Дождь не утихнет, пока не уйдешь

Я спешу, но не знаю куда. Пока за окном начиналась война, Пропало то ощущение любви. Но я снова как раньше, ты посмотри!

«Мне плохо, я… я не знаю, что делать! Мне так жарко, я не могу встать. Глеб, пожалуйста…» Охрипший женский голос не замолкал в голове, как заевшая пластинка, преследуя его, когда он, перескакивая через ступеньки, поднимался на третий этаж. Её глухое «Глеб», повторяющееся эхом в динамике, давило на виски и застилало глаза кровавыми слезами. В квартире, открытой ключом, неизменно лежащем в кармане его пальто, было тихо до звона в ушах. Неприветливая чернота коридора душила, выталкивала из мирка, в котором ему не должно было быть места. Он в ответ не церемонился и, срывая с шеи шарф, кинул его вслед за пальто на белоснежный пол. Чтобы в суматохе успеть лишь встретиться с собственным отражением в зеркале, где темнота поглощала и его, сжирала и не оставляла ничего после. В комнате было душно: спертый воздух изнывал от едкой беспомощности и безнадежности. Начинало мутить, пока черные глаза пожирали увиденное: смятые влажные простыни и посередине тело, именно оно, не человек, не возможно самый любимый человек. Т-е-л-о Здесь не хотелось оставаться до агонии в висках, лишь сбежать по ступенькам в прохладный питерский вечер, чтобы забыться в дыме и горьких слезах, которых он снова не сдержит. Но Викторов оставался, стоял над кроватью, молча и въедливо всматриваясь в покрасневшие глаза, их расширенные зрачки, дрожащие до жути руки и побелевшие губы, должно быть зовущие его. Конечно, зовущие, и просящие и умоляющие. — Ты горишь, — его рука сама потянулась к чужой шее, ледяным касанием обжигая раскаленную кожу. А внутренний монстр вновь спускал на него всех зверей-противоречий: сердце одновременно щемило от желания касаться ее и сожаления, о том, что они когда-то встретились друг другу. А она — Алиса, Алиса, Алиса — сжимала его пальцы, почти болезненно удерживала, думая же совсем о другом. Раздражение всегда было в их паре третьим, потому что он ее никогда не знал, не понимал хода мыслей, ошибаться ненавидел. — Руку… — выдавила она, одновременно морщась от боли и облегчения от того, что теперь хотя бы не была в этом систолическом аду одна. Должно быть лишь за это она была по-настоящему благодарна ему за все прошедшее время. — Убери руку. Ты холодный. Прозвучало двояко и ошибочно во всех смыслах. Словно обжёгшись, Глеб резко отдернул руку, кидая на нее убийственный, полный почти что ядовитой злобы взгляд, который из последних сил Алиса силилась выдержать. Лучше бы боролась так с передозом. Впрочем, он был здесь не ради склок и, уже не обращая внимания на нее, с грохотом перевернул контейнер с лекарствами, стоявший на прикроватной тумбочке. Нервно откидывая ненужное, Викторов пытался найти что-нибудь подходящее, пока под руку попадались очередные противовирусные. — Блядское жаропонижающее! Оно же должно у тебя быть, — продолжая лихорадочно искать глазами знакомую упаковку, раздраженно откинул контейнер, с гулким звуком ударившийся о шкаф. — Глеб, Глеб… — прохрипела Гурьянова, пытаясь дотянуться до рукава его черной рубашки. — Глеб, блять! — Что? — выпалил Викторов, не сдерживая глухой ярости, переросшей в отчаяние, и поднимая на нее темный мечущийся взгляд. Что еще она могла ему сказать, когда лишь создавала себе проблемы, решение которых всегда выпадало ему. За всё то время, что они знали друг друга, со второго курса университета, их общение напоминало американские горки, кидая их то в сторону нормального человеческого общения в стиле прогулок по Олимпийскому парку, долгих разговоров и неподдельном интересе по-настоящему узнать друг друга, то в сторону вписок, ревности, хоть еще и дружеской, но такой же слепой, и ссор, ярких, с привкусом театра и абсурда. Они исправно служили потехой всему курсу. Кажется, тогда многое пошло по наклонной: его усугубляющиеся отношения со спиртным, а у нее — зарождающиеся наркотические привычки. А два года спустя она просила помощи у него, и Глеб обязательно бы съязвил, но только вот он сам, как верный пес, мчался через весь Питер к ней. И ему было страшно. Действительно страшно в обманчивости её состояния упустить время. — Оно в сумке, у входа, — бессильно откинувшись на кровать, произнесла Алиса, прикрывая помутневшие воспаленные глаза. Последние силы не задерживались в теле вместе с желанием насмехаться и упрекать, оставляя бесцветную мечту о покое. Открыла глаза Гурьянова только, когда он влетел из коридора со сжатой побелевшими пальцами сумкой, тут же бросаясь вытряхивать содержимое. Вода, мелочи из косметики, паспорт и дурацкая детская расческа со стершейся принцессой, подарком отца в детстве. И новые упаковки анальгина с жаропонижающим. Убирая все содержимое обратно, он заметил блестящий серый квадратик, не замеченный им поначалу. — С кем ты собралась трахаться, Алиса? — усталым голосом спросил Викторов, ощущая бессильную изможденность, вьющуюся внутри. Ревность не открыла глаз, словно всё и так чувствовала. Смотря на нее сейчас, Глеб даже не находил источника для злости: её побелевшее лицо на это явно не вдохновляло. Он знал, что она не ответит, как не отвечал и сам на вопросы, куда исчезал после концертов. Она все равно все узнавала от Димы, которого припирала к стенке и получала отвратительную до зубного скрежета правду, потом с ним же и напиваясь. Викторов не замечал этого долгое время, но это перестало быть жалкой насмешкой, когда уже Матвейко знал, где Алиса была, чем занималась и почему сейчас не отвечала. Глеб чувствовал себя шутом, который на потеху публике пытался удержать песок в ладонях, пока крупицы всё утекали и утекали, как утекало их с Гурьяновой время.

