Ночник

Прохладная тень листвы надежно скрывает их маленький отряд. Даже если их цель сейчас станет донельзя бдительной и решит осмотреться, то вряд ли заподозрит хоть что-нибудь. Ни звука. Только мелкий ручеёк журчит, расплескиваясь по нагретым за день камням. Итачи осторожно проводит ладонью по сломанной ветке, теперь ясно видя, как неловко она погнута. А ведь прежде он даже не мог отличить обманную уловку врага от настоящей оплошности. Он делает знак рукой, и Какаши согласно кивает: цель ушла на северо-запад. Их силуэты плавно перетекают от дерева к дереву, приближая двоих уставших ниндзя к закатному солнцу. Поскорее бы уже закончить, думает Итачи, а то такое монотонное преследование лишь утомляет. Он уверен, Какаши сейчас помышляет о том же самом. Наконец противники маячат на горизонте, и рука привычно тянется к кунаям на поясе. Пары движений явно хватит, чтобы обезвредить двух из четырёх. Третьим оружием можно убрать оставшихся. Итачи чуть усмехается под маской, его пальцы напрягаются в зарождающемся азарте. Сколько он уже в АНБУ? Почти девять лет, и ему явно полагаются какие-никакие бонусы. К примеру, тёплый ужин во время нудного преследования, а не гадость в виде солдатских пилюль. Хотя их Итачи всегда проглатывает с особым безразличием. Но все это можно перетерпеть ради последних мгновений, когда глаза резко вбирают в себя весь мир, даже воздух становится продолжением предметов, и кунаи несутся под немыслимым углом, не встречая сопротивления. Быстро. Четкий узор. Итачи делает движение рукой и лишь скрипит зубами, когда противники впереди растворяются. – Клоны? – Какаши вертит головой в маске, пытаясь понять, где он просчитался, – мы же едва отстали от отряда разведки... Итачи! – Вижу, – реагирует Учиха, замечая врага справа от себя, и его кунай тут же достигает цели, впиваясь в кожу ниже подбородка. Два других клинка уже грациозно танцуют в воздухе, когда Итачи спрыгивает на не примятую траву. Противники запуганы, и осталось лишь заполучить свиток... Перед глазами мелькает едва уловимая тень; если бы не шаринган, Итачи бы вряд ли заприметил этот морок. И даже с силой глаз его друг скорее напоминает призрака. Но проходит миг, и на ветке дерева сидит вполне себе материализовавшийся и улыбающийся шиноби. – Опять выделываешься, – журит Шисуи, и хочется надавать ему тумаков – сам то хорош! Обязательно было мелькать под носом и демонстрировать свою скорость, как будто Итачи не бегал с ним наперегонки по крайней мере бессчетное количество раз. Шисуи вновь летит вперёд зеленым пятном, сливающимся с деревьями, и уже через две минуты кидает нужный свиток Какаши под его безразличный кивок. – Спасибо за помощь. – Это задание развед-группы, так что не за что. Итачи хмыкает под маской. Они с Какаши и впрямь почти весь путь бесшумно следовали за Шисуи с его ребятами: проверить, что все пройдёт хорошо. Привал устраивают под большим дубом, когда появляются напарники Шисуи. Какаши предпочитает остаться в стороне, Итачи садится в тени рядом с другом, едва прижимаясь бедром. Тот косится на тело цели слева от них. – Мёртв? Шисуи морщится. Ему не нравится убивать людей. Итачи тоже не нравится, но он научился закрывать на это глаза. Точнее, отводить чуть в сторону. – Так и знал, что АНБУ наделает здесь чего-нибудь. Насколько же важна эта бумажка, раз вас послали вслед за нами? – Знаешь же, нам нельзя разглашать данные, – Итачи потягивается, разминая затёкшие мышцы. – Не будь занудой, – друг стягивает с него маску и щёлкает по носу, – я три дня выслеживал этих гадов, может, мне интересно, что там. – Ага, конечно. В отличие от Итачи Шисуи такая работа нравится до дрожи в уголках глаз, потому его назначают капитаном чуть ли не в каждой группе преследования. Несмотря на природную живость, он может ползать на коленках часами, силясь найти хоть один оброненный волос, хоть один случайный след. Он терпеливо делает шаг за шагом – настоящий хищник с горящими глазами. Всем жертвам в округе следовало трепетать. *** Иногда Итачи кажется, что все могло бы быть по-другому. Что если бы он старался лучше, работал бы ещё усерднее, теряя самого себя в этой борьбе, тогда, возможно, он бы смог все изменить. Земля бы не содрогалась от взрывов время от времени, мир не замер бы в предвкушении новой войны, и Итачи бы