48 часов

      

...Давай с тобой взорвем здесь все, Пока ещё светло, чтоб было не страшно нам В несуществующем будущем!

      — Что значит: «осталось двадцать четыре часа»? — сипло вопрошал Гриша, изучая снизу-вверх девушку, восседающую на его полутёмной кухне.       Алиса затушила бычок о край железной пепельницы, выдохнув остаток отравляющего лёгкие дыма:       — По условиям договора, у меня есть двое суток, чтобы предоставить твою грешную душеньку прямиком в лапы нечисти, самое пекло преисподней. За это мне даруют отпущение и счастливую смерть, что суицидникам в принципе не положено.       Гриша предчувствовал «но!».       — Но, в том случае, если ты не пойдёшь со мной добровольно, так как насильно я тебя хуй утащу, ждёт меня карма. Самый простой способ уволочь тебя в ад — чпокнуть!       Измайлов вопросительно приподнял брови — она стебётся, или что?       — Чё ты так уставился? Да! Ты ж чувствовал силу, когда сосался со мной, — неуверенный кивок. — Во-от, а представь, кончила бы я. И умножь на десять.       Кхм, Демон как чуял, что давать ей — было бы херовой идеей.       — А ты у нас чересчур нежным оказался, так что разорви контракт, пока не поздно, — замогильным голосом посулила Рыбкина.       Алиса рукой забралась во внутренний карман куртки, доставая знакомый документ, всколыхнувший в душе парня суеверный ужас.       Свят-свят-свят. Она всё время носила ЭТО с собой?!       Девушка спустилась к сидящему на полу майору, всучив тому контракт. Положив ледяные ладошки поверх его рук, уверенным жестом порвала бумагу на две неравные части. Хрустнула старомодная восковая печать.       Капитан резко согнулась пополам, одновременно с тем, как лист истлел до пепла в демоновых руках. Больно.       Кашель сотряс худое тело, кровь, почти чёрная, текущая по губам, тягуче капала на пол.       Блять. Что Измайлов будет делать в том случае, если она прямо на его кухне загнётся?!       Рыбкина раскинулась звездой, кладя голову ему на колени. Грудная клетка под чёрной тканью футболки неровно вздымалась. Ну, хоть живая.       — Не ссы, ща отпустит. Тебя бы всё равно наебали… — она посмотрела на него с туманом во взгляде.       Алисе вдруг стало жалко ту, другую себя — пятнадцатилетнюю пигалицу, что подыхала медленно-медленно в ледяной ванной с кровавыми разводами. В одиночестве. Рядом никого. Никто не вспомнит, не помянет.       — Я ведь… маму вернуть хотела, — сухо, без слёз, всхлипнула. — Не помню ее совсем. Лет пять было, когда я последний раз видела ее. То ли умерла, то ли просто бросила, хер знает! — она слабо шевельнулась. —И так не хватало… чего-то, что есть у всех, у кого есть мама…       Гриша весь натянулся струной, пытаясь представить, как оно плохо — всё детство без матери. Когда не к кому ходить по ночам, если вдруг кошмар приснится.       — А отец? У тебя был папа? — поинтересовался бледный, как смерть, Измайлов.       — Бутылка ему была роднее собственной дочери, — отвечает безжизненный голос.       Грише вдруг стало интуитивно жаль ведьму. В качестве поддержки, майор сгрёб хрупкую девушку в кольцо рук. Какая холодная. Прямо труп…       — Затем пришли черти. Начали мучить, пытать, царапали когтями, оставляя стрёмные кровавые полосы. Рубцов Грешил на меня, мол, сама себя калечу, — она невесело усмехнулась воспоминанию. — Шарахался от меня, ловя приход. Бесноватая, говорил!       Рубцов. Фамилия её папашки молнией промелькнула в голове, вскипая злостью в венах.       — Твой отец — Рубцов? — утробно рычит Гриша, с нереальной силой стискивая Алису, чтобы не думала сбежать, — тот самый Рубцов, который убил маму и папу?! — рёбра едва не трещат, ей до одури тяжело дышать.       