***

Глядя на его отрешенное лицо, Алиса в любой другой ситуации может быть и подумала бы о том, как чертовски неправильно сложились между ними отношения, подумала бы, что ей жаль, что ей бы хотелось стереть это выражение боли и потерянности с лица, и как раньше за шесть минут до начала концерта поймать за запястье и втолкнуть в гримерку, чтобы так безответственно для заместителя концертного директора спуститься перед ним на метр вниз. А потом засмеяться вслед убегающему на сцену Викторову и счастливо улыбнуться собственному отражению. Всё это всплывало в памяти живыми образами и забитой галереей телефона, пока самой Алисе казалось, что тело горело адским огнем, а в груди алело пламя, болезненное, пугающее до выступивших слез бессилия. От растущего давления хотелось расщепиться на атомы, только чтобы не скулить от этой сверлящей боли. Едва взглянув на напряженного Викторова, одновременно читающего инструкции к препаратам и разговаривающего со знакомым врачом, Гурьянова отвела взгляд к потолку. В такие моменты ей становилось больно и едко: его не должно было быть не только здесь, но и в Питере, её Питере, а еще и в её жизни. Не прощаясь, Викторов сбросил вызов и, едва выдохнув, поднялся с пола, в одно движение поднимая ее в сидячее положение, чтобы сесть напротив. В коконе его рук тело тряслось и полыхало, хоть и враз посерьезневшие глаза не сводили взгляда с его резких действий. — Нужно выпить, это поможет, — от чего-то он сохранял спокойный и почти просящий тон, доходящий практически до шепота. — Алис. В ответ та слабо помотала головой, отчаянно проводя руками по лицу, задерживая ледяные пальцы на прикрытых глазах. Хмыкнув, Викторов приподнял за плечи, усаживаясь за её спиной, ощущая исходящий от нее жар. — Мать твою… — она застонала гортанно и мученически от резкого подъема, цепляясь за его запястье, и пробормотала еще что-то, во что Глеб вслушиваться не собирался ни в этой, ни в любой другой ситуации. Вместо этого лишь процедил: — Что я, блять, должен сделать, чтобы ты просто это проглотила? — цепко хватая Гурьянову за подбородок. Вдаваться в тонкости о необходимости принять именно это сочетание лекарств он не пытался: ее это не тронет, сколько не пытайся. Вещества тоже были не первой сладостью, но почему-то несколько часов назад это ничему не мешало, не вызывало агонию в каждой клеточке мышц и не заставляло, истошно хватая ртом воздух, сворачиваться в позу эмбриона. — Глеб, меня тошнит, — сжимая запястье удерживающей руки, настойчиво протянула Алиса, пытаясь избавиться от этой хватки. Ей нестерпимо хотелось только воды, и приходящего за ней облегчения, как бывало всякий раз после пробуждения ото сна; но сейчас же это было скудной аллюзией. Жалкой, но тянущей к себе. Раздражение. Оно снова начинало клубиться в его груди, подстегнутое её выражением лица — отчаянным и теряющим крупицы сознания. Глеб прикрыл глаза, растирая их и увеличивая без этого болезненные ощущения: и перед ними с готовностью начинали играть бликами воспоминания. А ведь с прошлого раза, когда они оказывались так близко, прошло слишком много времени, чтобы он вообще чувствовал себя обязанным что-то для нее делать. Кажется, она тогда называла это «чисткой кармы», впиваясь железной хваткой в предплечье и волоча его с очередной квартиры. Но всего лишь на миг, пролетевший красками прошлого, чтобы потом, подхватив пилюлю, закинуть себе в рот и под застывшим взглядом Гурьяновой обманчиво ласково