смог спать спокойно. Наверно, он смог бы даже спасти родителей – те погибли в день его четырнадцатилетия, и вместо подарков Итачи получил чёрные мраморные плиты. Он закрывал Саске глаза ладонью, потому что было бы слишком много и слез, и дождевых капель для него одного, маленького и нахохлившегося. Если бы Итачи только что-нибудь мог. Тогда сейчас, в свои двадцать один, он, может быть, чаще чувствовал бы себя живым. Долгое время для него существовал только Саске – его первые шаги, первая пятерка в академии, первая миссия в качестве генина. Все мысли Итачи, все движения предназначались ему, усердная работа, сохранение мира, поддержка и кулинарные изыски – для Саске. Этого вполне хватало Итачи до двадцати лет. А потом появился Шисуи, и задышалось по-другому. Каким-то магическим образом Шисуи заставил Итачи вспомнить о себе. И в каком-то смысле стало только хуже. Привалившись к поросшему мхом древесному стволу, Итачи невольно возвращается к их первой встрече после долгих лет разлуки. Шисуи был не в лучшем виде: форма помята, темные, чуть длиннее, чем нужно, кудрявые пряди прилипли к измученному лицу, на руке и кунае кровь, чужая или же Шисуи – тогда было не понять. Итачи выпучил на него глаза, совсем как одна из его ворон, и таращился, не мигая, пока друг расплывался в улыбке. И, как же удивительно, это не было ни улыбкой вины, ни сожаления, ни капли отрешённости, а лишь восторг встречи и светлая грусть. – Итачи... ты так вырос. Шисуи сделал шаг навстречу. И это был один из тех редких моментов, когда эмоции внутри ярко вспыхнули, застилая все остальное. Итачи задохнулся от этого дикого пламени внутри, раздирающего органы, желающего понестись к другу, стиснуть в объятиях, молить о чем-то или же врезать кулаком по его довольному лицу, кричать во весь голос о том, что бросил его. Но Итачи вдруг сделал совсем другое: он рванул назад, словно Шисуи был чьей-то попыткой в гендзюцу, побежал от него, как от миража, напрямик через лес. Огонь выплескивался наружу через ноздри, и лишь спустя бесконечное количество шагов Итачи смог успокоиться. Конечно, он знал, что Шисуи жив, что он вовсе не погиб в тот самый день шесть лет назад, использовав свою технику на собственном клане. И все же видеть его таким – не призраком из снов, а дышащим, искрящимся – было до застывающего ужаса необычно. После, когда Шисуи все же вернулся в деревню, смыв с себя кровь шиноби Тумана, он крепко обнял Итачи, и тот почувствовал, как долгие годы растворились в тёплых прикосновениях. – Обязательно было уходить тогда? – Ты же знаешь, что да. Да, Итачи знал. Но что-то внутри него время от времени протестовало и вопило: это было неправильно, Шисуи должен был остаться, должен был быть рядом с ним всегда. Итачи смог бы защитить его от гнева клана, смог бы, наверняка. Упрятал бы друга в какой-нибудь пещере, запихнул в вечное сусаноо, и пусть себе сидит! Но с чего он взял, что самому Шисуи так было бы лучше? Тогда самым правильным вариантом было – бежать, оставаться в тени. Управлять всем издалека. Они оба сделали все, что могли. – Скучал по мне, да? – Шисуи показывает свою фирменную улыбку во все тридцать два, и в ней нет никаких намеков, только открытая радость. – Допустим, – соглашается Итачи, а уголки его губ непроизвольно дергаются вверх. Это как рефлекс на ребяческую дерзость Шисуи, на его сияние, в любом возрасте и при любых обстоятельствах. Странная это способность – заставлять людей рядом с тобой улыбаться. Шисуи, видимо, был одарен природой. *** – Йо! – с улыбочкой приветствует Шисуи, вваливаясь на кухню учиховского дома и на ходу сбрасывая ботинки, – чего уставился, сопляк? – Разве ты его звал, нии-сан? – недовольно вздёргивает нос Саске, но в его злости слишком много показухи. – Его зови не зови, все равно придёт, – констатирует факт Итачи, принимаясь раскладывать еду не в две, а в три тарелки. Шисуи довольно хмыкает, бросая на Саске победный взгляд. Младший брат показывает ему средний палец. Гениальный ниндзя телесного мерцания в ответ только высовывает язык. – Как дети, – обреченно выдыхает Итачи и прерывает дружескую потасовку салатом с жареным сыром и помидорами. Саске поднимает на него полные восхищения глаза, будто сбылись все его мечты разом. Это уже становится традицией, с тех пор, как Шисуи вернулся – его