Yume no maboroshi

      Тихие звуки из детской сквозь тонкую бумажную перегородку едва слышны в перерывах между свистящим храпом, но женщина просыпается, чутко прислушиваясь. Осторожно, чтобы не потревожить мужа, встаёт, накидывает на плечи шерстяной платок и бесшумно скользит в соседнюю комнату. Так и есть: Ацу опять плачет, рискуя разбудить отца и вызвать его гнев.       — Тише, тише, мой маленький, что опять случилось? — шепчет она, садится на краешек футона и прижимает к себе взлохмаченную голову сына. Машинально приглаживает короткие вихры, пытаясь понять невнятную речь полусонного Ацуши.       — Сон… плохой, гадкий… я не хочу такие смотреть… мне страшно… мама… можно я не буду спать?       — Ну, вот ещё, что за глупости? Ночью надо спать, ты и сам знаешь, не маленький уже. Давай, расскажи его — и тогда ничего плохого не случится.       Мальчик всхлипывает, обнимая мать за талию и прижимаясь щекой к её бедру.       — Ано… это было какое-то место… странное… там очень светло, а вокруг — очень темно. И я… я там стоял голый… а они… а они смотрели!       — Тише, что ты кричишь, всех разбудишь сейчас! — женщина торопливо зажимает сыну рот, пока он снова давится рыданиями. Кинув взгляд в сторону соседнего футона, понимает, что старший уже не спит и явно прислушивается к разговору. — Это не страшный сон, не надо бояться. Медосмотр ты прошёл нормально, теперь будешь учиться в школе, как твой ани… а больше тебя никто осматривать не будет, не волнуйся. К тому же…       Храп за стенкой вдруг обрывается, и все замирают в ожидании неизбежного окрика или ругани… но Сакураи-старший через полминуты снова засыпает. Ацуши не хочет расцеплять руки, он полулежит на коленях матери, вдыхая её знакомый запах, пытается сделать вид, что тоже уснул, чтобы она хоть немножко ещё посидела с ним рядом, гоня ночные страхи и переживания из-за дурного сна… Но она укладывает его на постель, плотно укутывает одеялом по самый подбородок, крепко удерживая за плечи… наклоняется ниже и мягко целует в висок.       — Мама! — торопливым шёпотом останавливает он её, ощущая на губах упавшую прядь волос. — Мам, а этот сон точно не сбудется? Никто не будет больше на меня… так… смотреть?       — Глупенький… кому ты ещё нужен, кроме меня… спи.       — Он опять пялится на тебя, Хисаши-сэмпай! Гляди сам!       Длинная перемена скоро закончится, бенто пуст, голова тоже… Ацуши сидит за партой, остановив задумчивый взгляд на однокласснике, не замечая, что его самого уже запалил один из кохаев.       — Ну и пусть смотрит. Мне-то что, — Имаи чуть растягивает слова, подражая взрослым, презрительно щурится… но через минуту снова резко оборачивается и встречает всё тот же гипнотизирующий взгляд с задней парты. — Эй, ты! Чего уставился, как на вывеску?       Сакураи вздрагивает и молча отводит глаза. Лучше уж промолчать — меньше шансов нарваться на взбучку. Но боги сегодня явно не благоволят ему: двое подходят ближе, а их ухмылки не предвещают вежливого разговора. Оба парня не высоки ростом, но смотрят сверху вниз на сидящего сокурсника.       — Я задал вопрос. И не услышал ответа, Сакураи-кун, — с угрожающей медлительностью начинает старший. — Мне повторить?       Ацу дёргает головой, отказываясь, а в памяти опять всплывает слишком яркая картинка: они катаются по полу, сцепившись, как дикие звери, связавшись в один узел из рук и ног — не разобрать, трое, четверо… или больше…       — Опять язык проглотил, что ли? — Хисаши протягивает руку, намереваясь ткнуть побольнее пальцем в шею, чтобы заставить этого тихоню среагировать, но Ацуши резко встаёт и отшатывается к окну.       — Не надо, пожалуйста, я не хотел вас обидеть, Имаи-сэмпай… я просто задумался и смотрел…       Голос юноши дрожит, хотя ему кажется, что он говорит спокойно и серьёзно, на равных. Теперь он смотрит на потенциальных обидчиков чуть сверху, но всё равно боится того, что может произойти.       — Да ты же всю перемену на него смотрел! — возмущается Хигучи, и только присутствие сэмпая мешает ему ударить наглеца первым.       — Я не нарочно! — Сакураи решается на последнюю попытку объяснить. — Я видел сон… там были вы двое и твой приятель, Хошино…       Две пары тёмных глаз буравят его лицо, Ацуши чувствует, как начинает пульсировать не до конца зажившая разбитая губа. Если он скажет правду… сон может сбыться прямо сейчас.       — Мы…       «Дрались, сцепившись клубком», — нельзя, нельзя это сказать, нужно срочно придумать что-то убедительное, хорошее.       — Мы были друзьями… и обнимались, как братья… ано… и я подумал… ты ведь вовсе не такой злой, каким хочешь казаться, Имаи-сэмпай…       Удар. Ещё один удар сердца. А после третьего рядом начинает ржать Ютака, который не смог больше смотреть на это невероятное выражение на лице своего друга Хисаши. Легко увернувшись от тычка в бок, он удирает из класса, и уже из коридора слышится его звонкий голос:       — Хидэ-кууун! Ахаха, Хидэ-кун!       А потом его заглушает звонок на урок, и в класс вваливаются сокурсники, гомоня и рассаживаясь по своим местам.       — Ещё поговорим, Сакураи-кун, — хмурит брови Имаи, но в его голосе недостаточно злости. В нём теперь, скорее, удивление и любопытство…       Очнувшись от воспоминаний, Ацу выкатывается из-под днища очередного авто, поднимается с лежака на колёсиках, сделанных из старых подшипников. Достаёт из кармана робы тряпицу, вытирает пальцы, измазанные в машинном масле и грязи. Если бы дело было днём, когда вокруг полно других механиков, его давно бы уже обсмеяли и отчитали за нерасторопность в работе, но сейчас была глубокая ночь, а его напарник по смене мирно дрых в подсобке, поскольку заказов было мало.       Прикрыв на минуту глаза, Сакураи снова вспоминает лицо Хисаши в тот момент: непередаваемое сочетание удивления, недоверия, остатков агрессии, удовольствия от приятных слов в свой адрес — и отчаянные попытки не рассмеяться вслед за Ютой, сохранить невозмутимое и строгое лицо. Улыбка чуть растягивает обветренные губы юноши — с тех пор они с ребятами в самом деле сдружились, даже организовали группу, хотя всё это было так несерьёзно.       Мысли Ацуши текут вяло, сознание слегка мутится от небольшой дозы алкоголя, хочется спать, но он точно знает, что уснуть не получится, поэтому шарит в карманах, чтобы достать пачку. И не сразу вспоминает, что сигареты у него закончились. Попросить у напарника? Ох, лучше его не будить сейчас. Значит, придётся тащиться в ближайшую точку «24 часа» за куревом.       Чернота ночи веет ещё тёплым ветерком в лицо, гоня знакомые тревожные запахи с рисовых полей, раскинувшихся за железной дорогой, которая добавляет в этот пряный коктейль горечь мазута и остроту железной окалины. По небу неторопливо бегут рваные тонкие облака, порой закрывая мелкие звёзды и стареющую луну. Когда эта совсем истает, как ломтик льда в стакане с горьким виски, то народится другая — самая яркая в году… а там, глядишь, Хиса-кун приедет из Столицы праздновать свой день рождения. Опять, наверное, будет уговаривать поехать с ними туда, жить в Токио, пробиваться дальше.       