Ночник

Итачи уже который раз жалеет, что выспросил у Цунаде миссию в составе обычного поискового отряда. Они попались на хитрую уловку противника, едва не упустили его, нарвавшись на неприятности в виде людей в черно-красных плащах, которым Аматерасу довольно четко дало понять: проваливайте. Да ещё и двое подчинённых отстали, так что теперь Итачи с Шисуи терпеливо дожидались их на импровизированном привале. Друг же вел себя как всегда – сосредоточенным взглядом скользил по каждому сантиметру леса с прерыванием на искрометный юмор. И пусть Итачи назначили командиром, все в поведении других шиноби говорило, что лидером они считают Шисуи. Посмотреть хотя бы на то, как все его «подай, принеси» выполняются по щелчку пальца. А все потому, что он умеет расположить к себе людей, а Итачи – нет. Шисуи свой, а Учиха Итачи – словно призрак, вдруг вылезший из-под маски. И, однако же, в старой зелёной форме и повязке есть что-то особенно притягательное, что-то, размытым эхом отзывающимся из детства. – Ай! – Шисуи морщится, мученически стискивая зубы, позволяя Итачи обрабатывать длинные порезы и ссадины после стычки – будто он сам не мог этого сделать! Отряд без человека с медицинскими ниндзюцу – штука всегда сложная. – Не кричи, я же знаю, что тебе не больно. – Ну и с чего ты это взял, а? – Ты с дерева только что свалился, и хоть бы хны. – Но эта противная зеленка так жжется! Шисуи возмущённо поджимает широкую губу, то ли с ребяческой искренностью, то ли провоцируя. Нелестно отозвавшись о его наглости в своей голове, Итачи склоняется к чужой руке и легко дует на вмиг застывающий бриллиант кожи. Друг изображает на лице выражение полного довольства. Значит, все-таки провокация. “Вот же чертёнок”, думает Итачи с какой-то странной веселостью, “а ведь ему это определённо нравится”. – Что с твоими глазами? – спрашивает Шисуи, когда Итачи заканчивает, отбрасывая бинты и пузырёк в сторону. От едва разгоревшегося костра, который они наспех соорудили, разливается во все стороны душное тепло. Итачи протягивает ладони к оранжевым языкам чуть ближе положенного, силясь забрать весь расплескивающийся свет себе про запас на ночь. – Ничего. – Брось. Дай посмотреть. Крепкие руки обнимают лицо, в ониксовых глазах – неприкрытая забота и внимание. Шисуи действует как разведчик. – Все сосуды полопались, – его пальцы, легко прикасаясь, исследуют веки, – что ты надеешься скрыть от меня, Итачи? «Боль». Итачи проглатывает это слово, оно с горчащим привкусом растворяется на языке. Шисуи это ни к чему, у него и так забот невпроворот, зачем ему смотреть чужими глазами. Это только его, Итачи, ослепительная вспышка, неконтролируемое горение, а следом – словно раскалённым железом по сетчатке. Мир за мутным стеклом. – Мне важно знать, что ты в порядке, – говорит Шисуи серьезно, беря Итачи за подбородок, и тут же усмехается, почти соприкасаясь губами. – Шисуи... ты, – во рту пересыхает, ладони, напротив, становятся влажными, но отчего-то совсем безвольными: не оттолкнуть, не провести по шероховатости кожи. Итачи способен только на короткий вдох – попытка оттянуть такое желанное неизбежное. Но Шисуи уже и след простыл, лежит на своём месте у костра, как ни в чем не бывало, и со смехом встречает вернувшихся наконец напарников. – Не бойся, я не дурак, – произносит он только для друга и бросает ещё один взгляд, озорные искорки в нем смешиваются с ровным пламенем. Под ним кожа Итачи плавится не хуже трещащих дров. Лучше бы был дураком, думает Итачи, лучше бы эти двое вообще не появились, пропали без вести, а мы не пошли бы вас искать. Но впрочем, что за мысли? Шисуи наверняка не об этом, а о его глазах, о том, что все понял – как рождается