Ночник

Шисуи не появляется дома почти неделю. Итачи исправно запрыгивает в его комнату на втором этаже, но по-прежнему продолжает находить там только соседствующую с мебелью и оружием пустоту. Долго смотрит на их совместную фотографию: Итачи с довольным лицом поглощает данго, а Шисуи показывает фирменную «козу», обхватив друга за плечи; оба слишком юны и не наивны. Терпеливо ждёт, но Шисуи не появляется. – Я послал его на миссию, – сухо выплевывает Данзо, когда Итачи интересуется, куда запропастится его родственничек, – сверхсекретно. Беспокоиться не о чем. Рабочий день как всегда заканчивается слишком поздно, и Итачи идёт в парк, магазинчик около дома или на тренировочное поле, не имеет сути, ведь ноги постоянно приводят его к обрыву. Место их последнего прощания. Тогда Шисуи наказал ему всегда оставаться спокойным, но как это сделать, если сейчас внутри все так и кипит от дурного предчувствия. Что-то случилось. Итачи пытается отыскать ответы в темной кайме деревьев на том берегу, в стройном журчании реки и бесконечности неба. Даже пробует найти незримые следы на траве – все без толку. Почему он вновь ушёл? Должна ведь была быть подсказка, а Итачи проглядел, не понял, не ухватился расплывчатым зрением. Почему Шисуи ушёл - тогда и сейчас? Заставил винить себя, просыпаться в душащем крике по ночам? Хочется просто выловить его из тьмы, схватить за руку и помочь, знать бы ещё, как. Рано или поздно он все равно вернётся, думает Итачи, срывая прибрежную травинку и засовывая между зубов. Небо покрывается россыпью звёзд, и он протягивает ладонь вверх, пытаясь ухватиться хотя бы за их холодный свет. И Итачи даже почти не удивляется, когда в один вечер находит Шисуи там. Тот стоит на самом краю, бесстрашно зависнув над журчащей рекой, и у Итачи чуть кружится голова от того, как ему хочется выкинуть эту картинку из головы. – Твои вороны давно не прилетали, – произносит Итачи тихо, останавливаясь у друга за спиной. Тот лишь едва поворачивает голову в его сторону. – Задание. Не было времени написать. Итачи застывает в раздирающем молчании. Ему хочется, чтобы друг прочитал его мысли и схватил его за руку, позволил сделать для него все, что угодно. Но тот лишь глядит на закатную полосу, туда, где золотое свечение врезается в землю, предвещая ясную ночь. Наконец, Шисуи уступает в выдержке. Его голос с тревожностью забивается в чужие уши. – Что ты хочешь знать, Итачи? Зачем ты приходишь сюда, зачем смотришь на меня так? – Я хочу знать, почему... – Итачи спотыкается в словах, ведь, в самом деле, какой вопрос он хочет задать? – Почему? – оборачивается Шисуи, и горькое сожаление наполняет его глаза, – потому что я никудышный друг. Я чувствую себя ничтожеством, потому что не могу уберечь тебя. Я не умею любить тебя. Хотел бы, но просто не умею. И улыбаюсь я, потому что мне страшно. Чужое лицо вдруг приобретает хищный оскал, словно кто-то нереальный, кто вовсе не знает Шисуи, нарисовал на нем косую линию. Итачи пробирает отвращение, но не к другу, не к этому выражению на вечно смеющемся лице, а к самому себе. Неужели он был настолько слеп? Ушёл с головой в этот непроглядный омут из собственных мыслей и страданий, закрылся от всех так крепко, что не смог увидеть страх в глазах лучшего друга. Радовался, что он, тёплый, прижимает его к себе ночью, и ни разу не спросил, почему он сам не спит. Упивался его словами, изматывающими тренировками, прикосновениями, будто это могло что-то вернуть. Эгоистично забирал все себе. А Шисуи… его взгляд, его объятия, точные удары, они были такими сильными, излучавшими свет, всегда, всю жизнь. И Итачи все время верил, что силы Шисуи им хватит на двоих. Но, кажется, просчитался. Шисуи вновь оборачивается к обрыву, застывает, неопределённо глядя вдаль. Картинка из прошлого. Расплывчатый образ. – Я боюсь оступиться и каждый раз оступаюсь. Шаг за шагом, я не знаю, что правильно, а что нет. Кажется, я взвалил на себя слишком много. Шисуи переводит дух, и Итачи понимает – его друг слишком силён. Настолько