damage control

      Палермо, когда понял, что Гандия неизбежно придёт за ним, спрятал винтовку и пистолет и избавился от магазинов с патронами. Он встретил Гандию, как король, сидя на подоконнике, словно на троне, высоко подняв голову и широко улыбаясь.       Гандия сперва даже не поверил, что он тут один. Взяв его на прицел, проверил комнату рядом. А потом, чтобы наверняка, ударил Палермо по голове.       И тот отключился.       Последнее, о чём он подумал - лучше уж он, чем кто-то другой.       Когда он пришёл в себя, в горле было сухо, голова раскалывалась, было холодно, ботинок и носков на нём не было. Он бы с радостью осмотрелся, если бы глаза видели. Так что единственное, как он мог понять, где Гандия - говорить с ним. - Эй, я бы сказал, что у тебя тут миленько, если бы хоть что-то видел. Может, проявишь гостеприимность, дашь воды?       Палермо сидел, привязанный к стулу, что ж, ему не привыкать. - Пить хочешь? А я вот в туалет хочу. - Ууууу, - протянул Палермо, - извини, я не по таким делам. И не достаточно пьян, чтобы экспериментировать. Вообще даже не пьян.       Гандия презрительно хмыкнул. Палермо был ему отвратителен. - Но я не против чего-то более обычного. Классического.       И с каждым словом он доказывал это больше и больше. - Тебе самому от себя не противно? - Теперь ты говоришь, как мой отец. - Сочувствую твоим родителям. - Как и все.       Гандия повернулся к нему. В руках у него была резиновая дубинка - что-то чёрное и продолговатое, вряд ли в этой комнате боли будет фаллоимитатор, так что... Хотя мало ли. - Что, бить меня будешь? Или найдёшь ей более интересное применение? Знаешь, как в анекдоте. - Анекдоте? - Ну да. В старом таком. Арестовывают как-то извращенца и говорят ему: всё, что вы скажете, будет использовано против вас. А он отвечает им: дилдо.       Палермо безрадостно рассмеялся. Но Гандия, на удивление, воспринял это слишком серьёзно. - Ты не знаешь, о чём говоришь. - Почему же?       Палермо как-то принимали за мелкое административное правонарушение. Тогда он пошутил точно так же. Но у тех было чувство юмора и он отделался предупреждением. Правда, после пришлось провести вечер с малопривлекательным полицейским. Впрочем, тот был хорош в постели. Хотя он знал, что речь идёт об изнасиловании.       Гандия подошёл к нему. Наклонился к нему, его рот пах кровью и презрением. - Не дёргайся. А то в твоём теле станет на одно отверстие больше.       Ему хватает тех, что у него есть. Так что он покорно позволяет Гандии отвязать себя от стула и швырнуть на пол. - Что, в наручники меня закуёшь?       Мужчина пнул его, видимо, предупреждая. - На колени. - Всё-таки решил принять моё предложение? - Я собираюсь тебя сломать.       Палермо рассмеялся. В этот раз в его смехе были эмоции. Сломать? Ещё сильнее, чем он уже сломан? Ну, пусть.       Он подчинился. Сильные руки расстегнули и стянули комбез к лодыжкам вместе с трусами. А наёмник чем-то тонким и грубым, похожим на шнурки от ботинок, принялся обвязывать ему руки, особенно сильно их перетягивая у запястий. - Ты не знаешь, каково это. - С чего ты взял? - По морде твоей мерзкой вижу.       Да, Гандия был прав. Его никогда не насиловали. Но ни к чему ему знать об этом. И вообще, как бы там ни было, сейчас будет его первый раз.       И даже если так, он кое-что знает. - Ты, похоже, подготовился.       Гандия не смог, просто не смог проигнорировать тот факт, что Палермо был выбрит везде. Везде. - Не обольщайся, это не для тебя. - А, понял, для жирдяя. У него большой член? - Не волнуйся, тебе хватит.       В этот раз в качестве предупреждения конец дубинки упёрся ему под ребро. Было больно. Аргентинец фыркнул.       И крепко прикусил губу, когда тупой кончик уткнулся в кольцо мышц.       Теперь он должен быть сильным. До этого он мог не быть сильным, а теперь придётся. Держать себя под контролем: каждый звук, каждое движение, каждую эмоцию и своё отношение к тому, что происходит - это единственное, что он сейчас может контролировать. И должен.       Он стонет. Насколько может не фальшиво. В меру. Хотя стонать было не от чего - было кошмарно больно. Собрать волю в кулак: он ведь не стонал даже когда был с Хельсинки, а это, серьёзно, был самый нежный секс за последние лет десять в его никчёмной жизни. - Ты больной. - Так исцели меня, ты мог бы, просто двигай эту штуку немного быстрее. Ты можешь, я знаю.       