Сакураи почти согласился ещё в прошлый раз, но так и не смог заставить себя купить билет на поезд. Билет в неизвестность. И только сейчас в его тяжёлую голову закрадывается мысль о том, что любая неизвестность, пожалуй, лучше вот этой каждодневной рутины, этой привычной возни лягушек в болоте…       — Когда ты в последний раз рисовал, Ацу-кун? Это Хидэхико. Он опять на время высветлил волосы и теперь, смыв с них лак после выступления в местном клубе, сохнет в соседнем кресле, повесив влажное полотенце на шею. Такой забавный, непривычный из-за желтоватых патлов, которые только что торчали вверх, как пучок засохшей осоки, а теперь свисают мокрыми сосульками возле ушей. Не глядя достаёт из кармана рубашки свои нелепые очки, цепляет их на нос и снова смотрит на ударника. Ацуши пожимает плечами и пробует уйти от ответа.       — Это так важно?       На самом деле, он уже не помнит, когда брался за карандаш или краски. Все события двух-трёх прошлых лет кажутся размытыми пятнами сумбурного сна, какие часто снятся перед пробуждением. Рутина школы, суета перед экзаменами, страхи и тяжёлая адаптация на работе, алкоголь, смерть отца, редкие репетиции, липкий холодный пот первых выступлений на публике…       — Мне нравились твои работы, которые я видел на выставке, — прямолинейно говорит Хошино, медленными движениями растирая уставшие от гитары пальцы. — Я хотел подарить тебе на о-ханами набор кистей для рисования тушью… или карандашей Фабер-Кастелл… но теперь уже не уверен, что они принесут тебе радость или удовольствие.       Сакураи чувствует, как от смущения заломило виски, и жгучий стыд, порождённый стеснительностью, поднимается в нём удушающей волной. Такое было… такое уже было с ним однажды… давно, во сне, когда он стоял голым на ярко освещённой сцене, а безликая толпа пожирала его глазами из темноты. Вспомнив это, Ацу слегка бледнеет, торопливо опрокидывает в себя последний глоток вина и резко встаёт.       — Ты прав, Хидэ-кун, мне нынче как-то не до эскизов на пленэре. Работа, репетиции, домашние дела, — он старается не смотреть на ритм-гитариста, подозревая, что тот, как обычно, видит его насквозь. — Лучше подари бутылку чего-нибудь крепкого — вот что принесёт мне радость и удовольствие.       Отойдя к окну, он прижимается лбом к холодному стеклу и надеется, что сейчас вернётся Юта-кун, отвлечёт этого гитариллу разговорами о футболе или девицах… но тот всё не возвращается, и на плечи и без того ссутулившегося юноши падают справедливые слова упрёка.       — Ты и так слишком много пьёшь, А-тян. Не жди, что я стану потакать этой твоей слабости. Ты — мой друг, и я не могу спокойно смотреть на то, как ты гробишь себя, загоняя в депрессию… или как там это называется. Я подумал, что рисование, например, помогло бы тебе справиться с этим, как-то отвлечься от рутины. Ты считаешь, я не прав?       В комнатке, отведённой под гримёрку, повисает долгая пауза. Ударник всё ищет и не может найти в своей хмельной голове нужных слов — такая забота со стороны всегда сдержанного Хошино ставит его в тупик своей неожиданностью и искренностью. Отвернувшись от окна, Ацуши прислоняется к стеклу ноющим затылком, полуприкрыв глаза, смотрит на руки гитариста, бывшего когда-то вратарём в школьной команде… и думает о том, чтобы попробовать зарисовать их — эти широкие ладони, окрепшие запястья, красивые пальцы с коротко обрезанными ногтями…       — Спасибо, Хидэ-тян, — хрипловатым голосом произносит он, наконец. — За заботу… но рисование больше не может отвлечь меня от… от этой нудной и серой жизни. Наверное, я слишком сильно увяз в ней… и мне уже не выбраться.       Они больше не поднимали эту тему, но сейчас, глядя в светлеющее по восточному краю небо, Сакураи приходит к неутешительному выводу: ещё немного, и его накроет таким же беспросветным отчаяньем и тоской, какая сгубила его отца, буквально утопив в алкоголе.       