силён, что каждый старается этим воспользоваться, как может. А сам он просто верит в их мечту о мире. – Эти глаза – как проклятие, – с надрывом продолжает Шисуи, ладонью прикасаясь к векам, – от них лишь одни беды. Я сказал, что дорожу своей свободой. Но я никогда не буду свободен, не с этими глазами. Они приведут меня к смерти. – Если ты станешь Хокаге... – начинает Итачи, но Шисуи прерывает его на полуслове. – Хокаге – это человек, которому доверяют. Люди никогда не доверяться тому, кто может с легкостью подчинить их себе; им нужен друг, а не тиран. Ты знаешь, что я прав, Итачи. – И что же теперь? – бесцветно спрашивает Итачи, следя за тем, как концы чужой повязки развеваются от легкого ветра. – Скорее всего, мы на пороге войны. Плюс к этому, Данзо хочет втянуть меня в какую-то интрижку с постом Хокаге. Все это может плохо кончиться, но я больше не хочу бегать. Итачи, – Шисуи делает паузу, словно собрался нырнуть головой в ледяную воду: не хочется, но обязан, – это глупость, и я не знаю, как справлюсь с этим, но лучше уж нам быть по разные стороны. Так я смогу уберечь тебя от всего этого. Пока Итачи облизывает губы, размышляя над ответом, а, может быть, эффективным пинком, потому что действительно – глупость, Шисуи делает неопределенное движение плечами, словно разминается. А потом отталкивается от земли. Итачи кажется, что у него остановилось сердце. Наверно, это правда, и он сейчас в какой-нибудь коме, а как иначе объяснить, что тело друга начинает стремительно лететь вниз. Самый его страшный кошмар. Только теперь Итачи не стоит на месте: он срывается, несётся вперёд, разрывая телом воздух, и прыгает следом. Хватает Шисуи за плечо, замечая, какой у него безумный взгляд, и кунаем пытается замедлить падение, но они все равно с грохотом врезаются в реку. Закатный свет сменяется мутной густотой, вода заливается в ноздри. Даже чакру не успевая сосредоточить, Итачи чувствует, как сильные руки тянут его на поверхность. Он сплевывает забившуюся в рот воду, но на языке остаётся пресный вкус водорослей и рыбы. Шисуи, тоже весь вымокший, сжимает тренировочный кунай и смотрит на Итачи горящими глазами. – Ты зачем... со мной? – Ты какого черта творишь?! Ты хоть иногда думаешь, идиот? – напряжение скапливается у Итачи в груди, поднимается ещё выше, к горлу, острыми клинками режа глотку, пока он кричит, а потом рассыпается по лицу тёплой влагой. Итачи прижимает ладонь тыльной стороной к лицу, заставляя себя прекратить плакать, тяжело выдыхает. – А говорил, что не прыгаешь со скал. – Дурак, – шепчет Шисуи, беря чужую руку и наклоняясь, – дурак, - шепчет он, прижимаясь губами к соленой коже, целуя борозды под темными глазами, – зачем ты прыгнул со мной? Ты же знаешь, я бы не разбился и не утонул. Что с тобой? Итачи припадает губами к чужим, целует жестко, вкладывая в это все, что можно вложить, бесконечное количество слов и чувств. – Я испугался, – честно отвечает Итачи, отстраняясь и утыкаясь носом другу в плечо, вдыхая терпкий запах вечера, давая себе убедиться, что вот он – живой. – Думаешь, я опять сбегу? Прости. Я же сказал, я плохой друг, – Шисуи нервно усмехается, но его объятия крепкие и успокаивающие. – Нет. Это я плохой друг. Это я боюсь. Постоянно, всего на свете. Я тебя не удержал. А ты прыгнул, – Итачи прикрывает веки, с усилием отгоняя картинку, что никак не забыть, – прыгнул, как в моем кошмаре. И умер. – Ну, здесь явно ошибочка, ведь я жив и невредим, ха. – Ещё раз так сделаешь, и я тебе что-нибудь да поврежу. – Ох, боюсь, боюсь, мне угрожает малявка. Я делаю так на каждой тренировке, что ж мне теперь, забросить? Пойду в повара, там явно меньше проблем. Хотя постой-ка, у меня ведь уже есть персональный повар, вот только будешь ли ты мне после такого... Итачи поднимается, строго глядит на Шисуи сверху вниз, заставляя того заткнуться. – Никогда не думай, что я брошу тебя, Шисуи. Ты знаешь, я готов отдать за тебя жизнь. – Вот всегда ты говоришь такие вещи, – Шисуи смущенно взъерошивает свои короткие пряди, потом оценивающе