Хлёсткий звук пощёчины, и воздух разрывает звонкий женский вскрик.       Он настойчиво разворачивает к себе её лицо за подбородок, расширенными от осознания глазами разглядывая ожоговый след ладони на бледной щеке. Измайлов, кретин, ты только что ударил девушку. И она выглядит так, как будто лицом в костёр ныряла. СУКА.       — Что ты так смотришь? — Алису, казалось, ничего не смутило, — молодец, сильный демон! Сверни шею, по-братски, избавь от мучений!       Гриша, не обратив внимания на иронию, искал противоожоговую мазь, что должна быть где-то в шкафчике.       — О, у тебя хвост! — смеясь, поведала Алиса.       Измайлов от неожиданности выронил желтоватый аптечный тюбик из рук.       А потом дошло, что дробное «пам-пам» издаёт как раз хвост, интенсивно и очень нервно колотящий по полу.       — Прикольно, дай кисточку помацать! — Рыбкина подпрыгнула в нетерпении.       К-кисточку?!       Гриша уселся на пол, опасаясь новообретённой части тела, выдавил лекарство на руку, и осторожными, массирующими движениями, принялся наносить на лицо девушки.       Вздрогнул: хвост оказался в загребущих лапках ведьмы.       — Я слышала, что у демонов хвост ну о-очень чувствительный… — заговорщически шепчет Алиса, ловкими пальчиками наглаживая, добираясь до вожделенного мехового кончика.       — Я не знаю, что ты делаешь, Рыбкина, но перестань, пока я кайфовать не начал! — сипло требует Измайлов.       Девушка покорно убрала руку, дёрнулась: кисточка пощекотала пятку, продвинулась выше, по щиколотке, бедру. С губ Алисы сорвался приятно урчащий звук.       — Измайлов, а хвост твой, походу, умнее, чем ты.       — Я его не контролирую, Рыбкина! — то ли он действительно паникует, то ли хороший актёр.       — Даже твой хвост мне сейчас подрочит, а ты всё ломаешься, — пожурила Алиса, — дундук ты, Гриша.       Движение под её футболкой резко прекратилось. Рыбкина, показывая свое недовольство, сощурилась, угрожающе процедив:       — Хочу хвостик!       — Рыбкина, это изнасилование… — Гриша подгрёб к себе хвост с дрожащей от нервов кистью, — ХВОСТА! У него нет собственного мнения, так нечестно.       — Эй, ты себя-то слышишь? Ну просто признайся, что зассал! — стебалась Алиса. — Вот только, чего? Секса?!       — Рыбкина, езжай домой! — решение выгнать Алису на удивление легко далось Измайлову. — Ты же не бездомная нечисть, верно?       Капитан повернулась, натыкаясь на колюче-ледяной взгляд.       — Так ты ж вроде разрешил остаться, — небрежно напоминает она. — Скоро рассвет, и у меня остаётся меньше времени…       — Я разрешал остаться до того, как узнал, кто твой папаша. — Не преминул уколоть демон. — С дочерью убийцы моих родителей я ночевать не буду, даже не надейся.       — Измайлов! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ! — крик отчаяния рвал горло. — Не второй раз. Дочка Рубцова тогда скончалась, Гриш. Я теперь другой человек.       — Пошла вон, — уже не столь уверенно рыкает на нее Гриша.       — Умирать было жутко, я даже передумала, когда совсем хуёво стало, — Алиса провела пальцем по неровным шрамам от ножа на запястьях, уходя в себя. — Звала его: «папа!», он, конечно же не слышал…       — ХВАТИТ! — от крика майора по позвоночнику Алисы бежит дрожь. — Я здесь не причём, не я тебя просил вскрываться!       — Я слышала голоса, они меня мучили, это казалось единственным выходом, — оправдалась Рыбкина. — А ещё думала, если появится угроза жизни, то папаша обратит на меня внимание, наконец…       — Я всё равно ничем помочь тебе не смогу, — истуканом повторяет Гриша.       — Подари мне тепло, ёбанный антихрист! — она подползает к нему, рефлекторно вжавшемуся в кухонную стену.       Рыбкина, с видом мученицы, закарабкалась на Измайлова, ловя его в плен карих глаз.       