чёрное пламя, постепенно убивая своего создателя. Итачи прикрывает глаза, падая головой на травянистый покров, носом втягивая его пряный запах. Он разберётся со всем этим как-нибудь: и с пожирающим все огнём, и со своими чувствами. *** – Как бы ты решил эту задачку, Итачи? Про будущее деревни и близкого человека? – Не знаю, это сложно, – бурчит Итачи в подушку. Спать хочется до невольного трепетания век, что опускаются все ниже и ниже, заставляя комнату растворяться в черноте. На работе был завал второй день подряд, и все эти тупоголовые шифровальщики. А тут ещё и Шисуи приперся к нему донимать какой-то головоломкой, что подкинула своим подчиненным Цунаде. – Ну, а ты подумай над этим, – Шисуи плюхается рядом, и кровать прогибается под его весом. – Не хочу. – Иногда ты такой упрямый! – Хочу спать. –... и ленивый. Итачи недовольно вылезает из тёплого плена, садясь прямо напротив злосчастного нарушителя его покоя, смотрит глаза в глаза. – Ну и? Шисуи смеётся и заправляет длинную чернильную прядь другу за ухо. – Разве тебе не интересно? Я уже как-то сделал свой выбор, и долгое время считал его ошибкой. Деревня или близкий человек? Твой ребёнок или тысяча чужих? Разве это не жестоко – постоянно задавать нам такие вопросы? И какой ответ правильный? – Шисуи, ты мой лучший друг. Саске – человек, которого я слепо люблю. Поэтому мне сложно ответить. – Но все же..? Веселость на лице Шисуи сходит на нет. Видимо, его действительно волнует это, раз даже темные брови лезут к переносице. Это попытка что-то себе объяснить? Итачи сминает губу. Конечно, он много раз думал об этом. С клинком в руке, в молчании спальни, осторожно касаясь чужого плеча. Но все же всегда приходил к одному. – Страх. Шисуи вопросительно поднимает бровь. – Поясни. – Людьми двигает страх. Обрывки из детства, самые сильные воспоминания; наш шаринган тому пример. Мы действуем, не думая, а спасаясь от чего-то, будь то иллюзия или реальность. Не играет роли. – Я понимаю. Так какой же твой ответ? – Мой – деревня. А правильный – избавиться от своих страхов. Глаза Шисуи блестят, отражая забравшееся в комнату солнце, в них сквозит что-то сродни упоению. – Что если это невозможно? – Значит, правильного ответа нет. Шисуи делает короткий вздох, пялясь в пустоту и, видимо, взвешивая слова Итачи, проверяя их на прочность и искренность. В задумчивости скользит взглядом по лицу друга. – Деревня, говоришь. Значит, мы все-таки остались прежними. Он берет Итачи за плечи, и тот с блаженством прислоняется к крепкой груди. В чужих объятиях и правда хочется поверить в дикую мечту о том, что их помыслы и души все так же чисты. Что они не утратили былой запал жизни. – Помнишь, как мы ходили в страну ветра? – голос Шисуи ласкает своими обертонами, погружая в желейное забытьё, – когда тебе камень забился в ботинок? Ты ещё так забавно морщился и почти промахнулся кунаем. Ох, что бы было с твоей гордостью... И Итачи вспоминает, повинуясь словам, осторожно вытаскивает из души горячий ветер, стучащую после долгого бега кровь в ушах и шум улиц. Что за миссия? Они все уже давно смешались, превратились в однотонный парад целей с пометкой «живым или мертвым», и в его мыслях мелькают лишь солнечные лучи и Шисуи, впервые подошедший слишком близко и прошептавший: «Это взрослый поцелуй, Итачи». Но это все равно было до наивности по-детски. А теперь они вдвоём, заматеревшие и очерствелые, лежат, пытаясь разделить малые остатки тепла. «Но ведь главное, что вдвоём» – вдруг думает Итачи. И, пожалуй, Шисуи приходит та же самая мысль – почти как сто раз до этого они произносили слова в унисон – и он, не удержавшись, мимолетно прижимается губами к острому лбу. Итачи лишь