Ночник

– Нии-сан? Стакан опускается на столешницу с характерным глухим звуком. Итачи играет с ним пальцами, глядя на Саске, проскользнувшего на кухню и устроившегося на стуле напротив. Дома как всегда нашлось только виски, так что сейчас Итачи проводил сеанс ночной терапии. Цунаде, конечно, запретила, ссылаясь на недавнее ранение, но Итачи и так привык запивать им таблетки – в последнее время головные боли мучали часто. Особенно сейчас, когда он, забинтованный, страдает дома от безделья. А теперь снова бессонницы. Последствие не двух войн, трёх – последняя постоянно ведётся с самим собой с равным счетом. И как Саске только справляется? Хотя теперь Итачи видит – в морщинках около чёрных серьёзных глаз, в четкой линии подбородка, в едва заметной тени на почти что мальчишеском лице, что ничем не отмыть – замечает отражение чужой и собственной боли. – Саске… тоже не спишь? – Итачи делает большой глоток, и виски тёплом разливается по пищеводу, отдавая заслуженной усталостью в пальцах. Ему просто нужно отдохнуть. – Что мне сделать для тебя? Итачи моргает, уставившись на брата. Что сделать… а что он может сделать? Что кто-то из них может сделать с липкими каплями страха? – Улыбнись, – отвечает Итачи, мягко щёлкая Саске по лбу, и тот тут же возмущается: – Я вообще-то серьезно! – но уголки его губ предательски дергаются вверх. Насколько же он вырос. И пусть не сошла ещё детская припухлость щёк, да и голос не потерял былых искрящихся ноток, но его маленький брат явно стал сильнее. Возможно, даже сильнее самого Итачи. А значит пришло время отпустить, позволить Саске самому искать свой путь. Итачи чуть вздрагивает при осознании, что все, что ему осталось – это наблюдать со стороны. Но Саске улыбается, и в этом слишком много дома, и его обиженных взглядов, их бесхитростных игр и болтовни; и это растворяет грусть странным образом. Как будто брат говорит ему, что не оставит, несмотря ни на что. Позволит идти рядом. – Откуда в тебе столько силы, братец? – спрашивает Итачи, и Саске чуть отводит глаза в сторону. Челюсть заметно напрягается, вырисовывая чужое напряжение. – Это все ненависть. – Неужели твоя ненависть настолько сильна? – Они забрали у меня родителей. Не позволю забрать ещё и тебя! Итачи крадет чужой злой выдох, притягивая к себе и крепко обнимая. Потому что это только руку протянуть, потому что другого раза может и не быть. Потому что на Саске это действует волшебно: тот сразу расслабляется, начинает болтать о тренировках, достаёт апельсиновый сок из холодильника и выпивает пол-литра. Может быть, Саске и способен на разрушительную ненависть, но сейчас, с растрепанной макушкой-уточкой и слипающимися веками, он скорее напоминает домашнего кота. Всегда готового, между прочим, вонзить в кого-нибудь свои коготки. Они сидят на кухне до рассвета. Забравшись на стол с ногами, Саске непринужденно болтает о новой технике, которую собирается выучить, чидори эйсо или что-то типа того. Итачи бескорыстно хвалит, смотрит, как чужие щеки немного покрываются довольным румянцем – всего пару штрихов. Когда хочет, его брат может контролировать эмоции. Его бы способности в мирные цели. – Кстати, – Саске наливает себе ещё один стакан сока: хороший антидепрессант, – один симпатичный неотесанный Учиха вроде пришёл в себя, так что ты можешь его навестить. И вновь глупый рефлекс: уголки губ неизбежно скользят вверх. Итачи не удивляется, знал же, что с лучшим другом ничего не может случиться, хоть он уже который день валяется в больнице. На такую вполне ожидаемую реакцию Саске только фыркает. – Натворил этот придурок, конечно, после