Хвост, против желания хозяина, обвил тонкий стан.       — Не завяжешь с колдовством, я тебя… Володе сдам! — неуверенно угрожал, смиряясь с проникновением в его личное пространство. — Он тебя быстренько к экзорцисту определит! Яковлев хуже святой инквизиции, поверь мне.       Ой, зря майор одолжил ей свою футболку в качестве пижамы: теперь от его собственного запаха, оседающего на девичьей нежной коже, башню сносит на раз-два.       Алиса потянула майку прочь с себя:       — Лифчик я, кстати, так и не нашла.       Надписи на коже выглядели ещё хуже — воспалёнными и опухшими. Все не прочтешь, но взгляд цеплялся за несколько несуразно крупных.       «Мы не можем», — на горле, и «меня никогда не любили» под сердцем.       Девушка прижалась трясущимся, холодеющем телом к тёплому Грише, напоминая ожившую покойницу. Мысль, что это изуродует ее на всю жизнь бледными шрамами, вызвала у Измайлова стойкое неприятие. Да, ведьма. Да, злая, да, заслужила. Только… Девочка же!       — А тебя правда, ну… никогда не любили? — замер, невесомо очерчивая контуры клейма на рёбрах.       — Демон, те, кого любят, не подписывают контрактов с сатаной, — слова плевались ядовитой иронией.       — А почему на мне нет ни одной надписи, Алиса?       — Незачем. А мне это как карма, напоминание, — она беззастенчиво тянулась к Измайлову всем естеством, впитывая наполнявший его огонь, — что даже ты не очень рад мне в нашем с тобой несуществующем будущем.       По правде говоря, ситуация не особо поменялась в настоящем. Самое безобидное, что выгравировано на ней: «Рыбкина, ты дурак?».       — Почему дурак? — заинтересовался майор, начиная привыкать к запредельной близости ведьмы, что не прекращала ластиться к нему.       Алиса склоняет голову на бок, ухмыльнувшись, и влажно мажет Грише по губам, вынуждая разомкнуть уста и впустить в свои владения острый язычок.       Секс прямо в кухне на полу… как-то диковато!       «Диковато? Измайлов, диковато — это рога и хвост! Рогов, слава богу, пока не наблюдается, но всё ещё впереди! Радуйся, Алёнка бы на такое не согласилась», — язвительно стучит в висок глас подсознания.       — Приподнимись! — он сам приподнимает Рыбкину, такую болезненно-лёгкую, и почти незаметным движением оказывается в ней.       Близость чувствуется запредельно тесно.       Да, Алёнушка бы точно не согласилась. Незащищенный секс, последствиями которого могут быть подгузники и декрет в её планы не входит. Ей же работать надо. Постоянно в кафешках...       Измайлов кладёт руку на шею Алисы, с настораживающим наслаждением оглаживая горячие чешуйки её вновь ожившей татухи, страх к которой пропал.       Змеи тоже подставляются под ласку, обвивая длинным телом его руку.       — Спасибо, — Алиса, в ответ заинтересовалась рисунком дракона на руке. Расцеловывая тату. За что «спасибо»? За то, что трахнул? Оригинально. — За тепло…       — Слушай, Рыбка, я тебе что, обогреватель?       Медленные, размеренные толчки в унисон, и она позволяет вести, управлять собой. Словно в танго.       Да, Гриша помнит, однажды, как кто-то из Алёнкиных друзей подарил им сертификат на это блядское танго. И он же потащился!       Хореограф возмутился, что у них не танец, а Чёрт те что. Гриша даже запомнил формулировку, с которой знатно поржал: «сеньорита, мужчину не нужно пытаться загнать под каблук, это Страсть! Вы безнадёжны…».       Зато с бабой, которую вторые сутки знает, Измайлов ощутил и страсть, и желание со всеми вытекающими.       — Рыбкина, а ты не пробовала танцевать? — Измайлов очертил силуэт бледной, худой фигурки, кладя ладони на вздымающуюся при каждом рваном стоне-всхлипе грудь.       