Твоя мама оторвет мне башку

Илья этой ночью не спал, если не считать за сон то, что он подремал часок, положив голову на сложенные на столе руки. Они вышли на одного из людей Экзаменатора: бармен, работает с наркотиками. Подмешивает нужным людям в коктейли, если быть точнее. Но к задержаниям было уже не привыкать, как и Оле. Дело в том, что задерживали они Стаса, парня Феди. И Макаров тоже был там, сидел у стойки. Дальше картина стояла перед глазами Лудинова слишком четко, точно до каждой детали. Поджатые губы Макаровой, понимающей, что так правильно, что так надо. Только руки у нее все равно предательски дрожали: парень сына, любимого сына, которому она даже не удосужилась объяснить ситуацию. Вообще все как-то очень скомканно выходило: в девятом часу только наконец поняли, а в одиннадцатом уже были в баре. Но больше всего Илью задели перепуганные карие, в полумраке помещения кажущиеся почти черными, глаза Феди. То, как он смотрел на все это действо: бледный, словно не в силах уйти. Катящиеся по щекам парня горохом слезы и безуспешные попытки Макаровой успокоить его. За год мужчина сильно сблизился с наставницей, тем более, что кто-то, словно в шутку, выделил ему служебную квартиру в одном доме с Олей: хорошо еще, что на четырнадцатом этаже, а не её пятом. Когда лифт ломался (а ломался он часто), конечно, приходилось весело, но жить через стенку с начальницей было бы еще более сомнительным удовольствием. Хотя они и так были чем-то вроде друзей: периодически ходили друг к другу пить кофе и строить планы насчет поимки пресловутого Экзаменатора, а когда Макарова куда-то ехала с Федей на весь свой отпуск, то даже оставила Илье дубликат ключей с просьбой поливать цветы. Лудинов, разумеется, этим не ограничился и в вечер перед их возвращением оставил на столе собственноручно испеченный пирог. Персиковый, чисто случайно оказавшийся Фединым любимым. Счастливую улыбку парня тогда следователь запомнил еще надолго, а ключи у него так на всякий пожарный и остались. Думай о хорошем, Илья. Думай о расслабленной Оле, сидящей у тебя на кухне с чашкой кофе и рассказывающей что-то, не имеющее даже косвенного отношения к делу. Рассказывающей просто потому, что захотелось поделиться. Думай о Феде, который так искренне улыбается и благодарит за неожиданный сюрприз. Думай о том, что вы стали настоящей семьей. Но, как бы он ни старался, перед глазами стоит усталая, напряженная Оля, новости о Стасе для которой стали еще одным болезненным ударом, и заплаканный Федя, закрывающий лицо ладонями, буквально содрогающийся от всхлипываний. А ведь Макарова нужно допросить как можно скорее, чтобы выяснить, знал ли он что-то про то, в чем был замешан Стас, да и вообще… много чего надо узнать. Жаль парня, очень жаль. Будто мало ему того дерьма, что свалилось на его голову весной, так все только встало на места и снова разрушилось вдребезги. Хотелось ему помочь, поддержать. Оля хорошая, очень хорошая, но Лудинов по своему опыту знал: родителям порой рассказывать вот такую болезненную правду труднее всего. Они с Макаровой стояли в образованном несколькими домами своеобразном «тупике». Илья курил, стараясь не выдыхать дым на Олю: не хватало еще, чтобы она из-за него сигаретами пропахлась. Расслабленный, с рубашкой, расстегнутой на верхнюю пуговицу, опирающийся спиной на стену. Странно все оно как-то: в участке — на «вы» и по имени-отчеству, а все остальное время — на «ты». — Оля, может, лучше мне с Федей поговорить? Ты же знаешь, нужно, как возможного свидителя. А тебе давно пора отдохнуть. Перетруждаешь себя. Привыкла все проблемы решать одна и не говорить о них. Вон даже сейчас стоишь в тонкой блузе и дрожишь, как осиновый лист, но слова не скажешь, что тебе холодно. — Ну не знаю… — Макарова засомневалась, — я его мать, в конце концов… — Именно поэтому тебе будет тяжелее. Отдыхай. Я сам справлюсь. Илья прекрасно понимал, что в формальной обстановке разговор далеко не уйдет. Пришлось выкручиваться, как умел уж. И снова что-то печь. — Алло, Федь? Ты же дома сейчас? Можешь, пожалуйста, мне стакан сахара отсыпать, а то я уже начал готовить и вот спохватился, что