того, как ты вырубился. Я думал, от Обито ничего не останется, зрелище то ещё было. Правда, это гад умудрился задеть Шисуи по второму глазу, но тот так просто не дался... Так что у тебя с ним? – неожиданно спрашивает брат, хитро улыбаясь, и заставляя Итачи неверяще поднять бровь. Чем-чем, а приступами любопытства Саске обычно не страдал. – Все непросто. – А по-моему, все проще простого. Вы же любите друг друга? – Так и есть. – Ну… – Саске мгновенно смущается: видимо, не был готов к столь быстрому и прямому ответу, – а Наруто говорит, что... ну, любовь делает людей сильнее, и вот. Боже, просто пригласи его куда-нибудь, и закроем тему! – всплескивает брат руками, видимо, пожалевший, что вообще завёл этот разговор. – Ты сам начал. – Просто не могу больше видеть, как вы имеете друг друга взглядами. Или ты бухаешь ночью в одиночестве. – Что за лексикон? – Мне гребаных семнадцать! – тут же ощетинивается Саске, – пожалей мою психику! Ладно, Шисуи - идиот, так хоть ты... Итачи впервые за долгое время громко смеётся, немощно хватаясь рукой за живот; Саске рвётся на него с кулаками, но в итоге просто снова стискивает в объятиях. Значит, и правда волнуется, может быть, даже хочет, чтобы Итачи был счастлив. Осталось только самому себе позволить быть счастливым, и дело с концом. *** Итачи распахивает дверь. В помещении светло и едко пахнет фенолом, который оседает на пока что не пришедших в себя легких аммиачной тяжестью. Рана в груди все ещё ноет, тянущей болью отдавая в голову при каждом движении, так что приходится приложиться телом к стене. Человек в комнате вздрагивает, резко садясь на кровати, беспокойно оборачиваясь к двери. И вот Итачи снова в том лесу – вьющиеся волосы, забинтованные руки и живое сердце – словно прошло несколько долгих лет, а не пару дней. – Это ты? Итачи? Глаза Шисуи скрыты за плотной повязкой. Итачи подходит ближе, в молчании прикасаясь к поцарапанной щеке друга и режа ладонь о щетину. Рука Шисуи находит его. – Не смотри на меня так. Сам знаешь, это маленькая плата за мир. – Может быть, теперь я смогу наконец победить тебя, – скупо пытается отшутиться Итачи, и белая повязка чуть дергается вверх, подражая уголкам чужих губ. – Ха-ха, напрасно надеешься. Один глаз все ещё при мне, так что у тебя нет и шанса. – Прости, – выдыхает Итачи сквозь зубы единственное слово из всех, что скопились. «Прости» – бесцветное – прости, что отдал так много; «прости» – красное – за весь ужас, что пришлось вобрать в себя; «прости» – темно-бриллиантовое, знойное, детское – извинения за собственные страхи. А Шисуи только пожимает плечами, словно и не думал, что Итачи был виноват. – Не о чем сожалеть. Я бы пожертвовал всем ради воплощения нашей с тобой мечты. – Стоит ли детская выдумка этой боли? – Итачи бьет словами наотмашь, не раздумывая, потому что мысль душила, взрываясь в голове образами валившихся на землю людей. ... – Ты же тоже думаешь об этом, Шисуи-семпай? – Итачи дергает головой, и его ещё больше отросшие за лето волосы рассыпаются по спине. Шисуи завороженно моргает. – О чем ты? – О мире. – Ах, ты об этом, – заметно расслабляясь и откидываясь спиной на траву, отзывается Шисуи, – постоянно. Я сделаю все, что необходимо, чтобы сохранить мир. Не хочу, чтобы люди когда-либо просыпались в страхе, который им довелось пережить. Итачи кивает, долго смотрит на каменный профиль Третьего вдалеке; и его юное серьезное лицо с глубокими бороздами чуть светлеет. – Пожалуй, я тоже хочу этого больше всего. ... Шисуи настолько крепко сжимает другу пальцы, будто задался целью сломать их, дабы привести того в