И вот вроде нихуя особенного в этой Алисе нет (разве что эти её «цыганские фокусы» с огнём и ящерами). Тёлка, ищущая быстрого перепихона. С другой стороны, Гришу со времен наиэлитнейших шалав так не срывало!       — Стриптиз? — хриплый звук её хохота вибрациями кайфа прошёлся по телу демона до самого кончика хвоста.       — Рыбкина, я сейчас кончу только от одного твоего смеха, — он поймал её улыбающиеся губы в жаркий плен, отдавая ведьме инициативу.       — Пора бы уже, — она сползает чуть ниже, отпечатывая кривую линию засосов на худых мужских ключицах. Алёна увидит — убьёт. Каблуком в голову…       Она почти соскальзывает с возбуждённой плоти, издевательски оставаясь на самом кончике. Он на пределе.       Надавив на упругие ягодицы, Гриша непреклонно, до упора сталкивает их бёдра.       Он ждал чего-то вульгарного, шлюшьего, а получил благодарный скулёж.       Впрочем, Измайлову объективно всё равно, потому что он не помнит, когда на нем в последний раз столь искренне кончали. До искр в глазах и тока по нервам. Двести двадцать вольт ебашит!       Демон тяжело дышал, зарываясь в ложбинку между грудей Рыбкиной, когда поднимал её на руки.       Правда до спальни они всё же не добрались, рухнув на диван в гостиной по-прежнему накрепко сплетённые вместе и прошиваемые волнами удовольствия.       Сквозь зыбкий сон Измайлова пробивались первые рассветные лучи, а тяжесть чьего-то тела на нём (на автомате отметил, что голого!) усугубляла классический утренний стояк. Алёнка? Нет, навряд ли Алёнка.       Парень приоткрыл голубые очи, заранее опасаясь представшей картины, карий пожар полыхнул в ответ.       Майор рывком сел на диване, шаря вокруг себя руками.       Ладонь приземлилась на округлую упругость девушки, что все это время мирно спала рядом.       Покрывало, что и так держалось на честном слове, совсем уж неприлично задралось, скомканное в мужском кулаке.       — Блядь…       — Сам ты блядь. — Незамедлительно отзывается Рыбкина.       — Это что ещё за цыганские фокусы, товарищ капитан?! — взвизгнул Гриня немного истерично.       Алиса подперла щёку ладонью, а, пальчиками второй руки переместившись туда, где Измайлову такими темпами скоро станет невмоготу твёрдо, поведала, будто это оправдает подобное своеволие:       — Я всего лишь хвостик искала!       — Времени сколько? — он раздражённо натянул джинсы, чтобы добраться до ванной в более или менее удобоваримом виде.       — Четыре утра.       — Мать твою, Рыбкина, в четыре утра Гитлер пошёл на Москву! — из крана полилась вода. Хвостик она искала. Всего лишь. Действительно…       Алиса, едва прикрытая, босо ступила на порог ванной комнаты. Хоть в простыню завернулась, сделала одолжение.       Настораживало, что белизна простыни практически слилась с мраморно-серым оттенком ее кожи. Бледность аристократическая, конечно, штука модная, но тут явно переборщили. Вчера она не была такой… аристократичной, ага. До прозрачности (не то, чтобы он румянец там разглядывал, в процессе, так сказать!).       — Выглядишь херово. — Ты мастер утренних комплиментов, Измайлов.       — Нормально выгляжу. Затрахали просто, — скучающе хохотнула Девушка. — Один конкретный демон.       Гриша сухо кашлянул в кулак. Помнит он, помнит.       Бледные, узкие и до мурашек ледяные пальцы легли на плечо, повторяя путь засосов, сейчас неумело замазанных… чем?       — Блин, это что, тональник? — она смотрит на майора, подавившись приступом истинно ведьминского хихиканья. — Скажи, я тебе для чего засосы оставляла — смотреть, как ты переводишь косметос своей тёлочки? — Алиса принялась деловито стирать тонак краем съезжающей простыни.       Измайлов вздрагивал каждый раз, чувствуя случайные боязливые касания белесых костяшек пальцев.       — Подожди, так тебе стыдно? Не могу поверить… ты переспал, и теперь тебе стыдно! — Рыбкина смотрит на него в упор, от этого всё более не по себе.       Разумеется, Измайлов чувствует, что поступил неправильно, нечестно. Даже грязно — надо было додуматься, на кухонном полу!       — Рыбкина, оденься. Не нервируй меня сильнее, чем я уже напряжён!       — Ты свинья, Гринь, самая настоящая свинья! — Гриша не слышал, как вошла Вероника. Надо будет отобрать у нее ключи. Глядишь и вламываться отучится. — На двое суток пропасть с радаров. И ни единой СМСки. Типа: «систер, я всё ещё не спился!». — Взгляд переметнулся на Рыбкину. Настрой Измайловой переменился мгновенно. — Оу… во-от, чей лифак висит там на люстре.       — На люстре? Бля, как закинул, так и доставай! — едко прокомментировала капитан. — Я возьму твою футболку? Спасибо! — всё равно уже надела.       — Девочка-демон, очень неприятно познакомиться! Сестра этого оболтуса, — блондинка протянула длань, вздрогнула, докоснувшись леденющей конечности. — Ты прям мертвячка! Гринь, на холодненьких тянет? Мог предупредить, что чпокаешь кого-то, пока я переживаю!       Алиса застегнула куртку под горло и вышла, слегка потеснив в проходе Нику.

***

      — Рыбкину из оперов ко мне! — зловеще произнёс Володенька. Гриша же отметил, что Яковлев сегодня какой-то… чудаковатее обычного.       — Володь, зачем тебе Алиса? — Гриша был начеку на тот случай, если начальник надумает выкинуть очередной фортель.       — Незачем. Незачем! ПРОСТО МНЕ ОЧЕРЕДНУЮ ВСАДНИЦУ АПОКАЛИПСИСА ПРИСЛАЛИ! — Гриша на всякий случай отскакивает от разбушевавшегося полковника.       Рыбкина надавила на ручку двери, юркнув в образовавшийся проход:       — Вызывали, Владимир Сергеич?       — Вызыва-ал, Алисонька! — маниакально протянул мужчина, всучив ей лист бумаги. — Читай, вслух, пожалуйста.       И она читала. Исповедь несчастных барсеточников, с пугающими магическими подробностями задержания.       — Как ты это объяснишь?! ВЕДЬМА! — Володя на эмоциях сгрёб Алису за широкий ворот Измайловской футболки, но Гриша вовремя встал между ними.       Рыбкина благодарно ткнулась носом в демоново плечо.       — В-Володь, это какое-то недоразумение! — Измайлов смотрел на то, как Яковлев вынимает оружие из ножен, висящих на стене, и впервые в жизни по-настоящему молился за свою жизнь, и ведьмину. Вот это отмочил. — Наверняка воры обдолбанные были, или… я не знаю! Ну… ты же читал рапорт мой!       — Лезвие окроплено святой водой, пусть она, — он указал острым кончиком за спину Измайлова, — выйдет вперёд, и докажет, что не нечисть.       Алиса шагнула из тени демона. Несмотря на то, что тот тянул ее назад, оттолкнула руку.       Безумная.       Под воротником ее заворочалось нечто, на которое полковник глазел, едва не осеняя себя крестом.       — Да, я нелюдь, — Рыбкина села, примерно сложив ручки на коленях. Между заломленными пальцами гуляли искры. — Это проблема? Владимир Сергеевич, думаете, мне в кайф торчать тут, медленно подыхая? Не ссыте, никого, кроме демона, мне забирать не положено. Пока.       В последнем слове явно читался зловещий подтекст.       — Точно? — Яковлев положил саблю на стол.       — Мне всё равно уже пора. Нет, есть ещё вариант. Можете лишить меня головы прямо тут, на месте. Но вам оно надо?       Рыбкина текучим движением поднялась на ноги. Гриша даже не заметил, как она успела оказаться к нему вплотную, настолько быстро всё произошло.       — Спасибо, Гриша, и прощай… — она почти не касается уха. Голос раздаётся в трещащем черепе, на подкорке. — Щас будет шоу! — ведьма азартно улыбнулась, зыбко поцеловала майора закровоточившими вдруг губами, вплавляя в него железно солёный вкус.       

