Yume no maboroshi

      Поспешно покинув гостиницу почти в шесть утра, чтобы не оплачивать ещё сутки, музыканты добрели до ближайшей дешёвой забегаловки, открытой в такую рань для рабочих, которые так спешат по своим делам, что почти не обращают внимания на окрашенные волосы парней, занявших дальний от входа столик. Те явно никуда не торопятся, что-то бурно обсуждая вполголоса и размахивая руками над плошками с лапшой.       — Надо было нанять большой грузовик, чтобы возить с собой инструменты и шмотки… а заодно — и спать там, чтобы не платить такие бешеные деньги за постой в гостинице.       — Да… вчера у нас просто не осталось выбора — не ночевать же на улице. Предлагаю сейчас прошвырнуться по окраинам, чтобы найти место подешевле, иначе мы рискуем разориться, не проведя всех запланированных выступлений. Хватит зевать, Аттян. Разделимся… а ты, Юта-кун, постарайся договориться с тем клубом на сегодня или хотя бы на завтра…       — Хай…       — И чтобы они заплатили нам сразу.       — Ну, и запросы у тебя, лидер-сан.       — Сам знаешь, что это — необходимость. Все поели? Тогда встречаемся на вокзале, в пять.       Сакураи приходится туго — ведь надо заходить в чужие дома, спрашивать у незнакомых людей о ценах за постой, а потом долго-долго извиняться за то, что не можешь остановиться у них прямо сейчас, мучительно краснея за свой внешний вид и низкую платёжеспособность. Проще всего там, где листочки с ценами вывешены прямо на калитках — Ацуши записывает их на клочке бумаги вместе с адресом, но везде так дорого, что он вскоре бросает это безнадёжное занятие и идёт в парк, чтобы полюбоваться на лебедей, плавающих в большом пруду. Ужасно хочется спать… а ещё — выпить и поесть. Или просто утопиться в этой зеркальной глади, где белоснежные лебеди плавают среди белоснежных облаков…       На вокзал он приезжает предпоследним из бактиков, молча отдаёт лидеру бумажку и садится на свободное место с краю. По лицам друзей он уже видит, что результаты поисков неутешительны.       — Ано… неужели, тебе никто не предложил скидку за красивые глаза, Аттян? — Ютака смеётся, но получается как-то невесело.       — Выходит, самый дешёвый был тот, в котором мы ночевали, — просмотрев записи согруппников, Имаи морщится. — Эх, досада… и нигде нет пятиместных номеров.       Его фразу подхватывает подошедший Ягами.       — Нету нигде, да. Только четырёхместные, а одного надо тогда в отдельный номер, что сразу превышает наш лимит по деньгам. Или трёшка и двушка, что тоже не фонтан. Ксо, даже люкс в лав-отеле дешевле, чем тот клоповник, где мы вчера остановились.       Сперва все молчат, неуверенно ухмыляясь, а потом Юта вкрадчиво говорит:       — Это просто гениальная идея, ани-тян!       — Пожалуй, — дёргает бровью Хисаши. — И хорошо, что там не задают вопросов. Адрес помнишь, Тору-сан?       — А то. Все согласны, что ли? Хидэ-кун?       — Да мне как-то всё равно, — пожимает плечами ритм-гитарист.       — Ацу-кун?       Несколько секунд все смотрят на вокалиста, который привалился плечом к стене и спит, завесив лицо отросшими осветлёнными волосами… а потом Ютака беззвучно ржёт, зажав себе рот ладонью. Лидер согласен с ним и заговорщицки шепчет:       — Не говорите ему пока что, куда мы идём, лады? — Хлопнув Сакураи по плечу, он произносит, сохраняя покерфэйс: — Эй, рано ещё спать, Аттян, поехали. В отеле поспишь, выступление только завтра…       — Фансервис?       — Ну, да, а что в этом такого? Многие музыканты так делают. Это элемент шоу, кстати, очень эффектный. Ну… конечно, смотря как играть.       — На сцене? Аттян, ты, наверное, шутишь. В жизни не поверю…       — Нет, погоди, — Имаи жестом останавливает Ютаку и садится на низенький табурет. Ставит гитару между колен и кивает Сакураи. — Пусть сперва продемонстрирует нам, что он имеет ввиду. Ну же, А-тян. Ты такой смелый на словах.       Привычная едва заметная насмешка в голосе лидер-сана заставляет Ацу вспыхнуть, но в его крови уже плещется хорошая доза алкоголя, поэтому он дёргает плечом и обращается к Хошино:       — Сыграй что-нибудь, Хидэ-тян…       Ритм-гитарист не вступает в обсуждения, он просто делает свою работу — гитара в его руках послушно воспроизводит основную мелодию последней песни, которую они репетировали до перекура. Вокалист снимает со стойки микрофон и поёт чуть ли не с середины строчки, приплясывая на месте. Потом подходит ближе и приобнимает Хидэхико за плечи, а в паузе между куплетом и припевом кладёт голову ему на плечо, с явным блаженством прикрывая глаза и улыбаясь так, будто бы исполнил сейчас мечту половины своей жизни. Огромное зеркало во всю стену, перед которым они репетируют, не скрывает ничего: ни лёгкой паники в глазах Хошино, ни восхищённого удивления на лице Ютаки, ни ехидной ухмылки на губах Толла… и только лицо Имаи Хисаши не выражает ничего.       