пробегает взглядом по чужим мокрым волосам. На его лице расцветает хищная улыбка, и парень подскакивает с места. – Идём, спаситель, с твоими патлами нужно что-то сделать. Я этим займусь. – Пожалуйста, только не это, – мученически закатывает глаза Итачи. – Косички или пучок? – Почему всегда я? – Помоешь голову шампунем Саске, а то сейчас она воняет рекой. – Шисуи... – Придумал! Я сделаю тебе шимаду, а вместо лент можно использовать мои нити для ловушек. Ну, и кто из нас двоих гений? *** Солнце уже печёт вовсю, раскаляет асфальт, заставляет откидывать пряди волос со лба. Итачи хочется залезть в ближайшую лужу, да поглубже, и ждать там до сумерек, а лучше – до зимы. Но он вынужден париться в тесноте серой формы. Сам виноват: Саске вместе со своим седьмым отрядом свалил на трехдневную миссию, и чтобы чем-то себя занять, Итачи пропадал на работе, в оставшееся время поглощая спасительное мороженое. Сегодня Шисуи ждёт его у ворот, с унылым видом наслаждаясь всеми прелестями июльской жары. Даже его привычное «йо» выходит как-то вяло. – Тренировка? – с надеждой спрашивает Итачи, потому что даже ночное дежурство в пункте наблюдения не может выбить его из колеи. – Боже упаси, только не в это пекло, – протестующе вскидывает руки Шисуи. Посылает на голову маленькое водяное дзюцу, и темные короткие пряди ещё больше закручиваются в небрежные кудри. – Тогда зайдём за сладким, и можно побороться глазами. – Ты убьешь меня... это же нужно тащиться в соседний квартал. Скажи, за что ты так меня ненавидишь, милый Итачи? До дома они все-таки доходят, пускай и под недовольное фырканье. Итачи тут же забрасывает в холодильник очередной контейнер с мороженым, а Шисуи пробует забраться туда сам. Попытка терпит поражение. – Твою мать, ну и погодка. Страна огня… понятно, почему ее так называют! – Не уверен, что ты прав, но мысль ясна. Шисуи открывает окно. Итачи заваривает холодный зелёный чай. Глаза наливаются алым, когда они садятся друг напротив друга на кровать – у Итачи как всегда идеально выглажено и заправлено. Четыре острых томоэ в одном глазу – смешливые морщинки – против трёх в другом, обрамленном пушистыми ресницами. Крутятся, притягивают, погружая в Цукиеми – личное, только для них. А потом – сосредоточить чакру, наполниться ей до краев и попытаться ранить. Да что там ранить, хотя бы задеть. Внутри это похоже скорее на два врастающих один в другой алмазы, и красные блики наполняют все пространство. Это их мир, объединение завещанных друг другу душ, в котором где-то на середине ведётся бой, дружеское сражение с, Итачи знает, абсолютно неравным счетом. И пусть он – гений, глава клана, никогда не уступающий и излишне владеющий собой, в то же время он бессилен – сейчас – и навсегда, если Шисуи захочется. Это похоже на обволакивающие объятия, на топкое медовое болото, и Итачи погружается медленно, но верно, а кувшинковые листья обвивают его лодыжки. Он сопротивляется, скидывает тянущиеся ветви, но уже знает, что проиграл. Хочется подчиниться. Остановиться, лениво упасть в красное жидкое марево и отдохнуть. Желание настолько сильное, что вырывается из горла душным кашлем, и Итачи всего трясёт. Он из последних сил заставляет свои глаза пронзить Шисуи насквозь мощным потоком, и тот делает шаг назад; мир вокруг чуть бледнеет. Но затем Шисуи поднимает руку. Всего один миг, но все тело сводит судорогой, и рот успевает едва приоткрыться в концентрирующемся в глотке крике. Всего один миг, а Итачи хочется рассыпаться пылью перед чужими ногами. – Стоп, – говорит Шисуи, заставляя шаринган раствориться в черноте его радужки. Итачи переводит дыхание, стараясь усмирить такие острые чувства, и утирает маленькие капли пота на висках, – закончим на сегодня. – А как же дальше? – с не прошедшим азартом интересуется Итачи, на что Шисуи лишь щёлкает его по носу. – Не напрягай глаза, хорошо? Я знаю, что тебе больно. – Не так, как тебе. Шисуи только дергает головой. Итачи понимает: тот корит себя за слабость, вновь хочет скрыться за неприступной бронёй. Спасать