мне не хватает… Сейчас поднимешься? Отлично, спасибо. Такая практика у них была обычной: Лудинов имел поразительную память на детали следствия, которая не распостранялась на бытовые мелочи вроде продуктов, которые имели свойство заканчиваться очень невовремя. Естественно, Федю и в этот раз ничего не смутило, и скоро он уже стоял на пороге со стаканом сахара, и на все трудности, которые он сейчас проходил, указывали лишь слегка припухшие глаза. — Поможешь мне немного? Макаров сначала заколебался, но все же согласился. Делать было в любом случае нечего, а разговаривать ни с кем особо не хотелось: что Ник, что Катя, что Лера засыпали его вопросами, от которых было уже тошно. Может, хоть немного времени проведет в спокойной обстановке. Прошел в маленькую квартирку Ильи. За то время, что он жил тут, состояние вроде как стало получше, но ремонт не помешал бы, да и большая часть мебели, наверное, была того же возраста, что и её обладатель. Но это все дело наживное. — Я твоей маме сообщение написал, что ты у меня. — Хорошо. На кухне играл американский рок, который, однако, почти полностью заглушал шумный миксер. Федя нарезал яблоки для пирога, как-то затуманенно улыбаясь и словно витая где-то в облаках. Наконец все же обронил случайную фразу, ругая себя же за нее. — Стас обожал яблочный пирог. — Ты любишь его, правда? Не можешь отпустить даже несмотря на всю боль? Любишь и ненавидишь, правда? В этот момент где-то в парне словно сломалась невидимая плотина, и он рассказал. Все-все рассказал. Чем больше говорил, тем сильнее дрожал его голос, а под конец и вовсе чуть слезы не хлынули. Илья слушал спокойно, терпеливо, не отрываясь от готовки. Почти не вмешивался, не перебивал — позволил выплеснуть всю боль, всю невысказанную обиду, отфильтровывая мысленно эмоции от нужных фактов. Жаль его, слишком много всего навалилось. — Ты… пиши, если что, ладно? Я всегда помочь попытаюсь, выслушаю, как смогу уж. Мне не в напряг, честно. И Федя, как ни странно, пишет, рассказывает все накопившееся, просто говорит. Даже вроде бы легче от этого становится, и спит он лучше, и кошмары не повторяются, не приходят путать его в своей липкой паутине, когда хочешь, но не можешь проснуться, хоть ты убей. Может, потому, что держать все это в себе не приходится. Стас тем временем вот-вот должен получить срок за хранение и распостранение наркотических веществ. На суд Макаров тоже должен был идти. Уже завтра. И естественно, парню было не по себе. Вся эта волокита сама по себе нервная, а уж когда в роли подсудимого — человек, которого ты считал дорогим и важным, которого искренне любил, который специально для тебя держал коробку чая за барной стойкой и с которым вы зажимались после смены в комнате для персонала? Что теперь? А ничего уже не осталось, все разрушилось. Даже разговор с Ильей, ставший уже не то привычкой, не то пресловутой традицией, не помогал. Сердце в груди колотилось, словно пытаясь проломить ребра и вырваться, а каждый вдох давался все труднее. Федя сжался в комочек из-за чувства нахлынувшего страха, словно сжимавшего все внутренности в беспорядочный ком. Спокойно… вдох-выдох, вдох-выдох… а ни черта спокойнее не становится. Паническая атака. Немудрено, с такой-то нагрузкой на психику. И хоть бы кто рядом: Ольга снова где-то задерживается. Илья уже давно переживал за состояние Феди. Понимал: он узнает многое, но далеко не все. И эти темно-карие глаза прячут в себе еще много тайн, много боли. А Лудинов хотел залечить эти раны, но не знал, чем помочь, как подступиться ближе. И почему-то внутри становилось так тепло, когда удавалось на мгновение заставить парня улыбнуться, а тем более — беззаботно рассмеяться. Он рассказывал какие-то дурацкие истории из жизни, кидал мемчики из Реддита, звал к себе поболтать за жизнь и сам не заметил, как это все стало неотъемлемой частью его жизни. Но тем вечером Макаров был совсем плох, и когда он перестал отвечать, так и не допечатав сообщение, Илья сначала был спокоен. Мало ли, может, Оля пришла или на что-то еще отвлекся. Но вскоре мужчина занервничал. Вдруг приступ паники, а Федя там один, не знающий, как