Выходя из магазина, Сакураи едва не сшибает с ног какую-то девушку, потому что по привычке смотрит себе под ноги, а не по сторонам.       — Прошу прощения, — бормочет он, разрываясь между желанием помочь ей поднять упавшие по его вине пакеты и сбежать отсюда поскорее. Но слышит в ответ:       — И вы меня простите, Сакураи-сан, кажется, я едва не уронила вас.       Девушка смеётся, прижимая к себе уцелевший от падения бумажный пакет, и Ацу уже не хочет убегать, потому что узнаёт в ней свою соседку. Вроде бы, она учится на филолога или на лингвиста, но это не важно, потому что она слушает отличную музыку, и с ней можно говорить обо всём совершенно спокойно. Она ведёт себя просто и естественно, совсем не так, как большинство девиц её возраста, и вокалист никак не может сформулировать для себя причину, по которой он не робеет и не смущается в её присутствии… но, может быть, это и не нужно. Единственное, что его напрягает — её имя, которое он никак не может вспомнить, когда встречает лицом к лицу.       — Домой? — разобравшись с пакетами, она накидывает на голову капюшон и выходит из-под козырька крыши. — Как же вы без зонта, в такую погоду?       Ацуши улыбается в ответ на её искреннюю улыбку, машет рукой — мол, не сахарный, не растаю. Из низко нависших над Столицей туч падают тяжёлые хлопья мокрого снега, моментально облепляя ветви деревьев, стены домов, велосипеды, дорожки, людей, машины… До дома недалеко, но отросшие волосы Сакураи успевают основательно промокнуть от растаявшего на них снега. Вытирая их полотенцем, певец в который раз напоминает себе, что надо бы сходить к парикмахеру, остричь всё ещё рыжеватые кончики, оставшиеся от былого «ирокеза».       Несколько чаинок неторопливо кружатся в чашке, о которую Ацу греет озябшие пальцы, а из соседней квартирки, что за стенкой, снова доносится знакомая мелодия. Голос и гитара. Гитара и голос. Лед Зеппелин.       — Хорошо быть ударником, да, Тору-сан? Одевайся, как хочешь, краситься не надо, ну, а волосы у тебя и так уже вверх растут сами, ахаха! — Ацуши отвлекается от раскрашивания своего лица, привычным жестом откидывает со лба спадающие чуть завитые волосы и смотрит на сэмпая через зеркало. Ещё немного, и они всей группой будут звать его «ани-тяяян», причём с теми же вредными интонациями, как и Ютака. Но Сакураи пока не рискует переходить эту границу.       Толл усмехается уголком рта, развалившись в кресле и терпеливо дожидаясь, покуда все остальные намарафетятся.       — Точняк. Чувствую себя, как полководец на манёврах, — закинув ногу на ногу, он начинает дирижировать одной из палочек, зажатых в руках. — Хиса-кун, рисуй буквы на щеке! Хидэ-кун, положь гитару, делай самурайский хвост! Ацу-кун, хватит на меня пялиться, начинай распеваться!       Вокалист фыркает, едва не смазывая ладонью макияж, Имаи в полголоса ругается, потому что из-за шуточек Ягами криво нарисовал букву Т, а Юта весело роняет баллончик с лаком для волос на колени Хошино.       — А мною командовать не надо, я сам всё знаю! — и показывает брату язык.       — Ширинку застегнуть забыл, — снисходительно отзывается ударник — и концерт Бак-Тик оказывается на грани срыва.       Кажется, что время, как змея, свернулось кольцом и закусило собственный хвост. Два футона, раскатанных рядом, разделены стопкой учебников по кулинарии и пищевому производству, на которой стоит маленькая настольная лампа. Двое парней, разделённых не столько возрастом, сколько школьными правилами когда-то, лежат совсем близко — один читает, второй мается со скуки.       — Хидэээ… ну, зачем ты это учишь, если всё равно не будешь сдавать экзамен?       — А вдруг буду? — не отрываясь от книги, отзывается Хошино, перелистывает страницу и снова замирает, лёжа на боку и подперев голову рукой. Ацу лежит под одеялом, подтянув колени почти к самому подбородку, чтобы было теплее, с некоторой завистью поглядывает на младшего.       — Ты правда не мёрзнешь вот так?       — Нет.       Снова долгая пауза, во время которой слышно только неровное дыхание и шелест страниц иногда. С тихим сопением Сакураи растирает свой нос, потом вздыхает.       — А вот мне холодно.       — Так оденься, — Хидэхико дочитывает главу, закладывает страницу спичкой и убирает книгу в сумку, с которой ещё в школу ходил.       — Да я и так сплю одетым, — бурчит старший, плотнее закукливаясь в тонкое одеяло.       — У меня, конечно, есть ещё идея… но она тебе не понравится, — с притворным сожалением вздыхает ритм-гитарист… и Ацуши клюёт на это, шире распахивая глаза.       — Какая? Ну, скажи.       — Хмм… ты можешь встать и быстренько пробежаться вокруг этого дома. Тебе даже одеваться не нужно — ты же одет. И согреешься сразу, и уснёшь быстрее, отвечаю.       — Ну тебя, — Сакураи обиженно отворачивается и снова принимает кошачью позу, свернувшись калачиком. Лампа с тихим щелчком гаснет, и в комнате на время повисает тишина. Потом звучит чуть приглушённый голос А-тяна:       — А если нас вдруг тряхнёт, как в двадцать третьем году… что ты будешь делать?       — Ано? Почему ты спросил?       — Ответь сперва.       — Ну… если останусь жив…       В этот момент оба ощущают знакомую вибрацию — совсем лёгкие толчки, но лампа будто сама спрыгивает со стопки книг, и колба с хлопком разбивается.       — Ксо! — тут оба юноши единодушны. Старший первым нашаривает в темноте свою зажигалку, держит её перед собой, освещая другу комнату, покуда тот ищет какой-нибудь огарок свечи. Запалив тонкий фитилёк, Хошино направляется на кухню, чтобы взять веник и совок, молча собирает осколки, тщательно следя, чтобы ничего не осталось — для этого Ацу разыскал и зажёг ещё две новых свечи. Дождавшись возвращения Хидэхико, он задувает их, пока тот ещё не лёг, и в темноте вдруг ловит его за руку…       Время, свернувшееся кольцом, замерзает вокруг, оставляя тёплыми только сплетённые пальцы. Слова леденеют в долгом молчании. Жизнь это просто сон… и любой день может стать последним. Никто ведь не узнает…       Наконец, гитарист сдаётся молчаливой просьбе Ацуши, устав бороться с самим собой. Повозившись, они устраиваются под одним одеялом, обнявшись, как братья… и долго ещё лежат, ощущая только тепло и редкие затухающие подрагивания земли под собой…       — Колыбель туда-сюда, спи, ребёнок, засыпай. Завтра — новая беда: весь погибнет урожай, — бормочет вокалист, просыпаясь, когда из-за новых толчков за стеной слышится звон падающей посуды. — Ками-кадзе прилетит — крышу заберёт с собой. Если дом твой не сгорит — лодку разобьёт волной. Мммм… как же там дальше… Колыбель сильней тряхнёт — успокоится малыш… ладно, не помню… И что за бред снится?..       Обнимая подушку, он пытается вспомнить тепло другого тела под руками, которое примерещилось ему под утро… но ничего этого нет. Ведь жизнь это сон. Земля тоже спит, только иногда просыпается… и ворочается с боку на бок, недовольно кряхтя. Детишки её, что из земли вышли, в землю же и вернутся. А оставшиеся будут петь про колыбельку дальше…       Дорога в горах вьётся серпантином, сверху открывается чудесный вид на окрестные холмы, поросшие лесом — так красиво, что хочется умереть прямо сейчас. На полном ходу пробить ограждение — и полетать немного перед встречей с землёй. Ацуши едет всё дальше, забираясь выше и выше, и желание спрыгнуть становится всё сильнее. Но в какой-то момент он поворачивает голову и видит рядом с собой пассажира. И понимает, что на такие жертвы он не готов. Сбрасывает скорость, осторожнее проходя многочисленные повороты, чем заслуживает одобрительную улыбку сидящего рядом гитариста.       «Если не можешь держать себя в руках, Аттян, я сам буду тебя держать», — вертится в голове певца, когда он просыпается в своей палате. Только тут, в этой дурацкой — во всех смыслах — клинике, где его ограничили во всём, к чему он привык, Сакураи начинает вновь ценить простые радости жизни: покурить тайком от медсестры, отмывать потом руки от никотина, как нашкодивший школьник; пробежаться утром по гладкой дорожке вокруг длинного здания, привычно игнорируя сияющие взгляды девушек из персонала; почитать стёбную мангу или потискать приблудного кота, прикормив его сперва рыбкой из своего обеда.       Сегодня утром Ацуши уже твёрдо уверен в том, что не хочет больше сидеть тут. А хочет поскорее сесть за руль своей машины и рвануть в горы. Просто подышать.       И опять поезд. Перестук колёс, пьяный угар в купе, прокуренном пятью музыкантами, все ржут, не особо вдумываясь, над чем.       — Даваще! — Ютака разошёлся не на шутку, достал откуда-то листочки с нотными линейками, тычет в них пальцем. — Даже ихний басовый клю-юч похож на обычного басиста! Смарите: согнулся над гитарой и долбит: до-до-дооо, ми-ми-миии, соль-соль-соооль, ре! Аахахаха!       — Неее, — возражает Имаи, тыча пальцем туда же. — Ннне похож… Этт что за точки тогда?       — Это? Глаза, канешна! Он ж должен однврр… мм… одновременно! Смотреть и на лид-гитариста… и на ритм-гитариста… и на ударника, да!       Толл с размаху хлопает брата по спине, одобряя шутку, Хошино вытирает навернувшиеся от смеха слёзы, а певец начинает икать, чем ещё больше веселит согруппников. Хисаши суёт ему под нос бутылку с водой.       — На, ззапей, а то так и буудешь икать всю дорогу…       — И на ик! концерте тоже! — бодро заявляет тот и принимается нарочно пискляво голосить: — О, о, шишши-ИК боой! Ахаха-ик! Тьфу ты… ик!       Все просто сползают под стол, а Сакураи глотает воду, пытаясь унять надоевшую икоту. Поперхнувшись, кашляет, прикрыв рот ладонью, обречённо ожидая дружеских шлепков по спине… и неожиданно замирает всем телом — на его бедро ложатся чьи-то горячие пальцы, чей жар ощущается даже сквозь одежду, ласково оглаживают, чуть сжимая… Икота отступает, а кровь мгновенно приливает к лицу, безудержной волной затапливает сердце. Но раньше, чем он успевает что-либо сказать или сделать, нахальная рука исчезает из запретной зоны.       