Ближайший магазинчик «24 часа» есть на заправочной станции, огни которой манят сонных дальнобойщиков и редких путешественников, предпочитающих кататься по ночам, покуда дороги свободны. Ацуши заранее готовится к короткому диалогу с продавцом — высокой блондинкой, дочерью каких-то русских эмигрантов, перед которой он каждый раз немеет и едва может поднять взгляд от своих сцепленных рук. Эта болезненная робость преследует его в общении с девушками, особенно с такими красивыми и необычными, как она, и, не смотря на подколы и шуточные советы друзей, он ничего не может с этим поделать.       Но сегодня ему неожиданно везёт — работает другой продавец, парень, на пару лет старше Сакураи, так что, разжившись блоком любимых сигарет, Ацу быстро шагает в сторону работы, надеясь, что напарник не заметит его отсутствия.       Остаток ночи проходит спокойно, юноша отчитывается перед дневной сменой и устало бредёт к своему дому, чтобы запереться в своей спальне и, не завтракая, уснуть тяжёлым, беспокойным сном.       Первое, что бросается в глаза — ужасающий бардак в комнате. Полускатанный футон завален одеждой, рядом громоздится стопка книг и журналов, чашки — на полу и на полках вдоль стен, пустые бутылки повсюду, среди подушек для сидения… Взгляду не на чем остановится, пока не возвращаются двое музыкантов, провожавшие своих приятелей до остановки.       — Уфф, надо бы, всё же, прибраться, Хиса-кун, — недовольно ворчит Хошино, морща нос и поспешно открывая окно, затянутое слегка дырявой москитной сеткой.       — Угу, — из пакета извлекаются коробки с роллами и журнал о гитарах, который едва не унёс с собой один из гостей. Пустые бутылки собираются со всей комнаты, позвякивая, упихиваются в протестующе шуршащий пакет — сперва донышками вниз, а потом и донышками вверх, чтоб покомпактнее. — Сойдёт для начала? — хмыкает лид-гитарист, осторожно поднимая тяжёлую ношу с пола. — Тогда продолжай прибираться, я сейчас.       Начинающий кулинар дёргает уголком рта и принимается за уборку того, что знает, куда распихать. К приходу Имаи под ногами видно пол, дзабутоны сложены стопкой в одном углу, шмотки втиснуты в маленький стенной шкаф, чашки выстроились на одной полке, а футон закатан полностью и уже занят читающим журнал Хидэ. Хозяин этого бывшего бедлама бесцеремонно сдвигает его на край, плюхнувшись рядом на мягкий валик матраса, прислоняется спиной к стене.       — Ну, что ты там хотел сказать наедине? Говори.       Ритм-гитарист откладывает журнал в стопку похожих, поворачивает голову, чтобы посмотреть на коллегу и друга.       — Нельзя больше ждать, — довольно жёстко говорит он, и на его скулах мелькают желваки. — Его нужно вытаскивать из этого болота, иначе сам он никогда из него не выберется. И будет, как его отец-пропойца. Ты старше, ты можешь повлиять на него. Он очень уважает тебя, Хисаши-сэмпай.       — Ано, — Имаи не переспрашивает, он знает, о ком речь. Но готового ответа у него нет, и он тянется за сигаретой. Неспешно раскуривает, обнимая фильтр пухлыми губами, глядит в потолок так, будто бы ищет на нём готовый сценарий действий по спасению заблудшей в винных туманах души.       — Ано? — передразнивает его Хидэхико, устав ждать. Протягивает руку, спокойно вынимает изо рта коллеги тлеющую сигарету, делает затяжку сам и выдыхает длинную струю дыма. — Поговори с ним в этот раз серьёзно. Скажи: насчёт жилья пусть не беспокоится, я найду. А не найду, так потеснюсь сам — у меня комнатка побольше твоей, поместимся. И с работой поможем. Чтобы он понял — мы не бросим его тут барахтаться одного. Скажешь, Хиса-кун? — Скажу, Хидэ-кун. Не переживай ты так, — забрав свою сигарету из крепких пальцев Хошино, старший невольно сравнивает его руку со своей, вздыхает. — Иди к себе, тебе же рано вставать.       