с этим справляться? Как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть, верно? Мужчина позвонил. Раз, второй, третий… Парень не брал трубку. В квартиру Лудинов вошел, впервые за долгое время воспользовавшись оставшимся у него еще с лета ключом. Его подозрения подтвердились. Федя лежал на кровати, судорожно обнимая подушку, весь дрожащий, с трясущимися руками. На лбу выступила испарина от пота, и не нужно было даже проверять пульс, чтобы понять, как бешено сейчас колотится сердце юноши. Макарова охватывала паника, и он уже сам не понимал, в чем дело. Не понимал, что сделать, чтобы его отпустило. Все так навалилось огромным пластом, что теперь словно сжимало его, не давало спокойно вдохнуть. — Федь, спокойно. Чья-то рука сжала пальцы Феди. Уже по голосу стало понятно, что это Илья. Сейчас, наверное, из-за охватившего тело страха, не возникало вопросов насчет его присутствия. Не в том он был положении, чтобы думать о таких мелочах. — Медленно вдыхаешь… так… теперь медленно выдыхаешь… давай вместе… Лудинов помог парню сесть, обнял со спины, держа за руки. Он не знал, сколько они так просидели, медленно дыша, но в конце концов состояние Феди улучшилось. По крайней мере, страх начал отступать, а сердце уже не колотилось так сильно. — Все хорошо, Федь. Я здесь, рядом. Макаров инстинктивно сжал ладонь Ильи сильнее, словно боялся, что это все ему только кажется и что мужчина сейчас внезапно уйдет. Но он, по всей видимости, никуда не собирался, все так же обнимал парня, облегченно выдохнув, когда тот опустил голову на чужое плечо. Теперь дело за малым — нужно чем-то отвлечь от страха. Лудинов начал тихонько напевать какую-то мелодию. Спокойную, чем-то напоминающую колыбельную. «Find me here, and speak to me I want to feel you, I need to hear you You are the light that's leading me to the place Where I find peace again» Честно? Первая песня, что пришла в голову. Но это, кажется, помогало, и Илья уже тянул припев, поглаживая Макарова, заметно успокоившегося, по волосам. Куплет за куплетом, мужчина уже уставал, но не останавливался, не замолкал, пока парень не задремал на его плече. Оставалось только надеяться, что не слишком охрип. Впрочем, все это — ненадежная штука. Если проснется и обнаружит, что рядом — никого, будет хреново. Нужно было остаться по крайней мере до прихода Оли. Выглядела вся эта сцена довольно двусмысленно, и Илье пришлось сразу написать смс-ку следовательнице и вкратце описать ситуацию, чтобы не возникло недопонимания и остаться при всех частях тела. Выполнив это столь необходимое действие, он переместился вместе с Федей в лежачее положение, стараясь его не разбудить: все-таки спать сидя не очень удобно, а отдавливать конечности напарнику мамы не очень хорошо. Лудинов и не заметил, как сам уснул. Утром его разбудил Федя. Смущенный, растрепанный, как воробушек, он явно чувствовал себя неловко из-за вчерашнего. — Спасибо, что вчера… пришел. И помог. Успокоиться. — Пожалуйста. Илья протянул руку и аккуратно пригладил взъерошенную Федину челку. Убирая ладонь, он словно невзначай коснулся лица парня подушечками пальцев. — У тебя щеки горят. Так из-за маминых коллег не краснеют вообще-то. А Макаров в этот момент и не думал про мужчину, как про маминого коллегу. Рассеянно захлопал ресницами, касаясь ладонями собственных щек: неужели правда горят? Еще и красные, наверное. Еще помолчал минуточку, а потом, словно решившись, несмело клюнул Лудинова куда-то в уголок губ. — Федь, Федь… твоя мама оторвет мне башку. — Не оторвет. Парень смущенно улыбнулся, почувствовав, как губы Ильи на мгновение — но только на мгновение, не хватало, чтобы их застали! — накрыли его собственные. Они отстранились друг от друга почти сразу же. Спустя двадцать минут Илья курил и разговаривал с Олей в облюбованном ними тупике. — Спасибо тебе за то, что пришел вчера. Кто знает, как все могло закончиться. Знаешь, — задумчиво произнесла Макарова, — рядом с тобой он как-то спит спокойнее. Не шарахается, словно от кошмаров. Илья смеется самому себе, представляя себе выражение лица начальницы, когда она узнает-таки, что на самом деле происходит.