громкое появление, недовольное бормотание Саске, а через некоторое время: «Шисуи, давай в картишки» или «Прости, нии-сан, но мы с Шисуи на тренировку». Именно таким помнит свой дом Итачи – с придирками этих двух, с их ерундовой болтовней, с постоянным выяснением, чья очередь мыть сегодня посуду и с большим количеством света. Все, как и в этот вечер. – Да я тут даже не живу, - снова и снова отнекивается Шисуи. – А такое чувство, что живешь, – рычит Саске, вручая ему мыло и тряпку. Итачи может лишь насладиться этим со своего места: к привилегиям шеф-повара относится полное освобождение от разной нудной работы. – Сегодня опять тренировка? – интересуется Итачи, делая ещё один глоток кофе, черного, как ночь за широкими окнами. – Мы с Шисуи решили побороться глазами, – Саске едва не искрится, несмотря на то, что почти полночь. Они сидят друг напротив друга, и Шисуи ухмыляется, заранее предвкушая сладость победы. – Тогда я спать, не хочу наблюдать, как вы пялитесь друг на друга. – Даже не попробуешь проиграть мне, Итачи? Саске возмущённо фыркает, заслышав такую реплику. – Размечтался. Итачи все равно лучше тебя в этом! Шисуи залихватски смеётся, ни сколько не смущаясь такой наглой лести в сторону друга. – Да, пожалуй. Ну, я же не виноват, что твой брат гений. Итачи тихонько хмыкает, оставляя мальчишек наедине. Если он гений, как твердит каждая душа в Конохе, то Шисуи – бог. Разница принципиальная. * Как бы не слипались веки, Итачи не может заснуть. В комнате холодно, и дыхание путается в чёрных тенях от деревьев. Итачи кажется, что с каждым движением грудной клетки они подбираются все ближе к его горлу. Только когда Шисуи тихо проскальзывает в спальню и забирается на свой палас, Итачи удаётся успокоиться. Он бросает на друга долгий взгляд, и тот отвечает приглашающим жестом. – Хочешь поспать со мной? Шисуи, сантиметра на три Итачи выше, кажется сейчас очень большим и тёплым. Заманчивая перспектива по сравнению с цепенящим холодом простыней. Итачи не колеблется. Он залезает к другу под одеяло, как делал уже тысячу и один раз, пристраивается под боком, и Шисуи фыркает оттого, что чужие волосы упали ему на лицо. – Какой ужас, у тебя ноги как лёд, – недовольное ворчание под ухом, и Итачи тихо усмехается, чувствуя, как согревается, как быстро побежала кровь по сосудам, будто повинуясь размеренным ударам сердца Шисуи. – Не боишься, что я прикончу тебя во сне? – шепчет Итачи, когда чужие ладони обхватывают его пальцы, отдавая свой жар. – Ничего, такого хилого паренька я на раз-два уложу. – Хм-м... позову Саске, он-то справится с тобой. – Вот всегда так, – обижается Шисуи, – вы всегда вдвоём против меня одного, так нечестно. – Просто ты слишком силён, этому сложно противостоять. – Скажешь тоже, – подбородок друга устраивается у Итачи на спине, и Шисуи бурчит, почти засыпая, – завтра после работы померимся... силами. *** Их тренировка длится уже час. Сначала тайдзюцу, по окончанию которого Итачи оказывается прижатым к земле за лопатки, тяжело дышащий и изрядно вспотевший. Потом – очередной забег по горному водопаду. Шисуи приходит вторым, видимо, копя силы на последний бой. – Помню, раньше ты больше предпочитал данго, чем утреннюю пробежку, – фыркает Шисуи, осторожно уклоняясь от атаки друга. Кунай скользит в воздухе, режа пространство ровными полосами. – Мы тогда были детьми. – Не придуривайся, это я был ребёнком. А ты всегда был до невозможности взрослым. Шисуи делает резкий выпад вперёд, Итачи едва поспевает за ним. Блок, атака, поворот. Рука, сжимающая три куная, напрягается, когда друг тенью пролетает мимо. Только бы попасть, думает Итачи, следя за витиеватыми перемещениями соперника, только бы не промахнуться. Хочется плюнуть на все и активировать шаринган, выиграть, пускай и не в честном бою. Но Итачи помнит условия спарринга – никаких этих штучек, голое мастерство, а потому приходится драться вслепую. А зрение и впрямь ни к черту. Чужое орудие свистит где-то за левым ухом, заставляя сделать резкий шаг в сторону. – Почти! – кричит Шисуи, и его голос растекается по площадке, как мёд: никак не понять, в какой именно точке он сейчас находится. Но Шисуи не понимает одной вещи: он отточил своё мастерство до совершенства, а Итачи покрыл и так идеальное оружие тонким, едва заметным слоем алмазной