других, позабыв о себе. Для Итачи это слишком знакомо, а потому он не может этого позволить. – Шисуи, – зовёт Итачи, беря родное лицо в свои ладони и заставляя заглянуть за чёрное зеркало своих глаз, – я хочу стать Хокаге, чтобы прекратить это все, понимаешь? Это слишком много для одного тебя. Шисуи доверительно кивает, короткое «да» вырывается из его рта, проделывая расстояния до губ рядом слишком быстро. – Я просто хочу, чтобы ты стал свободным. Сейчас свободным. Ты же понимаешь, о чем я? – произносит Итачи на выдохе. Кажется, это давно не гендзюцу, но острое чувство подчиниться не исчезает, все глубже погружая Итачи в сладкую истому. Шисуи забирается рукой под его жилет, теплой ладонью оглаживает живот. Итачи сглатывает густую слюну. В последнее время он ужасно неосторожен и постоянно попадает в такие ситуации, когда его щеки румянятся и воздух врывается в рот с придыханием. – Шисуи, мне жарко, – жалуется Итачи, и то, как он облизывает тонкие губы, заставляет друга завороженно моргнуть. – Да, мне тоже. Бесполезная в данное время года черная футболка оказывается на стуле. Итачи хочется мороженого и прижаться к поджарому телу, кожа к коже, миндальное молоко к золотистому песку. И когда Шисуи успел так загореть? Губы находят друг друга легко, руки касаются правильно, высасывая страх из напряженных мышц. – Может, уже сделаешь что-нибудь с этим? – просит Итачи, когда его голова касается простыней. – Пожалуй, я мог бы... В нос забивается единственно уместный сейчас запах – солнца, перемолотого риса и брызг: Шисуи. Итачи плавится, раскрывается под прикосновениями, наполненными улыбкой, забирая чужую боль себе, хоть на время. Возможно, так можно было бы и вовсе избавиться от нее. Возможно, им стоит попробовать. *** Война начинается неожиданно. Только что Шисуи небрежно дописывал рапорт, отчаянно зевая и жалуясь на то, что Итачи заездил его вконец, а вот уже все куда-то спешат, распоряжения носятся в воздухе, едва залетая в уши, и форма опять сковывает Итачи движения. Тот хмурится, отчаянно пытаясь понять, почему именно тогда, когда страх отступил, ему понадобилось вернуться с новой силой, распахивая двери каждого. Всего одна ночь. И какова цена? И вот уже Шисуи, в улыбке пытаясь скрыть отчаяние, говорит: – Береги глаза, – целует в левое веко, затем в правое, под недовольное ворчание Саске, и растворяется в едва показавшихся сумерках. Все кажется слишком реальным сквозь сгустившуюся дорожную пыль. Итачи знает – нужно бороться, нужно выстоять, во что бы то ни стало; на чашах весов перед ним – все, что у него сейчас есть, и звенящая пустота. Несложно протянуть руку к одной из них. Итачи в кои то веки уходит из-под прямого командования Хокаге. Об АНБУ теперь напоминают лишь метка на левом плече и абсолютная выносливость. А ещё – запертые под восковой маской эмоции. Итачи даже заставляет себя не вздрагивать при мысли о том, что может произойти. Он довольствуется тем, что остаётся рядом с Саске и слышит его дыхание во время очередной бессонной ночи. Жаль, что кошмар нельзя прекратить по щелчку пальцев: прервать речь Гаары на полуслове, расщепить сотни ходячих трупов на мелкие атомы, отмотать время назад и попробовать все спасти. Или спалить все вокруг дотла – после четвёртого использования Аматерасу за день весь мир блекнет, и Сакуру, вытирающую кровь на его щеках, удаётся узнать лишь по голосу. Сжечь весь страх, оставив лишь горстку пепла – если бы Итачи мог, давно сделал бы, не жалея себя. Но он слишком слаб. Остаётся только цепляться за Саске, позволяя ему идти впереди, да за собственный самообман. Даже на этой проклятой земле возможен мир, думает Итачи, так сколько же ещё мне предстоит смотреть на брата с трепетом? «Удастся ли нам уберечь нашу мечту, Шисуи? Скольких мы уже из-за неё потеряли?» Лес молчит, наполненный гарью и ходячими трупами, не заботясь о глупых ответах. Итачи касается сломанной ветки: на этот раз – следствие его собственной неосторожности. Интересно, сможет ли друг выследить его сейчас? Наверняка, он