улыбается, погружаясь в счастливый сон. *** В помещении пахнет благовониями. Итачи втягивает носом разогревшийся от скопища людей воздух с примесью пряного сандала. Он уже довольно давно не был в этом месте, а этот аромат чем-то напоминал дом. Неужели Саске постарался? А ему всегда казалось, что брат не любит такое. Сейчас Саске сидит где-то в углу, с безразличным видом внимая словам какого-то родственничка. Итачи и сам до недовольного цоканья не любит таких собраний, с упреками и занудными речами, но вынужден сидеть в первом ряду. А так хочется залезть за спину Саске, чтобы тот отпугивал недовольных своим шипастым видом... – И что же ты собираешься предпринять? – Учиха Яширо оглядывает Итачи обычными презрительными глазами-щелками. Уже полчаса он портит молодому Учиха жизнь, расспрашивая его о финансах и делах полиции. А теперь вот – новый разговор о том, что деревня ущемляет их права. И, конечно, Яширо недоволен этим больше всех. – Ничего, – стоит огромного труда не потереть занывшие виски, но Итачи сохраняет хладнокровие, – дела тайной полиции идут в гору, чему я искренно рад, и беспокоиться нам не за чем. Госпожа Цунаде благоразумна. – И пока она занимает свой пост, это отличная возможность для наших действий, – поддерживает кто-то в толпе. Кажется, Текка. – Он прав, – тут же реагирует Яширо, едва не скрипя зубами, – после смерти твоего отца ты стал главой клана, Итачи. – И как глава клана я сделаю все возможное ради спокойствия жителей нашей деревни. – Но наш клан... Итачи раздраженно поднимается со своего места, разворачиваясь лицом ко всем и каждому в зале, где теперь звучит лишь его холодный голос. – Наш клан есть часть деревни. Он все ещё сильнейший в Конохе, его доброе имя не запятнано. Своими действиями вы лишь рискуете опозорить его. – Да как ты смеешь, щенок? – тут же вскидывается Текка: он всегда был мастак устроить парочку революций, – думаешь, что все тут будут с тобой считаться? – Я Учиха Итачи, сын Фугаку и Микото, член клана и отряда АНБУ, и пока это так, я не допущу, чтобы ненависть разорвала Лист изнутри. Я говорю от имени главы клана Учиха: я сохраню наше доброе имя, став следующим Хокаге, и надеюсь лишь, что вы поддержите меня в этом. Добившись этого, я избавлю нас от ненужной крови и распрей. На несколько мгновений в помещении концентрируется тишина, и Итачи хватает времени передохнуть и взглянуть на младшего брата. Саске с довольной улыбочкой поднимает вверх большой палец. – Первый Хокаге из Учиха.., – кивает мудрый Теяки, явно благожелательно относясь к словам молодого вожака, – что ж, пожалуй, это сможет успокоить этих гордецов. – Почему ты уверен, что тебе позволят продвинуться так далеко? – тут же выкрикивает Текка, но Итачи даже не моргает. – Я уже являюсь капитаном АНБУ, и совет верит мне. Для них это обоснованное решение. – Хорошо, – соглашается старик, но вдруг прокашливается и оборачивает седую голову, – Шисуи, ты – глаза нашего клана. Почему бы тебе не выдвинуть свою кандидатуру? Шисуи поднимается из дальнего угла, на миг встречаясь с Итачи глазами, в которых читается только: «Что я здесь делаю?». Он пожимает плечами, мол, к чему все эти ваши вопросы, но Теяки явно не собирается отставать от парня. – Ты мог бы использовать свою технику и легко завладеть этим местом во имя нашего клана. Лицо Шисуи сохраняет прежнюю легкомысленность, но Итачи видит, как тот бледнеет, будто его с размаху бросили в холодную реку. Он с усилием разжимает губы: – Я верю в Итачи. Стать Хокаге лишь в его силах. Глава клана с благодарностью смотрит на друга, который все же не скупится выкинуть: – А я, так уж и быть, буду при нем первым советником, если заставите. Слышатся смешки, и атмосфера