И если вспомнить, прочтем заклинание - Прошлые жизни, лица и города, То ты увидишь сквозь время и расстояния, Как окружает все тёмная вода!

      И… на маленькой девочке начала тлеть кожа, обнажая белые ломкие остовы костей.       Володя бухнулся на колени, истово читая молитву на… сука, это что, латынь?!       Грише бы отвернуться, отвести взгляд от искажённого мукой девичьего личика. Зажмуриться, на худой конец.       Не смог. Не смог не смотреть…       Читал по окровавленным губам: «все забудут, а ты помни!».       Через силу прикрыл веки, чувствуя, как земля уходит из-под ног, уступая место невесомости и поглощающей темноте. Летит-летит в пропасть. Только крыльям-то откуда взяться? Падает, выходит.

Заливает, заливает континент за континентом, Океан без имени и без отчества. Но, даже если, глубоко нырнув, открыть глаза, То, все равно не понять откуда это одиночество

      — ГРИНЯ! — Ника рвала глотку прямо у него над ухом. — Я НЕ ЗНАЮ, КАК ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ, НО У ТЕБЯ ПОЛУЧИЛОСЬ!       Демоническая сестричка трясла полуспящего Гришу за грудки, сухо всхлипывая.       — Лохотрон с договором сработал! МАМА С ПАПОЙ ВЕРНУЛИСЬ!       — А Ры-Рыбкина?! — он хрипел от удушья в сжимающихся объятьях сестры.       — Какая Рыбкина, нахрен? Ты меня вообще слышишь?!       Измайлов бесцеремонно отпихнул Веронику, сполз с постели, потеряв чувствительность к ватному телу.       — Ма-ам, пап? — окликнул несмело, чувствуя себя сумасшедшим.       Дверь в комнату отворилась, и, скинув каблуки на шпильке, в комнату шагнула… мама! Всё ещё в платье с того рокового вечера, с завитыми в красивые тяжёлые локоны волосами, с макияжем.       Демона разрывал истерический смех, он ничего не мог с собой поделать.       Сука...       Сука.       СУКА!       — А папа, он, г-где? — Гриша невнятно жестикулировал, заикаясь. — Передай ему, что я скоро вернусь, в одно место съездить надо.       Неаккуратно сорвав с вешалки кожаную куртку, Измайлов драпанул прочь от призраков прошлого, к которым придётся заново привыкнуть.       С рёвом выжимая под сто двадцать газа, он примчал на заправку, где всё это блядство начиналось, и, видимо, закончится.       — Рыбкина, будь ты проклята, отзовись! — вскричал, запрокидывая голову к вечернему небу.       — Что не так? — леденящий душу голос за спиной, шаги… — Родители вернулись, я ушла, все в плюсе.       Гриша обернулся, ляпнув то, что первое пришло в голову:       — Футболку мою гони обратно!       Алиса как будто бы даже растерялась, погрустнев:       — Соррян, не могу. И так холодно, — раскачиваясь, баюкая засевшую внутри боль, она обнимает себя за плечи. — Я горю в аду, а мне холодно. Грёбанный парадокс.       — Я, случаем, не выдумал тебя, а, Рыбкина?! — он хищно подаётся к ней. — Допился, нарисовал себе новую реальность…       — Возможно, выдумал. — Она ведёт плечами неопределённо. — Кто знает.       — Ты! Ты должна знать! — рычит, кидается на нее на последнем издыхании.       Пальчики смыкаются на его запястье, и Гриша боится опустить взгляд, слыша сдавленное шипение. Его собственный дракон щерится, раззявив пасть. Вонзает клыки точно в вену.       Измайлов от шока никак не реагирует на острую боль, испуганно рвётся от ведьмы подальше. Та крепко держит за сгибы локтей.       Неправильно-алые, почти фосфоресцирующие струйки крови из двух глубоких проколов складываются во фразу-прощание, фразу-проклятие… «ВСЕ ЗАБУДУТ, А ТЫ ПОМНИ!».       Алиса, вышедшая явно не со страниц сказки, растворилась, развеялась серым пеплом на губах.

...Останься, хотя бы простимся