не теряет свой запал даже сейчас, окружённый врагами и запахом дыма. Он также сидит где-нибудь на ветке, цепляясь внимательным взглядом за каждый дюйм земли, не тронутый чёрной пеленой. Темнота – это не про Шисуи. Про него: подбадривать подчиненных, шутить, упоенно целоваться и жить. * Какаши на правах командира заставляет Итачи отдыхать. Он и вправду не спал нормально уже четверо суток, и сейчас чувствует душевное сродство скорее с этим Забудзой, размахивающим огромным мечом, чем с живым человеком. – Просто поспи пару часов, – нечитаемым голосом приказывает Какаши, оставляя своего помощника на маленькой поляне, – а на рассвете выдвигаемся. – Хорошо, – соглашается Итачи. Второй дозор за две ночи. Ещё немного и его голова треснет по швам. Он постоянно размышляет. Мысли густым хороводом струятся перед глазами, не оставляя даже на время боя. Итачи со своим маленьким отрядом продвигается вперёд, запечатывая одного противника за другим, и, едва ли наблюдая полную картину войны, он вынужден сам додумывать, сопоставлять и рассуждать чисто логически, отметая все эмоции. Сам себе Итачи признаёт, что был бы гораздо полезнее в штабе, но его боевые навыки оценили слишком высоко, и он не может оставить брата одного. Приходится пробираться сквозь горы трупов и думать. И наконец понять, что он намерен делать. Через пару часов бессонницы в сочетании с холодом травы, Итачи чувствует рядом брата. А с ним – ещё одну тень. – Нии-сан, к тебе тут кое-кто пожаловал. Но знай, что я не хотел его пускать. Тень становится плотной, тёплой, шершавыми ладонями прикасается к щеке и теребит волосы. Итачи открывает глаза, и чужая улыбка ослепляет его. – Привет, – говорит Шисуи, и Итачи может показаться, что это сон, если бы ещё ни одно громкое, – Саске, свали! – и следующая за ним перепалка, слишком уж реальная. Они дают себе несколько свободных мгновений-часов, лёжа рядом, пряча касающиеся друг друга руки в листве и глядя на расплывчатую россыпь звёзд. Итачи даже ненадолго отключается, за что потом ругает себя, но Шисуи, одно его присутствие всегда были сродни тёплому молоку. Или пуховому одеялу. И только когда небо подергивается рассветной дымкой, Итачи заставляет себя встать, оправить форму; ещё один быстрый взгляд – сохранить образ, смаковать по дороге. Время прощаться. Шисуи отчаянно зевает. – Есть план? – К сожалению, только один. Я найду Кабуто и использую изонами, чтобы отменить технику воскрешения. Теперь, когда Итачи произносит это, мысль звучит ещё более безрассудно, чем было до этого. Но он слишком много думал об этом и все взвесил. Это был его план и его задание самому себе. Сложный, но выполнимый. Шисуи долго молчит, глядя, как Итачи собирает грязные волосы в хвост. – Так не пойдёт, – наконец разжимает он губы, – я приказал тебе беречь свои глаза, Итачи. Поэтому, – Шисуи поднимает руку, прикасаясь к правому глазу, и ресницы безвольно трясутся, – я дарю тебе свой. Уйти с поля боя я не могу, иначе все каге отрежут от меня по кусочку, но ты справишься. – Нет, – Итачи заключает чужое запястье в кольцо, не давая совершить задуманное. – Так будет лучше. Используй его, чтобы отменить эдо тенсей, хорошо? – Но твои глаза, Шисуи... – Все, что у меня есть, да? В голосе слышится непривычное отчаяние, но Итачи упрямо мотает головой. Глаза Шисуи – не он сам, и его сила – именно его, не шарингана. –... они очень красивые. Шисуи млеет от комплимента, уголки его пухлых губ бесконтрольно тянутся вверх. – Что ж, позаботься, чтобы красота не пропала даром, – одно слитое движение; Шисуи даже не морщится от боли. Его ворон кружит вокруг окровавленной ладони, а затем устраиваются у Итачи на плече. – И будь осторожен. Я надеюсь, ты возьмёшь с собой Саске, который сейчас, кстати, подслушивает за деревом. Саске, ничуть не смущаясь, вываливается из своего укрытия. – Конечно, возьмёт. А не возьмёт, так я просто пойду следом. Итачи вздыхает: по-другому и быть не могло. Шисуи хлопает Саске по плечу и поднимает два пальца на прощание. – Я найду врача. А ты