коснуться напряженной шеи. Сжать её горло и в момент, когда та рефлекторно откроет рот для глотка воздуха — впиться жестким поцелуем. Обрушивая всю не озвученную грубость желания, Глеб кусал, пуская кровь и не ослабляя хватки на горле. Пока встрепенувшееся сознание пыталось оттолкнуть источник боли и давления, сама Алиса вновь оказалась в его руках. Металлический вкус на языке горчил яростнее пилюли, и они оба успешно восполняли этот отвратительный возбуждающий вкус. Почти слышался хруст поясницы, когда та, повинуясь скользнувшим ладоням, прогнулась, а из губ вырвался нетерпеливый стон. Чужое возбуждение охватывало тяжелым удушьем, отзывалось горячим дыханием в шею. Пока он невидящим взглядом наблюдал за их отражением в зеркале, в котором Викторов вбивал в хлипкий стол гримерки тело Гурьяновой. В дверь стучали. Поначалу тихо, а по мере приближения к оргазму — безнадежно. Алиса смотрела в чужие почти черные глаза, когда звук становился настойчивей, а движения в ней неконтролируемей. Ее звал Дима, пока она задыхалась от губ, накрывающих то один, то второй сосок, всасывая и слабо покусывая. И невольно вспоминала совсем другие прикосновения, подернутые наслаждением и какой-то неизвестной нежностью глаза и… Счастье? Два месяца назад они особенно напились после концерта в Питере и… перетрахались на всех горизонтальных поверхностях её квартиры. Матвейко остановился у нее на ту неделю — первоначально им надо было разгрести неполадки с концертными площадками второй части тура, а потом не было смысла и уезжать в отель. Гурьянова врать себе не умела — это произошло не случайно, они симпатизировали друг другу по всем общепринятым параметрам, их объединяло странное чувство юмора, жизненные принципы и общая работа с усталостью от друга-работодателя. С Глебом тогда все усугубилось — они прервали свои и до того невнятные отношения, дистанцировавшись до разговоров о райдерах и клубах. Между ними давно не было ни искренности, ни близости, будь то физическая или духовная. И Алиса удивлялась тому, как все складывалось просто — даже скорее естественно — с Димой. Они вместе просыпались, работали, завтракали, ровно как и обедали и ужинали. Да даже за продуктами они ходили — и это было так по-другому. Это было чередой её солнечных дней в вечно пасмурном городе. А вот Глеб был его отражением, с ним штормило, веяло грозой и непреднамеренными ливнями. В нем сочеталась грубость, их какая-то взаимная обида на друг друга и готовность спасти, чтобы, невольно приоткрыв рот, Гурьянова ощутила как вместе со скользнувшим языком нёба коснулась пилюля. Но Викторов не отрывался от нее, невольно заставляя увлечь его за собой в горизонтальное положение. Его прохлада больше не казалась отталкивающей, заставляя прижиматься к смуглой коже все ближе. Обхватывая слабыми руками его лопатки и вынуждая опираться на локти, чтобы не придавить ее собственным весом. Не пряча тяжелого сбившегося дыхания, Викторов оторвался, не вглядываясь в покрасневшие приоткрытые губы и моментально отрезвевшие глаза, потянулся за бутылкой, без слов приподнимая её голову и вливая немного воды. — Знаешь, это больше не повторится, — Гурьянова взглянула на него тяжело, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни ядовитой шутки, и оба всё поняли. Только небо за окном чернело всё так же, и в незашторенное окно пробивалась ярким светом обглоданная луна — не было ни полнолуния, ни полумесяца.

Как раньше не будет.

Это слезы на ветер