Yume no maboroshi

      Ему нравится звук металлических метёлок о тарелки и барабанные мембраны. Он много тренировался, старательно запоминая рекомендации Тору-сэмпая, вслушиваясь в своё чувство ритма, и сейчас уже почти не лажает — даже на коротких живых выступлениях перед довольно большой аудиторией. Сидя в студии один на один с ударной установкой, он слушает шелест этих необычных для него приспособлений, вертя ими так и сяк, прикрыв глаза, пробует разные сочетания разнокалиберных барабанов. И в какой-то момент отчётливо слышит в этих звуках имя. Как будто кто-то позвал шипящим голосом: «Ххи-сссаа-шшшии». Ударник даже открывает глаза, чтобы убедиться, что в маленькой студии он один, и никто больше не мог тут спрятаться. Тогда он повторяет движения рук и улыбается — очень похоже, хотя, конечно, человек не сможет так произнести.       Заинтересовавшись эффектом, Ацуши уже вполне осознанно пробует подобрать сочетание звуков для других согруппников… но получается только «Ххоо-шшшии» и «цу-шшии». Наконец, утомившись этим экспериментом, он вешает метёлочки на специальный крючок под одной из тарелок установки, поднимается, чтобы немного размяться, поджидая остальных.       Его собственные шаги отзываются лёгким эхом, Ацу оборачивается к двери, но никого ещё нет. И тогда он берёт со стола листок с парой текстов к новым песням, которые они недавно репетировали тут. Простая мелодия сама вливается в уши — ещё бы, они столько раз её играли за последние три дня. Голос, сперва ещё хрипловатый и неуверенный, к концу песни становится чище, заполняя собой небольшое помещение, ноты звучат яснее, повторяя придуманную лид-гитаристом мелодию.       Но шаги снаружи моментально обрывают этот незапланированный концерт а-капелла.       Темно и страшно вокруг. Впереди виднеется пятно яркого света — то самое, что когда-то так пугало, а теперь манит всё сильнее. Манит, как что-то запретное, как страшная сказка, которую рассказывают бабушки своим внукам… и Ацу делает несколько неуверенных шагов туда. Вдруг путь ему преграждает огромная чёрная змея со слепыми провалами глазниц, она чуть слышно шипит, предостерегая — мол, не ходи туда. Сакураи помимо воли пытается пройти дальше, его подталкивает любопытство, но змея нападает, обвиваясь вокруг худощавого тела юноши, словно индийский питон. Ацуши пытается вырваться, но каждое его движение вызывает лишь очередное сжатие змеиных колец. Он задыхается и слабеет, жалобно поскуливая:       — Мама… мама…       … и просыпается. Всё тело сковано знакомыми спазмами, рваное дыхание вырывается сквозь пересохшие губы… он закусывает их, пытаясь унять накатившее возбуждение — тем более неуместное, что на соседнем футоне спит Хошино, разделивший с ним свою комнатку на съёмной хате. Мысль о гитаристе только ухудшает ситуацию, возбуждение вспыхивает с утроенной силой, лишая разума и воли, Сакураи накрывает голову одеялом, кусая угол, чтобы заглушить стоны, привычными движениями сбрасывает напряжение, едва не плача от затопившего душу и тело облегчения… и снова проваливается в сон.       Вернувшись поздно вечером с очередной тяжёлой и бессмысленной подработки, на которую согласился только затем, чтобы не умереть с голоду, Ацуши неожиданно видит комнате Хисаши-куна, сидящего рядом с ритм-гитаристом на скатанном в рулон футоне. В памяти тут же вспыхивает обрывок сна, о котором он почти забыл. Бумажный пакет с едой падает из ослабевших пальцев… и хорошо, что сегодня в нём нет бутылки — разбилась бы.       — Э… п-ривет, ребята, — выдавливает он из себя и в следующую секунду только замечает, что на сей раз они курят каждый свою сигарету.       — Хай-хай, — вразнобой отзываются те, не торопясь помогать неуклюжему Сакураи собирать рассыпавшиеся упаковки с быстросупом. Что-то не так, юноша явственно ощущает, как вдоль позвоночника прокатывается волна озноба, зябко передёргивает плечами, стянув с себя куртку и оставшись в рубашке и джинсах. Согруппники не улыбаются, их интонации, а ещё больше — взгляды заставляют Ацу вспомнить недавнюю школьную жизнь. Он даже на свою скатку сесть боится сейчас, инстинктивно обхватывает себя руками за плечи и тихо спрашивает:       — Что-то случилось?       — Это мы тебя хотели спросить, Ацу-кун. Дверь-то закрой, — холодно и как-то отстранённо произносит старший. Сейчас ему уже не нужно подражать взрослым — его голос сам обрёл нужное звучание и ритм.       Сакураи повинуется молча — он уже привык подчиняться тому, кого про себя называет лидером группы, но в его движениях чувствуется обречённость. Он начинает догадываться, о чём пойдёт разговор. И оказывается прав.       — Ютака сказал, что ты приходил к его брату на той неделе. Чтобы попроситься на место вокалиста в его группе. Это так?       Глаза Имаи сейчас опять похожи на два зубоврачебных сверла — вонзаются в самую душу, причиняя нестерпимую боль. Хидэхико же молчит, глядя куда-то мимо, только желваки на скулах порой выдают его эмоции. Ацуши переводит взгляд с одного на другого… потом опускает руки и словно бы оплывает, садясь на свои пятки — таким гибким и безвольным получается это движение.       — Да, я ходил к Тору-сэмпаи, — прикрыв глаза, безразличным тоном отвечает он, сжимая пальцами колени. — И он меня послал. Я ему не нужен, — Сакураи дёргает головой, откидывая с лица отросшие волосы, прямо смотрит на обоих гитаристов. — И вам я тоже не нужен — такой… нет. Вам нужен нормальный барабанщик, например, такой как он. Потому что я никогда не стану даже вполовину так хорош, как он. И ещё потому что я… я хочу петь.       Слова разбиваются хрустальным фужером об пол, взрывая тишину тысячей осколков, друзья заговаривают одновременно:       — Что?! Ты? Петь?!       — Я же тебе говорил! — не выдерживает Хошино, отшвырнув в сторону потухший окурок. — Я говорил: с ним что-то происходит!       — Ты-то чего на меня орёшь? — слегка офигевает Хиса, и младший смущённо опускает взгляд.       — Извини, Хисаши-сэмпай.       — Да, я помню, что ты мне говорил, но это же не повод допрашивать его с пристрастием. Мало ли, что тебе могло показаться…       Они говорят о нём так, будто бы Ацуши уже тут нет, и он толкует это по-своему.       — Хошино-сан, мне сейчас собирать вещи… или позволите задержаться до утра?       Две пары глаз без лишних слов примораживают его к месту, потом Хиса медленно поднимается на ноги, воздвигаясь над сидящими, закуривает новую.       — Значит так, — задрав голову кверху, он выпускает в потолок густую струю дыма и начинает неспешно вышагивать по небольшой комнатке, изображая из себя прокурора из какого-то американского фильма. — В свете открывшихся обстоятельств и в отсутствии прочих заинтересованных сторон, на мои хрупкие плечи ложится ответственность за принятие столь важного решения, как выбор вокалиста и ударника на новый сезон…       — Чего там выбирать-то, — бурчит себе под нос Хидэ, но Имаи нравится эта роль. Актёрская жилка не даёт ему жить спокойно, проявляясь, порой, в самых неожиданных ситуациях.       — Возражение отклоняется. Сегодня я впервые узнал две удивительные вещи. Во-первых, наш ритм-гитарист умеет повышать на старших голос. Но! Этого мало: как оказалось, у нашего скромняги-ударника есть амбиции. Да такие, ради которых он был готов бросить свою группу и податься к чужим людям. Сам! Без пинков и уговоров. Это же уму не постижимо, Аттян! — Хисаши вдруг наклоняется, сгребает в горсть волосы оторопевшего Сакураи и запрокидывает его лицо к себе, стараясь, правда, не причинить боли. — Скажи мне, Ацу-кун, что с тобой? Ответь мне правдиво, не раздумывая.       Юноша, сидящий на полу, чувствует себя попавшим в ловушку, он дышит с трудом и не очень-то понимает, о чём там вещает таким сухим тоном лидер их группы. Глядя в пол, краем глаза он может видеть лишь носки и брючины старшего и хочет просто сгореть от стыда, провалиться на этом самом месте и больше никогда не мечтать о страшной и запретной сцене. Но тут в его волосы вплетаются прохладные пальцы, заставляя поднять голову и взглянуть суровой правде в глаза.       — Я… хочу… петь, — выдыхает он, с трудом удерживаясь, чтобы не зажмуриться от внезапного сладостного ощущения внизу живота, который сводит знакомой судорогой — ещё более неуместной, чем даже в прошлый раз. Скулы опаляет печным жаром, когда Ацуши видит в глазах Имаи лёгкую насмешку и понимание. Тот кивает своим мыслям и отпускает волосы парня.       — Что скажет защита? — короткий взгляд в сторону младшего гитариста.       — Дайте ему шанс, ваша честь! — со слабой улыбкой отвечает Хидэхико, с некоторым облегчением включаясь в игру лидера группы. — У стороны защиты есть основания полагать, что это может сработать.       — Слыхал, А-тян? — с ехидной улыбочкой цедит Хиса, сжав зубами полупотухшую сигарету. — Если бы не он, я бы вообще с тобой разговаривать не стал. Дезертир хренов.       Видно, что Имаи всё ещё сердит, но уже начинает выстраивать у себя в голове очередной токугавский план по покорению Островов силами нового отряда: в том, что Юта сумеет уговорить своего ани, он не сомневается. Хошино пользуется паузой в пламенных речах старшего, чтобы притянуть к себе виновника столь глобальных перемен в жизни группы, усаживает Сакураи рядом с собой, на валик футона, протягивает ему открытую пачку своих сигарет, терпеливо ждёт, пока он возьмёт одну трясущимися руками, щёлкает зажигалкой… и осторожно приобнимает за плечи.       — Аттян… тебе надо было сразу поговорить с Хисаши… ну, сказал бы мне или Ютаке… это было бы честнее, чем вот так решать за нас — нужен ты нам или нет.       — Вот именно, — Хиса бесцеремонно сдвигает их обоих, садясь по другую сторону от ударника… или уже бывшего ударника? — Ты даже не подумал о том, с кем же я буду квасить по выходным!       Ацуши сидит между ними, зажмурившись, чтобы удержать невольные слёзы, дышит через нос… и чувствует себя самым счастливым человеком на свете…       — Не вставай на люк, Хиса-тян! Это опасно!       — В газете недавно писали, что не во всех районах Токио канализационные работы проводятся в должном объёме.       — Рискуешь, Хисаши-кун.       — Да ну вас, в самом деле, это просто крышка люка, по ней машины могут ездить! — Имаи начинает из вредности прыгать на рельефной поверхности, доказывая, что ничего страшного тут нет… и мгновенно проваливается.       Ацуши только и может, что испуганно ахнуть, остальные трое с невнятными матюгами бросаются к злополучному люку. И замирают, глядя вниз. Первым отводит глаза Ютака, утыкается лбом в плечо своего брата. Хошино молча снимает очки и начинает машинально протирать стёкла подолом футболки, невидящим взглядом обводя стены домов вокруг. Толл так и стоит на краю. Сакураи не может оставаться в стороне, подходит на ватных ногах к яме, у которой оказываются неровные земляные стенки, долго смотрит на сидящего на дне лидера. Он похож на арестанта — руки и ноги закованы в деревянные колодки, лицо изжелта-бледное, волос просто нет, бритый череп выглядит сизым и ужасным.       Глаза Ацу распахиваются шире, он обводит друзей полубезумным взглядом… и кричит:       — Он живой! Живой ведь! Чего вы стоите, помогите его вытащить! Его надо вытащить!       Ругается, расталкивая вялых согруппников, пытаясь не плакать при этом, и тащит, тащит Хисаши за руки, рискуя свалиться в ту же грязную яму…       Но проснувшись, не помнит уже, удалось ли им вытащить его…       Снова Фудзиока. Снег, настоящий снег, глубокий, чуть влажный, узкие тропинки, где протоптанные, где расчищенные… Родной дом, уже ставший чужим. Знакомые ступеньки крыльца, скрипучие половицы, дверь.       — Мама…       — Ацуши.       Долгое молчание, которое важнее любых слов… и крепкие объятия — не смотря ни на что. На миг А-тян ощущает на себе давление упругих змеиных колец, вздрагивает и отстраняется.       — Надеюсь, ты насовсем? Это же просто кошмар, каким ты стал! Посмотрел бы на себя: кожа да кости! И волосы опять выкрасил, как гопник какой. Тебя с такой причёской никто на нормальную работу не возьмёт.       — Мама… я не вернусь сюда работать. Я хочу быть с группой. Я теперь буду вокалистом!       — Вокалистом… а обо мне ты подумал? Бессовестный, о матери совсем забыл! Дойдёт до того, что мне придётся побираться по миру! Зря я тебя тогда отпустила.       — Нет. Не зря. Я докажу! Я буду петь, обо мне узнают во всём мире!       — Да кому ты нужен в этом глупом мире…       — Мне, — два голоса сливаются в один, и на плечи поникшего Ацу ложатся две тёплые ладони.       — И нам, — добавляют ещё откуда-то сзади. Юноша распрямляется и смотрит на постаревшую женщину с вызовом, но она молчит, словно бы не видит пришедших ему на выручку друзей…       …Вернувшийся с ночной смены Хошино привычно поправляет сползшее с плеч Сакураи одеяло и с удивлением замечает влажный след, тянущийся по его виску от уголка глаза…       Он почти не помнит разговора с Араки — кажется, оба были весьма выпивши, но сумели как-то договориться без драки и ссоры. И своего первого выступления в качестве вокалиста он тоже не помнит — память наглухо блокирует все детали. Даже объяснения и рассказы согруппников кажутся ему фальшивкой, ложными воспоминаниями.       — Ты иногда забывал петь в микрофон, — лёгкая усмешка на губах лидер-сана. — Но, вроде бы, слова не путал — и то хлеб.       — Да всё нормально прошло, чего ты дёргаешься, Аттян! — Юта, как всегда, чересчур позитивен и не заморачивается. — Мы же начинающая группа, считай, заново начали, раз вокалиста поменяли. Вот, ани точно пару раз перепутал ритмы песен, это я помню — и ещё лицо такое сделал, будто бы это не он, а мы налажали, ахаха!       — Ну, знаешь ли, Ацу-кун… ещё немного — и я начну жалеть, что не взял тебя в свою группу тогда. Ты молодец, тренируйся дальше, да.       С тем же вопросом Сакураи хочет пристать и к Хидэхико, дождавшись его пробуждения после ночной смены. Для него это очень важно, поэтому возле футона гитариста уже стоит горячий чайник с чаем, чашка и мисочка с кукурузными лепёшками.       — Охаё, Аттян, — Хошино переводит внимательный взгляд с подноса на своего соседа, делающего вид, что читает молодежный журнал за прошлый месяц. — Ты предлагаешь мне завтракать до умывания?       Тот с тяжким вздохом утыкается лицом в гладкую бумагу, пестрящую иероглифами, и бормочет оттуда:       — Охаё, Зануда-кун. Делай, как привык, я ж не заставляю тебя. Чай недавно кипел, не остынет ещё.       Ацуши старательно прячет пунцовое лицо за журналом, покуда младший заправляет постель, скатывает матрас и, одевшись в домашнее, уходит в санузел. Потом терпеливо ждёт, пока Хидэ позавтракает, хотя по времени это уже весьма поздний обед. Понятное дело, что лепёшек мало для молодого парня, Сакураи не удивляется прозвучавшему вопросу:       — А что, быстросупа у нас не осталось?       — Увы, — с искренним сожалением вздыхает старший, роняя журнал на пол. — А за работу мне обещали заплатить только в понедельник… ещё три дня… ано… Сходим к Хисаши, может, у него есть деньги?       — Я сперва схожу в банк, проверю — вдруг матушка прислала мне немного. Погоди, — внезапно спохватывается он и пристально вглядывается в слегка запавшие глаза Ацуши. — Ты сам-то ел сегодня?       — Утром, да… но я пока не хочу.       Эта короткая запинка яснее слов говорит младшему о том, что всё это ложь. Хошино злится на себя, на свою невнимательность — а мог бы и заметить, что лепёшек ровно столько же, сколько он оставил вчера для друга, уходя на работу. От его обычной сдержанности не остаётся и следа — вскочив на ноги, он начинает быстро переодеваться в уличную одежду, гневно комментируя вслух:       — Придурок. Болван. Тупица. Ты просто псих, Ацу-кун! Какого тэнгу ты это делаешь?! Что за дурацкие игры в благородство и самопожертвование? Одевайся, быстро! Мы же не на диком острове, и я-то не скопычусь оттого, что денёк проживу без обеда! А вот ты! Ты что, не знаешь, что можешь вовсе остаться без голоса из-за недоедания? Не знаешь?! Так вот, я тебе скажу: это именно так, — одевшись, он вплотную подступает к старшему, зажав его у стены, и хмуро тычет двумя пальцами в его ключицу. — Думаешь, отчего почти все оперные певцы и певицы такие толстые? Нет, ты не правильно думаешь. Потому что для хорошего вокала надо не только много тренироваться, но и нормально питаться. Нормально, а не как ты: «не падаю в голодный обморок — и ладно», — переведя дух после этой длинной тирады, Хидэ крепко сжимает тощее плечо Сакураи. — Пойдём, А-тян. Не знаю, как Хиса, а лично я верю в то, что ты — наш шанс пробиться выше молодёжных фестивалей и мелких клубов. А значит, тебя надо кормить.       — И поить, — бормочет в край смущённый всем этим Ацуши, но Хошино жёстко добавляет:       — Нет. На это у меня денег нет.       Снова и снова напрягая память, вокалист постепенно восстанавливает цепочку событий, кажущихся ему важными. Сидя за столиком, освещённым тёплым светом лампы, он задумчиво водит по шероховатой бумаге то красным, то ярко-жёлтым, то тёмно-синим карандашом из большого набора фирмы «Фабер-Кастелл» — недавнего подарка Хидэхико. Былые навыки рисования не спешат возвращаться, поэтому Ацу тренирует руку — лист исчеркан разноцветными завитушками, звёздочками, отдельными иероглифами, рожицами, латинскими буквами, рыбками, облаками и кривобокими машинками на оквадраченных колёсах.       Где-то в недрах тонкой папки с рисунками спрятаны несколько попыток зарисовать руки спящего Хошино и единственный удачный набросок его красивого, правильного лица. Кажется, только тогда Ацуши впервые заметил довольно крупную родинку на его переносице и две поменьше — возле левого глаза, потому что до этого вообще избегал пристально смотреть ему в лицо.       В той дешёвой заводской столовке, куда они пришли, получив деньги от матери Хидэхико, Сакураи долго молчал, переваривая всё то, что наговорил ему гитарист в их комнате и по пути в банк. Смотрел в свою тарелку, не замечая того, как бдительно следит за ним младший — чтоб всё съел, что заказано. Ужасно хотелось выпить чего-нибудь крепкого, но Ацу держал себя в руках, тем более, что денег у него не было даже на пиво. На все попытки отблагодарить друга тот отвечал только: «Ешь, а то остынет», — а когда остался лишь чай, Хошино спокойно сказал:       — Надеюсь, ты хорошо всё понял, А-тян… и мне не придётся больше так… нервничать из-за тебя.       Прикусив губу, Сакураи послушно кивнул, ощущая, как во всём теле разливается приятная истома, сытый желудок глухо урчит, а руки и ноги не хотят шевелиться… впрочем, столовая работала допоздна, можно и посидеть ещё немного… поговорить.       — Я понял, Хидэ-тян… но и ты пойми меня: я не могу доедать последнее. И мне тяжело смотреть на то, как ты вкалываешь, но при этом истончаешься на глазах… и ты, и Хиса…       «У тебя запястья стали тоньше, и мослы на пальцах торчат», — едва не проговорился он о своих наблюдениях, но вовремя прикусил язык. Повертел в руках чашку с чаем… и заговорил, наконец, о том, что его волновало больше всего на тот момент:       — Ано, Хидэ-тян… а почему ты считаешь, что я… ну, что у нас получится стать знаменитыми? По-моему, я ужасно выступил в том клубе…       Сказал — и замер, словно в ожидании приговора. Вот, сейчас Хошино ответит — да, так и было. Но гитарист молчал, будто не слышал, неспешно вертел в пальцах одноразовые бамбуковые палочки. Впрочем, через минуту он отозвался, явно тщательно выбирая слова.       — У меня нет чёткого объяснения этому, Аттян. Я хорошо помню, как ты набирался опыта за барабанами. А когда-то я пообещал сам себе, что не вернусь в Фудзиоку, пока не добьюсь успеха с группой. Ещё я чувствую, что Хисаши — тот человек, за которым я готов пойти и который сумеет привести нас к успеху. Если мы будем командой. А ты… — Хидэхико вздохнул и, глядя в свою чашку, признался: — Я пару раз слышал, как ты пел, когда бывал в студии один. И я поверил в твой голос. В то, что ты сможешь спеть лучше Араки. Вот и всё. Ано… если хочешь, я подберу тебе литературу по вокальному искусству…       Сакураи сидел с пылающим лицом, не зная, куда деть глаза и руки, а от кончиков его смешно загнутых ушей можно было запросто прикуривать. Он не узнал ничего нового о своём первом выступлении. Точнее, он знает теперь, кто был его первым слушателем.       