пыли. Он был даже чуть выше совершенства. – Тебе меня не победить, – едва шепчет Итачи и несётся вперёд, преследуя чужую тень. Клинки любовно холодят руку, и он пускает их в танец, когда запах Шисуи неожиданно ударяет ему в ноздри. Первый кунай – направляющий, он свистит мимо плеча Шисуи, и тому кажется, что Итачи промахнулся. Но он и не думал попадать. Это была как игра всего в три хода, каждый в тридцать три процента на успех. Итачи привык использовать сотню. Второй кунай пролетает у Шисуи перед лицом, несколько сантиметров до широкого носа, и губы Итачи складываются в победную ухмылку. Он же сказал, что не проиграет. Он просто знает, что произойдёт дальше – Шисуи замедлится, провожая оружие перед лицом взглядом, и третий кунай, так удачно отскочив от первого, врежется ему в лопатку. – Какого черта! – восклицает Шисуи и швыряет свой клинок в дерево, – Итачи, ты невозможен! – Тренировки, Шисуи-семпай, все дело в них, – рука стремительно взлетает вверх, ловя чёрное лезвие у самого конца. Наверно, останется длинная царапина, но Итачи слишком нравится производимый им эффект. Это заставляет Шисуи насупиться и пробормотать: – Ну, я хотя бы со скалы просто так не прыгаю. – Да, конечно, не прыгает он, – парирует Итачи, тут же напоминая другу о его потрясающем бегстве. – Ну, это же всего раз было. Не будь занудой. Шисуи единственный постоянно называет его занудой, думает Итачи. С Саске они слишком похожи, почти одно целое, а с другими он просто не разговаривает. Неплохая из них с Шисуи команда – один общается посредством шуток, а другой вообще молчит. Чудно. Итачи садится на подогретую солнцем траву, пачкая в ее зелени штаны и руки. Шисуи тут же пристраивается за его спиной, скорее по привычке зарываясь в чужие волосы ладонью и принимаясь расчёсывать с явственно ощущаемой осторожностью. Время от времени Итачи недовольно шипит от чужой небрежности, и друг сразу миролюбиво восклицает «прости, прости», затем вновь сосредотачиваясь на процессе. – Твои волосы странно пахнут, – подаёт голос Шисуи, шмыгая носом и выводя Итачи из глубокой задумчивости. – Мм.. Это новый шампунь, который купил Саске. – Не совсем. Скорее, это молоко с мёдом или твои книги. Что-то из детства. Шисуи озорно дергает длинную прядь, тут же легонько целуя больное место, и Итачи, даже не видя, может сказать, что тот улыбается. – Шисуи! Что за наглость. – Прости, я не мог удержаться. Они такие красивые. Хотя это неудивительно. Итачи чувствует, как щеки наливаются жаром, и ему до ужаса нравится, что сейчас он сидит к другу спиной. Ему всегда казалось, что он не умеет смущаться; много чего в жизни было, и стыд давно похоронен под тяжелой плитой с почерневшей надписью «за ненадобностью». А тут приходит Шисуи – двигается плавно, не встречает сопротивления, и вот Итачи снова тринадцать, и он – влюблённый мальчик, путающийся в словах и в мыслях. Но тогда это было сродни распускающемуся цветку вишни, пляшущему от одного движения ветра. А сейчас... Шисуи проводит носом по чужой макушке, скользит к уху. Его губы сухие и тёплые, когда он прикасается ими к хрящу, заставляя Итачи чуть вздрогнуть. Сейчас по-другому, сейчас чувства острее, как хорошо отполированный клинок, готовый вонзиться в плоть, и это больше не весна, а леденящий душу мороз, а, может, жаркий пустынный полдень. – Итачи, – шепчет Шисуи, грея чужую мочку своим дыханием, – все изменилось, да? – наверно, сейчас он думает о том же самом. Значит, и ему страшно: страшно сделать этот последний шаг, страшно натянуть нити между ними ещё сильнее, так, что могут не выдержать. – Да, – Итачи нехотя подставляется под ласку. Слишком много одиноких, не греющих ночей, порождающих тяжелые мысли, и вот он уже готов тянуться к каждому прикосновению. Шисуи замирает. Его движения, его дыхание. – Ты прав, мы больше не дети. Сейчас труднее. Ты понимаешь, о чем я? Итачи кивает, отстраняясь, потому что у него находятся на это силы и потому что Шисуи не сможет сделать шаг назад, не умеет попросту. Он поворачивается к другу, глаза в глаза, и смотрит спокойно и ровно, ведь все осталось по-прежнему. И улыбка у Шисуи все такая же чистая и открытая, только в глазах ещё виднеется не сошедший от их близости хмель. – Ты же знаешь, Шисуи. Я люблю тебя, – говорит Итачи просто. – Ну конечно. Кто бы сомневался.