных шагов привносят разнообразие. Ганнибал откладывает карандаш в сторону. Он знает — за его спиной стоит Уилл, которого он так долго ждал. — Ты не поверишь, но сегодня я тебе особенно рад, — Лектер первым вносит ясность в происходящее после того, как Грэм садится рядом с ним. — Не поверишь, но я тоже тебе рад, — Уилл впервые улыбается, смотря Ганнибалу в лицо, улыбается не только своей выстраданной улыбкой, но и уставшими глазами. — Я все искал тебя там, где тебя давно не было. Я хотел тебя понять прежде, чем снова увидеть, чтобы смотреть на тебя… непредвзято.       Лектер некоторое время обдумывает услышанное, переводит взгляд на работу Боттичелли, позволяет векам прикрыть глаза и также страдальчески улыбается. Он так долго ждал. — Где пролегает грань между прошлым и будущим? — Для меня? В момент встречи с тобой.