в комнате немного разрежается. – Спасибо, – едва слышно бормочет Итачи, готовясь давить в себе эмоции следующие полчаса бесед. * – Хорошая речь. Долго репетировал? – Импровизировал. – Почему ты хорош во всем, за что не возьмись? – Шисуи зевает, опираясь о перила беседки по другую сторону от Итачи. Из дома все ещё слышится парад голосов, парочка Учиха прогуливается по саду. Огни храма только зажглись, обозначая наступление девяти часов после полудня, бросая свой жар на коралловые лепестки азалии. Итачи предупредительно оглядывается и делает шаг к другу, понижая голос. – Ты ведь все ещё используешь свою технику, так? – Да-а, – тянет Шисуи, неопределённо глядя вглубь сада, – хоть я все ещё уберегаю их от мятежа с помощью своего котоамацуками, над их мыслями я не властен. Я теряю надежду на то, что наш клан можно изменить. – Саске... ты применяешь котоамацуками на нем? Шисуи морщит нос, и Итачи не нужно слышать ответ, чтобы понять: «да, прости». – Саске разгорается быстро. Он не похож на тебя, ему достаточно одной искры. Итачи на это согласно кивает, он как никто другой знает, на что способен его младший братец. А попади он в плохие руки, и ох что будет. Схватив друга за широкий рукав чёрного хаори, Итачи тащит его по дорожке в сторону южных ворот. Густая тень клёнов надежно скрывает их от ненужных рубиновых глаз. – Ну, и почему тебя не тянет в кресло Хокаге, первый советник-сама? – Это твоя мечта, не моя. – Раньше ты думал по-другому. Шисуи срывает с дерева лист-ладошку, с легкостью рвя его на две половинки. В потёмках Итачи кажется, что его пальцы чуть подрагивают, заставляя тени нервно трепыхаться. – Людям нужен правитель, которому они будут доверять. Из всех нас это можешь быть только ты, Итачи. Плюс вся эта бумажная волокита не для меня. Я дорожу своей свободой! – Люди будут мне доверять? Это же слепая самонадеянность. С чего ты это взял? – Просто знаю, – лениво отзывается Шисуи, – забей. Лучше скажи, ты уже сводил куда-нибудь Изуми? Она уже вся извелась! Итачи вскидывает брови, поражаясь столь быстрой сменой темы. Он уже успел забыть про Изуми, если бы не зацепился за неё взглядом на сегодняшнем собрании. Она как всегда выглядела добродушно и скромно. – Мне показалось, сегодня она смотрела в основном на тебя, Шисуи-семпай, – поддевает друга Итачи, и тот протестующе машет руками. – Нет, спасибо, мне чужих девушек не надо. Вообще-то главе клане пора кое о чем задуматься... – Мне и правда нравится Изуми, но я ее не люблю. В этом смысле. – Ну, не любишь - так полюбишь потом. – Ревность никого до хорошего не доводила, – поучительно произносит Итачи, кривя губы в улыбке и вызывая у Шисуи громкое фырканье. – Перестань говорить, будто тебе под сотню! Лучше поцелуй меня. Итачи посмеивается, закрывая лицо ладонью и чувствуя себя до нелепости странно. И если раньше это можно было списать на бестолковую шутку друга, то сейчас румяная краска на лице Шисуи, что было от него в три дыхания, влажный вечерний воздух и голос в голове говорили: теперь в этом есть что-то новое. Очередная проказа, но с примесью душащей нежности. Итачи склоняет голову и оставляет мягкий поцелуй на чужих губах. – Доволен? – Уже жалею об этом, – с напускной тоской вздыхает Шисуи, отстраняясь, и смотря на Итачи сверху вниз, – чего ты боишься? Итачи прикрывает веки. Перед глазами красные струи, тела, что за миг становятся камнем; слёзы Саске бегут по детским щечкам, и он сам, затыкающий уши потертыми пальцами – только бы не слышать их крики. Все их крики, вновь и вновь. Чего он боится? – Темноты. – Ну, на этот случай у меня есть ночник. Тёплый ветер подхватывает улыбку Итачи и несёт ее по деревне вместе с коралловыми лепестками.