чувство, и Итачи морщится от боли. – Мы живы благодаря нашей мечте. Отпустив чужую ладонь, Шисуи отворачивается к окну. Солнце играет на его смуглой коже, но свет словно исходит и из него самого, от его спокойного вида и слов; вырывается из груди дыханием, оседает на белоснежных простынях. – Я кое-что понял, глядя на тебя, Итачи. Не важно, сколько раз я оступился. Имеет значение лишь то, что я продолжаю двигаться вперёд. Ты помог мне найти правильный ответ, мой лучший друг. Ты изменил меня. – Ты как всегда чересчур красноречив, мой дорогой Шисуи, – Итачи опускается на пол рядом с кроватью, чувствуя, как сердце ласково забилось где-то выше ключичной впадинки. – А ты научился сарказму, ну надо же, – одобрительно хмыкает Шисуи, и его руки сразу же принимают привычное положение – зарывшись в смоляные волны волос. Итачи в блаженстве откидывает голову, поддаваясь умелым пальцам. – Спасибо, что спас меня, – шепчет Шисуи, и его голос отдаёт заволакивающей дремотой в каждой клеточке поломанного тела, – теперь я у тебя в долгу, так что проси, что хочешь. Итачи хочется рассмеяться. Неужели Шисуи не понимает, сколько раз он сам спасал друга, вырывал его из цепких объятий пустоты, чтобы заключить в свои – правильные и согревающие? Итачи сам задолжал ему на полсотни партий вперёд. – Как насчёт одного поцелуя? – предлагает Итачи, краем сознания уже проваливаясь в сладкий и такой нужный сон. Как будто только рядом с Шисуи тяжкие мысли в его голове могут наконец отступить, давая место беспечному ветру. – Для тебя, соня, у меня есть целых два. Итачи снится, как жгучий янтарный мёд падает на его губы. *** Говорят, вроде бы, рукам работа – душе праздник. В таком случае у души Итачи была новогодняя неделя. Его решительные, но тихие по привычке шаги то и дело слышатся в отделе АНБУ, кабинете Хокаге, переходят в библиотеку, и дальше – склад с документами, сообщество по строительству в деревне, дома вдов и сирот. Итачи засыпает в кресле в пункте наблюдения. Шисуи отчитывает его по полной программе, когда сам наряжается в форму, скрывая пустоту правого века за повязкой, и находит чёрную макушку друга за стопками бумаг. – В твои круги под глазами нырять можно. Живо домой, иначе вся эта писанина погорит к чертям, а виноватых не найдут. С недовольным видом приходится подчиниться и пялить в потолок дома, а потом опять бежать – доделывать оставшиеся дела. Итачи даже почти забывает, что следует за всей этой беготней. Но то, что это происходит в реальности, сомневаться не приходится, слишком уж железные у Саске объятия, когда он узнает новость. Но его все-таки вызывают. Чуть задерживая дыхание, Итачи заходит в кабинет, где Цунаде внимательно смотрит на него, говорит слова, которые он как-то пытался себе представить, что-то о «решении совета» и «выдающихся талантах». А вот улыбку ее он никогда не мог вообразить. – Мы доверяем тебе, Итачи. Ему остаётся только преклонить колени. Глупость, конечно, но ему никогда не нравился белый цвет. Слишком легко запачкать кровью или грязью во время тренировки, и незаметным быть едва ли получится. Но к удивлению Итачи, белоснежная мантия сидит на нем идеально, заставляя чувствовать себя уверенно. Конечно, ведь теперь все будет по-другому. Шестой Хокаге, мм? Да, тут не только белый цвет полюбишь. Это частичка его мечты, и с каждом своим шагом Итачи понимает, что все возможно. Ведь если люди пережили столько слез, они заслужили покой. А он здесь, чтобы сохранить его всеми своими силами. Шисуи появляется вечером, сразу после очередной миссии. Его отрывистый стук Итачи узнаёт сразу, и друг заходит в кабинет – кабинет, который в детстве они на цыпочках обходили стороной – и отбрасывает свои бумажки куда-то в сторону. И в его улыбке долгие годы чужих стремлений, падений и борьбы, непролитые слёзы и яркие вспышки надежды, а он спрашивает только: – Удобное кресло? Итачи хмыкает, неопределённо кивает головой, мол, пока не понял, не осознал ещё всего этого. Странно, ново. Шисуи подходит ближе, опирается на краешек стола – тоже мне, расхозяйничался тут! – стягивает с головы друга шляпу, дерзко нахлобучивает на себя. – Ну и как? – Пожалуй, мой профиль на скале смотрелся бы гармонично, – довольно сверкает левым глазом Шисуи, но Итачи знает – его проще разбудить в шесть утра, чем заставить вылезти из формы разведчика. – Вообще-то, это анфас. – Опять выделываешься. На вот, надень, умник, – Шисуи осторожно водружает на чужой нос очки, и Итачи морщится от четкости контуров, – так явно лучше. – Теперь я смогу следить за тобой, Шисуи, – произносит Итачи, поддаваясь руке, заправляющей прядь волос ему за ухо. Шисуи недобро скалится, обнажая крепкие зубы. – Что ж, раз так, – он делает шаг назад, сбрасывая шляпу с головы и начиная расстегивать пуговицы на чёрной рубашке, – надеюсь, сейчас ты будешь следить за мной очень, очень внимательно. *** На праздничный ужин собираются все. Саске притаскивает Наруто; за ними увязывается Сакура, которая не забывает позвать сэнсэя Какаши, а Шисуи, несмотря на свою показную нелюбовь к клану, притаскивает парочку Учиха. Ну как - пару троек. Итачи как всегда сдержан, но ему неожиданно нравится живость их дома. Будто их мать, которая всегда была рада гостям, устраивает в честь сына праздник, а отец молчаливо с этим смиряется. Сейчас, сидя во главе стола, Итачи видит себя продолжением их мечты, но не о власти, а добром имени клана. На нем чёрное с красными цветами кимоно – его маленькая прихоть, шелком холодящая плечи и запястья, узорами обхватывающая поясницу. – Кто бы мог подумать, что кто-то из Учиха станет Хокаге раньше меня, – возмущается Наруто, с рьяным удовольствием поглощая оякодон, заставляя Саске мгновенно вспыхнуть. – Идиот, то, что ты помог нам победить, ещё не делает тебя Хокаге! – Ничего, пару годиков, и Итачи передаст должность мне, даттебайо. А я пока буду тренироваться, может, даже в АНБУ вступлю. – Ты? В АНБУ? – Ну, а что такого-то, Саске? Кто-то же должен охранять твоего брата. – Место уже занято, – рычит Саске, и Сакура пробует успокоить друзей примиряющими жестами и угрожающими кулаками. Прямо-таки команда мечты. – Спасибо за прекрасный ужин, Итачи, – произносит Сакура со скрытым стеснением после того, как раздает товарищам по парочке тумаков, – не ела ничего лучше этого мисосиру. – Не стоит, сегодня в основном готовил Саске, я только помогал. Наруто тут же делает вид, что его выворачивает от съеденного риса, за что получает от друга изрядных тумаков. Сакура в смущении бросается их разнимать, а Какаши едва ведёт бровью – видать, он наблюдал эту картину изрядное количество раз. Шисуи слева от них звонко смеётся. На его молодом лице неприкрытое счастье и довольство, особенно после того как он прижал Итачи к стене, провокационно проводя по невесомой ткани кимоно ладонью. – Ты прекрасен, господин Шестой, – светлая усмешка и тихий шёпот прямо на ухо, – я бы взял тебя прямо здесь, – и Шисуи по-ребячески сбежал, оставив Итачи нервно смеяться и встречать гостей с горящими щеками. Война войной, думает Итачи, потери потерями, а Шисуи не меняется. Он резкий и чувственный, и в нем гораздо больше боли, чем каждый из них может вынести, и с ним Итачи чувствует себя живым. Он всегда это