Сцена. Уже не тот маленький клочок возвышения в убогом клубе, где пятеро музыкантов едва не сталкиваются друг с другом, а настоящий подиум в небольшом кинотеатре. Ещё когда бактики только вошли в этот пустой полутёмный зал, в котором была освещена лишь узкая, но протяжённая сцена, Ацуши ощущает волну тошнотворного страха. Иррационального и необъяснимого, и оттого сводящего с ума. Во рту мгновенно пересыхает, Сакураи не просит — требует! — хотя бы стакан вина или сакэ, угрожая саботировать выступление… И по его зеленоватому лицу, расширенным зрачкам и охрипшему голосу согруппники понимают: нужен допинг. Даже Хошино промолчал, скидываясь на бутылку для струхнувшего вокалиста, который только после двух стаканов вина приобретает обратно человеческий вид и начинает распеваться.       Четверо друзей молча переглядываются, отвлекаясь от распаковывания своих инструментов: голос Ацу неожиданно легко заполняет пустой зал безо всяких усилителей, он поёт всё громче и свободнее, словно бы только и ждал подходящего объёма помещения, чтобы развернуться.       — Кажется, нам придётся поить его перед каждым выступлением, — негромко комментирует ехидный Ютака, но Сакураи не слышит. Он слишком занят сейчас захлестнувшими его эмоциями: восторг первооткрывателя, уверенность в своих силах, понимание правильности всего того, что он делал в последние годы… и особенно — на позиции вокалиста. Тот детский сон, напугавший когда-то очень сильно, означал лишь одно: он должен был стать певцом.       Впрочем, когда после короткого лайва в полупустом зале Ацуши уходит за кулисы, страх с новой силой вгрызается в его душу. Больше нет возможности спрятаться за ударной установкой. Сотни глаз смотрят так, будто бы ты полностью обнажён, невзирая на грим и плотную одежду из кожзаменителя. Даже собственная кожа не спасает от этих голодных взглядов — эмоции зала бьют прямо по оголённым нервам.       — Э, э! Не падать! — Имаи ловит его под руку, а с другой стороны молча встаёт Хидэ, чтобы тоже поддержать друга в полутёмном коридоре, ведущем к гримёрке.       — Пить, — хрипло шепчет Сакураи, враз растеряв все свои вокальные способности — и даже сквозь грим становится заметна нездоровая бледность его лица.       Гитаристы буквально дотаскивают его до комнатки, усаживают в кресло, поят водой из-под крана, совместными усилиями вылущивают из душного костюма, не обращая внимания на невнятные протесты, закутывают в покрывало, которое где-то добыл Ютака. Потом четверо рассаживаются на стульях вокруг кресла и, наконец, закуривают.       — Ну? И что это было? — в пустоту обращается Хисаши, но ждёт ответа даже не от вокалиста.       — Обезвоживание. На фоне частого недоедания. Я читал, — безапелляционно ставит диагноз Хошино.       Дальнейшее Ацуши не может вспомнить, как ни старается.       Чернильная темнота за окнами начинает постепенно таять, и только тогда Сакураи осознаёт, что просидел за столом всю ночь. Откинувшись на спинку стула, потягивается, разминая затёкшие плечи, с удивлением оглядывает три листа бумаги, которые изрисовал, витая в воспоминаниях. Невольно трёт лоб, не веря своим глазам: да это же натуральные пиктограммы! Ему самому смешно, но он точно знает, что сможет прочесть по ним весь сюжет воспоминания.       Вот кукурузные лепёшки в миске, вот валик собранного футона и журнал, это — кто-то из оперных певцов шарообразной формы… а этот танцующий скелет с пучком засохшей осоки на голове — он сам на сцене. По бокам — две гитары, устремлённые грифами в разные стороны. Схематично, но узнаваемо. И зелёное лицо, торчащее из покрывала. Пффф…       Пряча компрометирующие его листочки в папку, Ацуши отстранённо размышляет о переменах в своей жизни. Да, хорошо, в общем-то, что финансовое положение позволяет им с Хидэ теперь жить отдельно — некому отчитывать бестолкового певца, который игнорирует ночь и ложится спать утром, когда все порядочные люди встают на работу. Но, увы, больше нет возможности любоваться его лицом во сне…