Ацуши машинально пьёт, снова кашляет, но уже не смеётся вместе со всеми над очередной шуткой младшего Хигучи. Откинувшись на спинку сиденья, он бездумно смотрит в тёмное окно, на время выпав из реальности. Согруппники давно привыкли к этим ступорам, в которые иногда впадает певец, не трогают его в такие моменты, уважительно относясь к его странностям. И вскоре уже сворачивают пьянку, расползаясь спать по своим купе.       Ацу остаётся сидеть, когда все уходят, приоткрыв тут форточку, чтобы проветрилось. Отрывает взгляд от окна лишь тогда, когда раздаётся тихий щелчок запираемой двери, вопросительно смотрит на гостя, держащегося за поручень.       — Ямамото Цунэтомо сказал когда-то: «Человеческая жизнь воистину коротка. Лучше прожить её, делая те вещи, которые тебе нравятся. Мир — это сон, и глупо жить в этом сне, наблюдая неприятные вещи, и делая только то, что тебе не по нраву».       — А ты всегда делаешь то, что хочешь, нэ? — вокалист уже почти трезв, во всяком случае, ему кажется, что он трезво оценивает сложившуюся ситуацию. Но горячие ладони и мозолистые от гитарных струн пальцы моментально избавляют его от этой иллюзии, забираясь под свободную футболку, касаясь белой не загорающей кожи спины и живота именно так, как он всегда хотел — властно и бережно.       — На самом деле, я сюда не разговаривать пришёл.       — Ммм… не помню, чтобы я давал тебе разрешение… на это…       — А я и спрашивать не буду.       Приехав в токийскую квартиру из первого тура после возвращения Имаи, Ацу долго шарит по карманам дорожной сумки, холодея от мысли, что где-то потерял ключи. Но тут общая дверь на лестницу открывается, и на пороге появляется… Хошино. Вокалист смотрит на него, как на привидение, и только через несколько секунд соображает, что этот мужчина, вообще-то, заметно старше Хидэ, просто немного похож — линия скул, подбородка, губ… а стрижка другая, да и родинки на переносице нет.       — Добрый день, — приветливо улыбается глюк. — Вы, должно быть, Сакураи-сан? Не подумайте, я не вор, я просто забираю последние вещи моей невесты — она переехала жить ко мне. Так что очень хорошо, что я вас встретил и смог уведомить об этом. Она, кстати, передаёт вам привет, желает успехов в творчестве, — видя, что бывший сосед его девушки в самом деле такой молчун, как она говорила, незнакомец спешит откланяться, чтобы не смущать младшего ещё больше. — Всего наилучшего, Сакураи-сан.       — Да, спасибо, — с трудом выдавливает из себя Ацуши, запоздало вспоминая о вежливости. — И вам… всего наилучшего.       Тишина в квартире кажется зловещей… не то, чтобы он так уж полюбил зепплинов или роллингов, но его не покидает ощущение, что чего-то не хватает…       С длинными волосами столько мороки. Они вечно лезут в глаза, в рот, прищемляются во сне локтем или плечом, сохнут ужасающе долго… но Сакураи уже почти привык. Как привык к прикосновениям стилистов и парикмахеров. Как привык к большой сцене и ярким софитам. К воплям фанатов, к журналистам и их однообразно-пошловатым вопросам, к работе по строгому графику, к постоянным гостиничным номерам и бесконечным разъездам… почти ко всему.       Он никак не может привыкнуть к горячим шершавым ладоням на своей гладкой светлой коже. К рукам, легко подчиняющим его себе, словно гитару, уверенно исторгающим из него невероятные звуки. К губам, жаждущим выпить его до дна, к глазам, с ласковой насмешкой наблюдающим за его смущением и поспешным одеванием после секса.       Они слишком тщательно следят за тем, чтобы никто ничего не узнал. Но, помимо воли, вокалист то и дело пытается разбить маску невозмутимости, за которой спрятаны эмоции гитариста во время фансервиса. Часть его личности страстно желает заявить свои права на него прямо на сцене.       — Ты невозможный, — шепчет Ацуши иногда вместо слов о любви. — Я не хочу к тебе привыкать.       Очередная осень в Гумме, алеют клёны, роняя листья на могилу матери, и Сакураи долго сидит рядом, мысленно разговаривая с ней, в сотый, в тысячный раз прося прощения у той, что когда-то подарила ему жизнь… которую он так бездарно прожигает в бесконечных турне и пьянках.       Здесь его находит Хошино. Некоторое время стоит поодаль, не решаясь подойти… потом смотрит на часы и всё же подсаживается рядом. Прошло почти полгода, но вокалист использует любую возможность, чтобы приехать сюда, снова и снова растравляя свои душевные раны.       — А-тян…       Он словно и не слышит, погрузившись в себя… но потом вдруг выпрямляется, глядя сухими глазами перед собой.       — Я смог найти слова для неё. Только теперь… но она их услышит. И хочу, чтобы ты написал музыку. Самую прекрасную…       — Ано… почему я? Ведь Хиса…       — Нет. Ты. Потому что… я так хочу. Пожалуйста, Хидэ-тян.       — Хорошо, я постараюсь, — сдаётся ритм-гитарист и поднимается на ноги. — Полчаса до поезда… пойдём.       В студии Сакураи часто подолгу сидит, слушая, как идёт запись инструментов — не только готовые минусовки, но и весь процесс генерации мелодий и аранжировок к ним, в котором он сам почти не принимает участия. Студия звукозаписи и репетиционный зал с зеркалом — практически единственные места, где он может наблюдать за работой своего гитариста. На сцене для этого нет времени, там он работает с полной отдачей, нельзя отвлекаться. Тут он может прикинуться деталью интерьера, забравшись в кресло с ногами, обхватив руками колени, наблюдать молча, не влияя на процесс.       За прозрачным пластиком, в звукоизолированной комнатке по очереди сменяют друг друга лид-гитарист, ритм-гитарист и басист, периодически переговариваясь между собой и со звукорежиссёром. Во время короткого перерыва в соседнее кресло садится Имаи, закуривает, не глядя на певца. Тот машинально повторяет его действия, привычно складывая ладони чашечкой, будто закрывая огонёк зажигалки от ветра.       Лидер сперва молчит, но потом всё же тихо спрашивает:       — И не скучно тебе тут сидеть? — пытливый взгляд легко проникает сквозь маску безразличия на лице Ацуши. Тот пожимает плечами, говорит, как о чём-то, само собой разумеющемся:       — Ты же знаешь, что нет.       — Ано… а мне иногда кажется, что вот-вот надоест это всё. Порвать бы эти глупые контракты — и сбежать подальше.       Вокалист тихо, но от души смеётся, будто бы Хисаши сказал уморительную шутку, протягивает руку и ласково взъерошивает его свежеокрашенные волосы.       — Куда же ты от нас хочешь сбежать, Хиса-тян?       — Куда глаза глядят, — старший отвечает улыбкой и безуспешно пытается привести свой хаер в изначальную причёску. Хошино подходит ближе, вешает влажное полотенце на шею, спокойно отбирает из пальцев лид-гитариста сигарету, делает затяжку и возвращает обратно.       — Тогда я — с тобой. Как и положено второму гитаристу.       — Э-эй, куда это вы там собрались? — встревает Ютака, подсаживаясь на подлокотник кресла, в котором сидит Сакураи. — Я тоже хочу с вами! И аники с собой возьму!       — Ани-тян! — зовёт певец. — Поехали с нами!       — Куда? — Толл выглядывает из-за большого барабана своей установки, где возится с креплением педали.       — Куда глаза глядят! — смеётся Ацу, делясь своей сигаретой с басистом. Имаи только картинно закатывает глаза и обречённо вздыхает, откидываясь в кресле.       Сидя на шумной вечеринке в закрытом ресторанчике, Сакураи с трудом пытается вспомнить, как сюда попал. Вроде бы он хотел ехать домой… или в гостиницу… ками-сама… что это за город, вообще? Алкоголь разных сортов и крепости гуляет по венам, в голове никак не умещается больше двух мыслей одновременно, поэтому процесс самоидентификации происходит очень медленно. И на вопросы тех, кто иногда подсаживается к нему, Ацуши ответить не в состоянии, только глупо хихикает, прикрывая рот ладонью. Это ведь очень забавное состояние, когда просто перестаёшь понимать человеческую речь, кажется, что все вокруг очень мило мяукают… или рычат, как Хидэ, который безуспешно пытается его поднять с диванчика.       Рядом падает Хисаши, причём падает очень удачно — головой на колени певца, — и тот разводит руками, состроив невинную рожицу — мол, что я могу поделать, если на мне лежит лидер-сан? Хошино рычит что-то ещё и уходит, а Ацуши с удовольствием запускает пальцы обеих рук в осветлённую шевелюру старшего, играясь с ней, как с густой кошачьей шерстью, ласково почёсывает Имаи за ушком, мурча что-то невнятное. Тот смеётся и пытается вытащить эти длинные пальцы оттуда, но тут их возню прерывают согруппники. Хидэхико буквально на себе утаскивает лидера, а Толл с Ютой в четыре руки волокут медузообразного вокалиста на улицу. Тот пытается вырваться, потому что больно, но Хигучи неумолимы — выносят его во внутренний двор заведения и с размаху кидают лицом в сугроб.       Сакураи сперва барахтается, пытаясь скоординировать действия рук и ног, потом вскакивает… и обнаруживает себя на полу гостиничного номера, возле дурацкой европейской кровати на высоких ножках.       — Ано? Аттян, ты не ушибся? — сонно спрашивают его с кровати… и глядя на лохматую голову своего гитариста, певец заливается краской по самую шею.       Уже через час просмотра отснятого на концерте материала Сакураи демонстративно встаёт и уходит курить на лестницу, всем своим видом показывая, что ему всё равно, из каких кадров нарежут видео для продажи.       — Аттян, ты куда? — окликает его в дверях басист. — Ща самое интересное будет — лид-танцы!       — Готовое посмотрю потом, — бурчит себе под нос вокалист и едва сдерживается, чтобы не припустить бегом по коридору. Кое-что мешает ему даже просто шагать к месту, отведённому для курения тут, и хорошо, что на нём сегодня свободного покроя брюки и длинная футболка сверху. Докуривая вторую сигарету подряд, он успокаивается, но в голове всё равно — полный сумбур, а перед глазами ещё мелькают кадры с лайва.       Операторы постарались на славу: понатыкали камер везде, где только можно, таскались с ними даже по сцене, вылавливая такие ракурсы, о которых Ацуши просто не подозревал. Находясь вне сцены, за границами бесшабашного танца с микрофоном, смотреть на всё это было… стыдно. До безумия. До жжения в висках. Будто бы кто-то посторонний подсмотрел за ними… за ним и его любовником… поймал каждый взгляд, каждое движение губ, опошлив до уровня низкопробной эротики. На такое видео только дрочить в темноте, под одеялом.       О, ками-сама…       Кажется, именно это и собираются сделать режиссёры с монтажёрами.       Эта мысль вызывает в Сакураи приступ головокружения, он хватается за перила, рискуя сверзиться вниз, потом медленно спускается до первого этажа, к чёрному ходу. Сверху слышится топот быстрых шагов, а потом его хватают за плечи и требовательно встряхивают.       — Ты куда это собрался? Что опять случилось?       — Ничего, — тихо отвечает Ацу, опустив голову, прислоняясь плечом к груди гитариста. — Просто… слегка напрягся, пока смотрел… не могу спокойно глядеть на тебя, когда ты…       — А уж мне-то каково! — усмехается тот, проводит ладонью по шелковистому водопаду смоляных волос, целует в висок, уводя любовника обратно. — Держи себя в руках, Ацуши…       — Не могу… у тебя лучше получается…       Боль, поселившаяся где-то внутри ещё вчера вечером, не давала уснуть, но Сакураи держался столько, сколько смог, явственно ощущая, как в животе оживает змеиное гнездо, будто потревоженное от зимней спячки. Когда терпеть становится невозможно, он, наконец, признается Имаи, в чём дело. Дальше в памяти образуются странные провалы, но он точно помнит, как мать держала его за руку.       — Мы поедем домой, мама? — доверчиво глядя в её грустные глаза, Ацуши силится привстать, чтобы обнять её, положить голову ей на колени, как раньше.       — Да, мой маленький. Домой.       — Домой… хочу домой!       — Вас нельзя никуда везти, господин Сакураи, это может стоить вам жизни!       — Домой! Я еду домой! Слышите, вы!       — Аттян, ты бредишь, врачи говорят, что нужна срочная операция! — встревоженный голос Хисаши непривычно высок, Ацу никогда ещё не слышал от него таких интонаций. Но сейчас ему уже всё равно, и он продолжает настаивать на том, что едет домой.       — Господин Сакураи, вы в состоянии прочесть это?       — Нет… тут всё по-английски… зачем? Я хочу домой.       — Что он говорит? Вы можете перевести?       — А-тян, слышишь меня? Они требуют, чтобы ты это подписал… иначе не повезут тебя на Острова.       Просторная камакура освещена изнутри обычной лампочкой, чей провод тянется к дому, на утоптанном снежном полу лежат циновки, а сверху — толстый шерстяной коврик. Забираться внутрь приходится на карачках и сперва кажется, что тут вовсе и не холодно, но потом зябнут руки и ноги. Ацуши дуется на брата, который не торопится присоединиться к нему в этой забаве, приходится пить в одиночестве, как бывало когда-то. Снова становится жарко, даже душно, лампочка вдруг с громким хлопком разлетается стеклянными брызгами, оставляя Сакураи в полной темноте, внутри ледяной могилы, из которой нет выхода.       — Ани! Мама! — он начинает ломать снежные стенки, и те обрушиваются на него холодной чернотой, забиваясь в рот, в нос, в глаза и в уши… Но потом ему удаётся выбраться наружу, и свет луны кажется ему ослепляющим. Его мать стоит поодаль, празднично одетая, как будто собралась в гости и ждёт только непутёвого младшего сына. — Подожди, мама, подожди, я сейчас! Я уже иду!       Дыхания едва хватает, чтобы выбраться из снежной горы, увязая по пояс, по колено. С каждым шагом идти всё легче, но приходится почти бежать вверх по склону, чтобы нагнать пожилую женщину, кажущуюся такой молодой и прекрасной. Она оборачивается, когда Ацу уже готов обнять её, и обеими руками отталкивает его от себя с такой силой, что певец кубарем скатывается вниз по ледяным ступенькам, вырубленным в этом заснеженном холме.       Больно.       Очень больно.       — Хвала всем богам! Есть сердечные сокращения!       — Живучий парень. Глупый, зато живучий.       — Какого цвета небо?       — Ты дурак, что ли? — грубовато фыркает брат, лёжа рядом на расстеленной в траве циновке. — В школу уже ходишь, а до сих пор не знаешь цвет неба?       — Ну, все знают, что умный у нас ты, ани-тян… вот ты и скажи, — Ацуши даже не думает обижаться. Он смотрит, почти не моргая, в бездонную синеву весеннего неба, слушая гудение жуков и пчёл.       — Небо голубое, конечно.       — А ночью?       — Ночью? Ну, чёрное… со звёздами, когда ясно.       — А рано утром? А на закате?       — Ну, чего пристал? — старший трёт лоб, потом дёргает себя за ухо и отвечает, вспоминая правильные слова: — Утром бывает, что небо на востоке уже бледно-розовое, а на западе — всё ещё тёмно-синее, а между ними — разные оттенки. Вечером же бывает всё небо красное… и малиновое… и оранжевое…       — Угу… бывает… я тоже видел… А здорово было бы, если б небо было таким большиииим пёстрым зонтом, который можно вертеть над собой… и смотреть на тот цвет, который больше нравится, а?       — Дурак ты, Аттян, — опять фыркает братец и встаёт, отряхивая одежду от травинок. — Доедай своё яблоко — и пошли домой, пока нам не влетело от отца.       Он часто засыпал и также часто просыпался — от любого звука с улицы, от звонка телефона в соседней квартире. Отличал сновидение от реальности только по наличию боли — во сне её почти не было. К нему часто приходил брат, чтобы помочь с домашними делами, на которые у Ацу не хватало сил, и чтобы впихнуть в него хотя бы немного полезной пищи — сам певец больше спал, чем ел. Ребята заглядывали частенько, развлекали его байками о других, поддерживали уверениями, что будут ждать столько, сколько нужно. В основном, это Ютака — под его трепотню Сакураи засыпал с улыбкой на губах, но младший ни разу не обиделся.       Несколько раз приходил Иссэй, включал ему записи разных общих знакомых, рассказывал тусовочные сплетни о них же, разговаривал с ним о поэзии, о снах. Ацуши сказал, что во сне нет боли — и улыбнулся, но вышло грустно.       Гитаристы приходили, но чаще всего — в сновидениях и полусонных глюках. Оба ведь заняты работой под завязку — чтобы к моменту выздоровления певца всё было готово. Хидэ приносил свои книги, невесело подшучивая, мол, хоть ты почитай, а то мне некогда. Хисаши как-то притащил пару журналов со статьями о Бак-Тик и фотографии с той сессии в Непале, но певец не стал их смотреть. Говоря о работе, Имаи очень осторожно пытался выяснить, не собирается ли Ацу бросить группу, заняться чем-то другим, но тот, догадавшись, о чём речь, лишь рассмеялся тихонько, чтобы не потревожить швы на животе.       — Как же я вас брошу — тебя и группу? И не надейся. Ано… врач говорит, что через месяцок я уже смогу начать распеваться… смотри у меня — чтоб альбом был уже записан к этому времени.       Лидер только строго погрозил младшему пальцем, но глаза его улыбались.       А через пару недель все четверо явились к Сакураи домой и торжественно презентовали коробку с дырками, подозрительно похожую на переноску, откуда слышалось странное шебуршание и попискивание.       — Это… ох… это… то, о чём я думаю? — с замиранием сердца сипло спросил взволнованный вокалист, обводя взглядом ухмыляющихся ребят.       — Ага — лекарство и тренажёр в одном флаконе! — хихикнул Юта.       — Антидепрессанты, — подтвердил Хошино. — Принимай неограниченно.       Наконец, коробку вскрыли, и квартира наполнилась пищанием уже троих живых существ — Аттян едва не задушил обоих котят, тиская их вместе и поочерёдно, и никак не мог выбрать, который ему больше нравится.       — Такие маааленькиееее, няяяяя!       — Вот, так и назови, — фыркнул Хиса, наблюдая за этой феерией из кресла.       Ближе к вечеру всё было устроено: мисочки с рыбкой и водой — на кухне, два лотка — в туалете, и тёплые гнёздышки из старых свитеров вокалиста — в его спальне. Впрочем, там котята спали только днём. Ночь они предпочитали проводить, улёгшись на тёплом хозяине, чьё выздоровление заметно ускорилось.       — Ты… ксо… ты всё-таки сделал это! — Ютака, как самый экспрессивный, не может держать эмоции в себе. Впрочем, остальные тоже разглядывают певца так, будто видят впервые, и Сакураи напрягается, готовясь отстаивать своё видение себя — вплоть до драки. Имаи первым справляется с собой, натягивает на лицо привычную маску, Хидэ с хрустом сплетает и расплетает пальцы, потом отворачивается, чтобы удержаться от комментария.       — Помолодел, — хмыкает Толл, примирительно ероша короткие-короткие волосы вокалиста — и на этом обсуждение новой причёски заканчивается. Музыканты возвращаются к репетиции нового материала, старательно делая вид, что всё в порядке. Что этот незнакомый отощавший и осунувшийся парень с огромными глазами на скуластом лице и есть их фронтмен.       Возвращаясь домой, где его ждут кошки, Ацуши восполняет недостаток тактильных ощущений, таская их на руках, валяясь с ними на полу, как мальчишка, обнимает и гладит, забывая о времени. Хвостатые платят ему взаимностью — и это выходит гораздо легче и честнее, чем с некоторыми людьми.       Карандаши из памятного набора стали очень разными: одни укоротились на две трети, другие на половину, а какие-то остались почти той же длины, но ни один не затерялся. В новой папке с рисунками, в основном, кошачьи мордочки, лапы и уши, кое-что перерисовано с фотографий, которые лежат там же, потому что неугомонные звери не слишком-то любят подолгу позировать. То покорми их, то погладь, то поиграй, то опять покорми.       — На самом деле, я тоже кот, — с улыбкой сказал певец на одной из репетиций.       — Угу, — не отрываясь от гитары, бурчит Имаи. — Особенно, когда напиваешься.       Остальные курят молча, но и так ясно, что они согласны с лидер-саном… и Сакураи уже готов обидеться, но тут Ютака выдаёт:       — Точно! Помните, как на новый год Аттян сидел под столом и хватал всех за ноги?       Все смеются, и вокалист тоже не может делать вид, что обижен — смеётся со всеми, хотя ту свою выходку до сих пор вспоминает со стыдом.       Ацуши первым входит в пустую гримёрку, обессилено сваливается на диванчик, машинально скинув обувь… утыкается лбом в сгиб локтя, и милосердная тьма окутывает сознание… Потом в ней раздаются смутно знакомые голоса.       — Спит?       Чьи-то сухие мозолистые пальцы пробегают по лицу, откидывая в сторону отросшую чёлку.       — Угу. В отрубе.       Щелчок зажигалки, вздох.       — Вроде бы он пил меньше обычного сегодня.       — Просто выложился по-полной.       — Ано… иногда кажется, что ещё немного — и он вывернется наизнанку… и сдохнет прямо на сцене.       — Не говори так, пожалуйста.       — Ты не понимаешь. Мне тоже жаль его — но что я могу сделать? Все мы тут — птицы в клетке.       — Угу… а он тогда — калавинка.       — О, напиши об этом песню.       — Почему я? Сам и напиши.       — Хэй, вы ещё тут? Машина ждёт. А-тян! Ахаха, подожди, я его сфоткаю!       — Хватит баловаться, Юта-кун, пойдём. Буди его, Хидэ.       Сакураи хочет сказать, что он и не спал, но язык, присохший к гортани, не шевелится, и через секунду на его плечо ложится горячая ладонь Хошино.       — Просыпайся, Аттян, нам пора… в поезде ещё поспишь.       Лето. Короткий отдых между концертами, всего неделя на восстановление эмоционального фона, когда можно просто сбежать от всего куда-нибудь в горы, где почти нет туристов, по полдня валяться на траве, точнее, на покрывале и в тенёчке. Дышать густым знойным воздухом, наполненным запахами горячей смолы и хвои, а вечерами сидеть возле машины, бездумно глядя в тёмное многозвёздное небо, считая пролетающие спутники и метеориты, дырявящие небесный «зонт». А ещё стараясь не вспоминать о группе и семье, оставленных там, внизу.       Шорох шин по каменистой грунтовой дороге нарушает его уединение. Ацуши даже не хочет повернуть голову, чтобы посмотреть, что за машина — егерь или полицейский, наверное. Больше некому. Шум мотора резко затихает, негромко хлопает дверца… и знакомый голос выводит певца из прострации.       — Я знал, что найду тебя здесь. Ты не замёрз? Тебе нельзя сидеть долго на камнях, сам знаешь же. Поднимайся, не заставляй меня применять силу. Аттян, тебе уже сорок лет, а ты всё как маленький. Ну, когда же ты, наконец, повзрослеешь? Ты хоть обедал? Нет? И не завтракал? И о чём ты только думаешь?!       Сакураи знает наизусть всё то, что мог бы сказать ему гитарист. Если бы он в самом деле приехал сюда, то мог бы услышать в ответ:       — Я думаю о Вселенной… о том, что она похожа на Великую Богиню-мать, которая спит и видит во сне нас, своих детей. Видит, как мы рождаемся, живём, учимся, ошибаемся, любим, злимся… умираем… Но больше всего она любит, когда мы поднимаем лицо к небу и смотрим на звёзды. Тогда она может увидеть себя нашими глазами.       Ацуши смаргивает и с удивлением оглядывает до боли знакомые стены класса в старшей школе. Одноклассники усердно пишут, Сакураи даже не помнит их лиц, потому что чаще всего видит перед собой только их затылки. Неужели, ему всё приснилось? Барабаны, переезд в Токио, вокальная карьера с группой? Он пригибает голову под строгим взглядом учителя, делает вид, что записывает под диктовку, но перед глазами всё расплывается.       Тайком отыскав впереди голову Имаи, он вдруг ловит его недоумённый взгляд… и на перемене со страхом ждёт разговора. Он ведь помнит, знает, что разговор будет, что придётся врать про сон… хотя — почему врать? Да, в самом деле, ведь ему приснилось, что они стали музыкантами, даже весьма успешными…       — Эй, ты! — внезапно настигает его сердитый окрик в конце большой перемены. — Чего уставился, как на вывеску?       Хисаши со слабым интересом разглядывает лицо одноклассника, особенно — его не до конца зажившую верхнюю губу.       — Я… я просто задумался и смотрел, — голос Сакураи подрагивает — не от страха даже, а от внутреннего напряжения. Что сказать? Как сделать так, чтобы подружиться с этим парнем, чтобы наяву, а не во сне ощутить головокружительное ощущение единения чувств и мыслей на сцене… Хочется обнять его, такого взъерошенного и нарочито сердитого. — Мне приснилось, что мы стали друзьями… и обнимались, как братья… ты, Хидэ, Юта и его ани. И я подумал… ты ведь вовсе не такой злой, каким хочешь казаться, Хиса-кун… ----------------------------------------------