иди, а то скоро помрешь от своей агонии, – он порывается ускользнуть, но Итачи придерживает друга за рукав рубашки. Теперь, когда он вновь нашёл Шисуи, не хочется вновь отпускать его на поруки неизвестности. Но придётся. – Пообещай, что все будет хорошо. – Не волнуйся. Все будет в порядке, – говорит Шисуи, и обещание эхом отдаётся в прошлом: обрыв, пестрые слова и такая же боль. И Итачи, как и тогда, верит. *** Кажется, что все это длится вечность, хотя проходят только сутки. Время как будто загнали в желе, и Итачи думает, что даже в его Цукуеми все происходит гораздо быстрее. Быть может, это все неправда, морок, но, судя по всему, Изонами действует. Хочется на это надеяться. Итачи дышит тяжело, хватается за глаза, невольно отмечая, что чакра почти на исходе. Он справился, собрал новые данные, использовал глаз Шисуи, а Саске... Он будто взорвался. В нем оказалось столько бушующего огня, что временами хочется надеть темные очки. Саске действует, не задумываясь, бьет резко, наотмашь, как Итачи совсем не привык. В глазах его брата скапливается чёрная бездна. Саске защищает их все время, пока они бегут обратно на поле боя, не моргая отражая все атаки. Бежит навстречу друзьям – он и так уже видел смерть некоторых из них, а это Итачи не пожелал бы даже врагу. Находят они вовсе не то, что ожидают. Их предок так и не осыпался пеплом, как планировалось, и под маской – ещё один Учиха. Итачи проклинает свой клан, сжав зубы. Даже после смерти им не сидится на месте. Саске присоединяется к Наруто, потянув за собой всех остальных, и в этот момент Итачи верит, что они действительно справятся. Даже Мадару можно одолеть, ведь он не властен над умами людей, над их мыслями и самыми безумными желаниями. Кем бы ни были их враги, всегда найдутся люди, которые встанут против них. Только если. Только если... Только если они не воспользуются самой могущественной техникой их клана, которой Итачи постоянно проигрывал. Итачи слишком поздно видит, как Обито несётся на Шисуи, что стоит к нему спиной. Клинок притягательно блестит в лунном свете, с явным намерением приближаясь к чужой голове. Только не сегодня, думает Итачи, рефлекторно бросаясь вперёд. Сегодня моим страхам не победить меня, думает он, с криком «Осторожно!» на губах заслоняя друга своим телом. Следующее, что он чувствует – свою улыбку с привкусом холодного спокойствия и крови, когда Обито пронзает его клинком насквозь. Мир тонет в рубиновой краске. Но что гораздо важнее – слышать ожесточенный вопль Саске, несущегося на противника, видеть взгляд Шисуи, его истерзанный левый глаз, в котором застывает ужас. – Итачи... зачем? – Я вроде бы говорил, что умру за тебя, верно? – А я тебя не просил демонстрировать свои чертовы слова на практике! Нихрена ты не умрешь, ты понял? Итачи! – крик Шисуи наполняет влажные легкие, и он закрывает рану друга ладонью: их кровь смешивается. – Черт. Ты станешь хокаге, ясно тебе? Будешь умничать целыми днями, обжираться данго, нарожаешь себе кучу детей, красивых и умных, которые в будущем наваляют твоему наглому братцу. Ты меня понял? – Да понял я, понял, – Итачи на пару мгновений смыкает веки, и как же тяжело их разлепить вновь. Но ему все же удаётся, цепляясь за хор голосов и за жар вокруг. Ему так тепло. – Шисуи, отойди, ты мешаешь мне исцелить его. – Давайте, все вместе! – Наруто, я не позволю ему... – Ты невыносим. Ты просто придурок, – чужие слёзы капают Итачи на лоб, словно дождевые капли бьются о мраморную плиту. – Не плачь, – сипло просит Итачи, чувствуя, как слова умирают на его губах, – я не оступился. Это мой выбор, я хочу, чтобы ты понял. – А я хочу, чтобы ты жил! Только не закрывай глаза, иначе… Но Итачи все-таки закрывает, погружаясь в густую тьму. Тени деревьев крепко обвивают его горло, но он продолжает улыбаться, потому что слышит как кто-то произносит нараспев «И-та-чи»; его имя – женское, приносящие беды, неправильное – вдруг наполняется светом и чьим-то смехом. А через миг рассыпается выжженным пеплом. Наверно, он и впрямь плохой друг.