Проснувшись ближе к вечеру, Сакураи долго лежит, глядя в потолок, пытаясь поймать за хвост ускользающий сон. Кажется, там были Хидэ и Хиса, но о чём они говорили? Что-то очень важное, — что?.. Покуда полусонный разум собирает сюжет воедино, тот тает и рвётся клочьями, будто утренний туман в рассветный час — вот, только что Ацуши помнил каждый кадр, а вот уже осталось их с десяток. В итоге, самым ярким моментом сна оказались крепкие пальцы Хошино, почти коснувшиеся чувственных губ Имаи.       Всю дорогу до дома гитариста А-тян старается найти разумное объяснение этому, но раз за разом приходит в тупик. Потому что не может допустить у своих друзей наличие этой склонности.       — Привет, Хиса-кун, с днём рождения! — ударник протягивает ему пакет с бутылкой хорошего бухла, потому что не смог придумать ничего более оригинального.       — И тебе прривет, Ацу-кун, проходи, раз пришёл. Оччень ррад тебя видеть.       Имаи уже изрядно захмелевши, но пока ещё вполне твёрдо держится на ногах, хлопает Сакураи по плечу, приглашая в свою комнату, опять превращённую на сегодня в притон разномастных рокеров. Скинув обувь в общую кучу у порога, гость заходит вслед за хозяином в прокуренную комнату, будто спускается в жерло дымящего вулкана, обводит присутствующих смущённым взглядом, кланяется и поспешно забивается в дальний от входа угол, зажав в руке невесть откуда взявшийся стакан с вином. То, что нужно — опрокинув в себя первую порцию, Ацуши ощущает, как становится легче дышать, несмотря на натуральный чад вокруг.       Размытые незнакомые лица вдруг оказываются вполне знакомыми: рядом сидит Тору-сэмпай, на той стороне комнаты — его братец, развлекающий бывших одноклассников рассказами о своей развесёлой жизни в Столице… А вон сидит тот самый парень, что когда-то шутки ради разбил ему лицо, показывая «классный приёмчик из кино». Конечно, времени с тех пор прошло много, и сейчас, наверное, никто не стане так «шутить» в присутствии Хисаши… но Сакураи становится не по себе, он берёт початую бутылку коньяка и не останавливается, пока не опустошает её маленькими глотками. Страх немного отступает, и он может прислушиваться к тому, что говорят рядом, хотя в общем шуме это и сложно.       Старший Хигучи жалуется на невезение, на то, что в его группе пошёл разлад, что нет лидера, который взял бы на себя принятие важных решений. Ацу не участвует в разговоре, хотя на языке его вертится вопрос: «А ты сам? Ты же взрослый уже, почему не можешь быть лидером своей же группы?»       Сэмпай вдруг оборачивается и хлопает его по вытянутой ноге.       — Что молчишь, Ацуши-кун? Невесело тебе тут, да? — и пока юноша смущённо улыбается, краснея, Ягами уже обращается к своим собеседникам: — До чего же упёртый парень, этот Сакураи, я ведь думал, что он никогда не научится нормально стучать. А поди ж ты — научился, даже выступает с Хисой. Молодцом.       Ещё пара хлопков по колену — и об Ацу снова забывают, чему он несказанно рад. Переведя дух и немного успокоившись, он дотягивается до бутылки креплёного вина и продолжает свой праздник так, как привык.       