Не показывать своего страха, не показывать, что больно. Не умолять, не звать на помощь. Не делать ничего, что принято делать жертвам во время изнасилований.       Палермо знает, что главная цель насильников - получить власть над человеком, над его телом и волей. В этом действительно не играет никакой роли то, во что другой человек одет - на Палермо был весьма скромный комбинезон, застёгнутый до конца. А своим поведением он вообще больше напрашивался на простреленную голову, чем на это, то, что происходило с ним прямо здесь и сейчас.       Дубинка двигалась в нём плохо, без всякой-то смазки.       И Палермо невольно вспомнил про Хельсинки.       Когда ему забинтовали глаза, а обезболивающее ещё продолжало действовать, он сказал здоровяку, что хочет в туалет. Но не из-за естественных потребностей. Он озвучил своё желание Хельсинки, попробовать сделать это, когда глаза не просто завязаны, а действительно не видят, насколько иначе это будет, а ещё он хотел отвлечься. И единственное, в чём серб усомнился - смазки не было, больно ведь будет. Палермо тогда заверил, что всё в порядке, но Хельсинки был осторожен и очень аккуратен, что вообще не вязалось с концепцией перепихона в туалете.       Тело всё ещё помнило, каково это, быть растянутым немного больше разумного.       Он продолжал стонать, когда хотелось кричать и плакать. - Как думаешь, толстяк тебя ищет? - После того, как я тебя выпустил, меня ищут только чтобы дать мне по морде. Так что, думаю, они только помогут тебе.       Гандия, кажется, усмехнулся. - Ты, конечно, тупо поступил, но спасибо тебе. На свободе куда легче. - Да не за что. Гандон.       Дубинка была загнанна немного глубже. - Мне вот одно интересно - ну как, вернул контроль?       Палермо постарался рассмеяться, но получилось очень не очень. Было слишком больно. Не больнее стекла в глазах, но всё же.       Контроль-то он вернул, он контролировал даже немного больше, чем этот расист и гомофоб мог представить. - Ты серьёзно?       Гандия только сейчас обратил внимание на то, что Палермо возбудился. С его стороны это было силой фантазии и самоубеждения: это не насилие, это порно, просто такая сцена. Да, порно, без камер и режиссёра. С самым мерзким партнёром. Зато когда всё кончится, ему неплохо заплатят и дадут выпить кофе. Когда всё кончится, они действительно будут сказочно богаты. - А что такого? Что естественно, то не безобразно. Как будто у тебя такого не было? - Представь себе, не было. Меня не насиловали дубинкой. - Да я не об этом. Как будто тебя никогда не возбуждало то, что, по идее, возбуждать не должно? Чувство контроля и власти, не? Как сейчас. Разве это не прекрасно, что моя жизнь фактически в твоих руках? Ты мог бы сделать самую охуительную вещь. Слушай. Ты можешь пристрелить меня, когда я буду кончать?       Дубинка провернулась в нём. - Вот честно. Ты действительно так хочешь умереть? - Если ты и дальше будешь так обращаться с этой штукой, то да, смерть лучше. Со своей женщиной ты такой же в постели?       Палермо был готов к тому, что Гандия его ударит или пнёт. Но тот превзошёл все его грязные фантазии.       Рука Гандии грубо обхватила его член. - А знаешь, я помогу тебе с твоей суицидальной фантазией. И я постараюсь сделать всё, чтобы твоё тело нашли в максимально унизительной позе. Давай, педик, кончай.       Палермо убедил себя в том, что полюбил грубость и приказы. Для него не составило труда кончить по приказу.       Тело и мозг работали отдельно друг от друга. Мозг знал, что происходит, что он вот-вот умрёт. И от этой мысли ему становилось ещё приятнее. Телу тоже было плевать, телу было очень хорошо - эндорфин, дофамин, прочие химические реакции.       Более сокрушительного оргазма у него, без преувеличения, ещё не было. Конечно, перед смертью-то можно.       И в тот же момент правую ногу обожгло болью и его крик утонул в грохоте выстрела.       Перед глазами потемнело. Боль в руках за секунду стала ничтожной, он совсем забыл, что они болели и приобрели нездоровый синеватый цвет. А потом он потерял связь с реальностью. Вот до этого он был в комнате. А потом он исчез.       Что-то потом происходило, он отключился. Видимо, всего на пару мгновений. Потому что он нашёл в себе силы повернуть голову. Он слышал шум и голоса. - Палермо?