знал, но почему-то глубоко не задумывался: голова и так была битком забита мыслями. А теперь он ощущает это кожей и сердцем, что понемногу перестаёт раскалываться чёрным стеклом мира Цукуеми. После ужина они выходят на улицу, устраиваясь на подогретой земле с чаем в руках, и глядят на загорающиеся в Конохе фонари. – Что сделаешь в первую очередь после своего назначения, братец? – Саске приземляется рядом, бросая Итачи парочку прихваченных с кухни конфет. – Куплю три ящика данго. – Кто бы сомневался. У Саске заговорщицкий вид. Он то и дело отпихивает Наруто, который лезет поближе своим вымазанным в соусе лицом. Сакура оказывается между ними, осторожно приобнимая мальчишек за плечи, и они с поразительной быстротой успокаиваются. Удивительно, они такие разные, но при этом кажется, что им даже не нужно слов, каждый и так знает, о чем думает другой. И они понимают друг друга. Узы, думает Итачи, глядя на эту детскую возню. Пожалуй, все это стоит того, чтобы их натянуть. И пускай это страшно, ужасно страшно – потерять – до рези в глазах, до ночного шёпота в голове «разорви, разорви сейчас!», они уже пережили эту войну. А, значит, переживут что угодно. Любовь делает людей сильнее, так ведь, Саске? Приходит Шисуи и приносит две пиалы с саке, опускается рядом с Итачи осторожно, главное – не расплескать. Итачи склоняет голову, позволяя вороньим прядям распасться по чужому плечу, принимает напиток. У Шисуи ладони раскалённые, такие, что хрупкие сосуды едва не плавятся, не нужно ни углей, ни клановых ниндзюцу. – Ты едва ли не вскипятил его, а ведь сейчас только август, - журит Итачи, вырывая у друга вздох, - в это время саке нужно пить холодным. – Ох уж мне эти аристократы, никакого спуска! Однако, я не виноват, что мои руки так горячи. Ведь они созданы для того, чтобы греть ими твои. Итачи хмыкает в пиалу, обжигаясь чужими словами и напитком, что горько-пряной волной прокатился по языку. Шисуи любит говорить такое - необдуманное и волнительно-нежное - и совершенно точно знает, что ему ничего за это не будет. – А мне можно, нии-сан? – сверкает глазами Саске, и Наруто из-под его бока одобрительно кивает – тоже мне, друг по несчастью – но Итачи остаётся бесстрастным. – Судя по твоему взбалмошному виду, ты и так уже попробовал. Так что нет. Саске недовольно цокает, поворачиваясь к Шисуи и ища в его ребяческом образе помощи, но тот только показывает ему язык. Конечно, самое время расквитаться за вечные дружеские потасовки. – Кстати, Шисуи-семпай, – с едкой ухмылкой продолжает Саске, толкая Итачи в плечо, – я знаю, что на самом деле этот скучный человек хочет пригласить тебя куда-нибудь. – Оу, хочешь нормальное свидание? Без крови, старика Данзо и этих прекрасных ходячих зомби? – Я хочу встретить рассвет с тобой. Только не на поле битвы и не на работе, а так выбирай место по вкусу. И не приноси цветов – не люблю. Лучше шоколад. Шисуи прыскает в кулак, заставляя смешинки собраться вокруг его глаза. – Это очень волнительно. Боюсь, я все испорчу, ведь я не мастер в таких делах. – Все пройдёт хорошо. Итачи берет его лицо в ладони и целует сухие тёплые губы так просто, будто делает это каждый день перед целой толпой народа. Он крадёт у друга улыбку – искреннюю и изрядно смущённую. Оказывается, это очень приятно – делить ее на двоих. Шисуи озорно подмигивает ему левым глазом. – Ну что, больше не боишься темноты? Итачи всматривается в черничную гладь неба, недвижимую тень леса за рекой, носом вдыхает хрустальное спокойствие вечера. А затем стискивает родную ладонь покрепче. – Боюсь. Но если что, ты всегда зажжешь мне ночник.