Из окна рамэнной видна знакомая до последнего булыжника улочка, и люди вокруг тоже знакомы до последнего прыща… но внезапно реальность меняется, снаружи мелькает высокая блондинка, и сердце ёкает — та самая!.. А, нет, это же Хошино приехал, просто волосы опять светлые. Заходит, притягивая к себе неодобрительные взгляды работяг, садится напротив, дружески кивнув Ацуши, молчит, вежливо ожидая, покуда старший доест. Сакураи торопливо закидывает в себя лапшу, глотает жиденький чай и спешит покинуть забегаловку, чтобы спокойно пообщаться с другом в парке возле храма. Но разговор не клеится: стоит ударнику заговорить о чём-то, мысли ускользают, фразы обрываются, в груди горячо и тесно, и опять ломит виски… потому что Хидэ тоже молчит, только смотрит этими своими внимательными глазами, всё понимающими, и оттого жестокими.       — Не смотри… не смотри на меня так… не надо, — губы Ацуши беззвучно шевелятся, он пытается закурить, ломает три спички, мнёт сигарету, и она рассыпается в его дрожащих пальцах…       — Ано? Аттян, ты уснул, что ли? — знакомый голос вырывает его из забытья. Имаи уже, оказывается, выпроводил всех гостей, а он, Ацу, остался дрыхнуть в тёмном углу, никем не замеченный. — Это хорошо, что ты остался. Я хотел поговорить с тобой… что?       Гитарист неловко садится на пол и наклоняется ниже к полулежащему у стены согруппнику, зажав тлеющую сигарету в уголке губ, пытается расслышать, что там бормочет его ударник. Распахнув глаза, Сакураи смотрит, как загипнотизированный, на эти полные губы, обычно упрямо сжатые, а сейчас оказавшиеся так близко… протягивает руку, как во сне, бережно сжимает фильтр сигареты, едва ощутимо коснувшись горячих губ кончиками пальцев… затягивается горьким дымом… и только тогда понимает, что сделал. По расширившимся зрачкам Хисаши. По его нахмуренным бровям, неудержимо ползущим вверх. По его кривой ухмылке. Ацуши помнит это выражение лица и знает, что за ним может последовать оплеуха.       Но Имаи не оправдывает его ожиданий.       — Ну ты и нализался, Аттян. Давай-ка, подымайся, пьянь подзаборная, надо тебя проветрить сперва.       Хватает ударника за запястья своими жёсткими пальцами, рывком усаживает, а потом пытается поднять с пола так, чтобы при этом не упасть самому… и смеётся.       — Видел бы это Хошино — он бы и здороваться не стал с нами, не то, что свою комнату предлагать…       Глядя в чёрное окно ночного токийского поезда, Ацуши снова улыбается, вспоминая тот вечер. Сам разговор был словно во сне, но решение о переезде в Столицу было принято, пока они с Хисой ржали над тупым анекдотом про басистов… точнее, пытаясь вспомнить этот самый анекдот и попутно сочиняя свой собственный. В итоге решили, что Ютака не подходит на роль четырёхпальцевого мужика с четырёхструнной гитарой, зато у него потрясное чувство ритма и юмора. И уж он бы сочинил анекдот про басистов гораздо смешнее.       И вот теперь, безжалостно оборвав все старые связи, кроме семейных, Сакураи едет навстречу той самой неизвестности, которой так боялся совсем недавно. Впрочем, неизвестность была немного разбавлена обещанием друзей помочь с жильём и работой на первое время, так что страх слегка поуменьшился. Над оставшейся позади Гуммой всё ещё висит огромная туча, заливая дождём холмы и луга вместе с крошечной Фудзиокой, а здесь уже небо чистое, снова видны звёзды и луна, со скоростью экспресса несущаяся к Токио, оставаясь на месте. Ацу думает, что это хороший знак. Он всюду ищет для себя подсказки, чтобы понять, правильно ли поступает, чтобы успокоить ноющую совесть. Матушка ведь сама отпустила его в Столицу, разрешила уехать, видя, как её непутёвый младший сын становится всё больше похож на такого же непутёвого мужа.       Но в глазах матери Ацуши видит всё так же ясно, как в детстве: «Кому ты ещё нужен, кроме меня…»