damage control

      Хельсинки вошёл первым. Прямо за ним был Богота. За Боготой - Стокгольм. Обезвредив Гандию единственным верным ударом по голове, он выволок его, чтобы его товарищи позаботились об ублюдке. Чтобы они не видели, что произошло с Палермо, потому что на месте Палермо он бы не захотел, чтобы его обнаружили в таком состоянии, в таком виде, в такой позе.       Стараясь не причинить ещё больше боли, он вытащил дубинку из него. Ножом срезал шнурки с посиневших рук. Надел на него бельё и комбинезон, чтобы хоть как-то прикрыть его, но не стал застегивать из-за ранения, с которым немедленно придётся разбираться. Быстрыми движениями затёр капли спермы на полу, чтобы точно было непонятно, что именно здесь произошло.       Стокгольм и Богота увидели лишь то, как Хельсинки поднял Палермо на руки так, будто тот ничего не весил, хотя тот весил, и отнёс в комнату, где было место, чтобы позаботиться о ранении.       Пуля только задела ногу, прошла по касательной. Достаточно было промыть и забинтовать, как очень глубокую царапину, так что колоть обезболивающее не пришлось. Но оставалась одна травма, о которой он не мог говорить с остальными, кое-что неприятное и личное. То, что он обсудит с Палермо наедине. Если тот, конечно, будет на это настроен. - Дай мне осмотреть тебя там. - Я в порядке, - отрезал Палермо.       А сам прекрасно понимал, что когда они выберутся, ему придётся обратиться к врачу. - Нет. Ты не в порядке. Если ты не позволишь мне это сделать, я всё равно сделаю это, нравится тебе это, или нет.       Хельсинки не знает, заметил ли Палермо, но он не подчинялся его приказам. В большинстве случаев. - Пожалуйста, Палермо. Я не хочу заставлять тебя. Но тебе нужна помощь. Позволь. - Ты никому не сказал про то, каким нашёл меня? - Нет. Никто не знает. - Запри дверь.       Хельсинки так и сделал. Тем временем Палермо непослушными дрожащими руками расстегивал молнию на комбезе. Серб не стал пытаться помочь, так уж и быть, он уже понял, что Палермо ненавидит чувствовать себя беспомощным. Пусть. Синяки на его руках от запястий до сгиба локтя выглядели просто кошмарно. - Вот честно, Хельсинки, если что-то не так, что ты сделаешь? Для любого хирургического вмешательства тебе понадобится помощь другого человека. Этого я не позволю, ты же знаешь.       Знает. - Я буду знать, что ты не в порядке. И я буду заботиться о тебе, насколько это будет возможно.       Конечно будет, это ведь Хельсинки, он просто не может не заботиться. - Как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь? - Пустяки. Пара ушибов. А так, будто после грубого секса, понимаешь?       Хельсинки не много знает о грубом сексе, не его стиль. Но, допустим, понять может. Смотрит на плавки Палермо, пятен крови на них не видит. В одной из аптечек обнаружился вазелин, кончено, не лубрикант на водной основе, который был у Палермо в монастыре, но хоть что-то. Всё лучше, чем ничего. - Готов? - Ну вот а что, если нет? - на долю секунды Палермо действительно испытал ужас и панику от того, что что-то может быть не в порядке, и что ему будет кошмарно больно, и что лучше уж остаться в счастливом неведении. Хотя, наверное, самое худшее уже произошло и хуже ситуация для него стать не может. Так что он смирился и добавил, - делай уже, что собирался.       Хельсинки обрабатывает пальцы, покрытые одноразовой перчаткой, а потом погружает один в него. Он почувствовал, как Палермо ощутимо напрягся. После того, что с ним сделал Гандия, было бы очень странно, если бы он не напрягся вообще.       Одного пальца хватило: на перчатке крови тоже не осталось. Всё в порядке? Он выкидывает перчатку в урну. - Если хочешь поговорить о том, что ты пережил, я выслушаю. - Можешь оставить меня пока одного? - Ты уверен? - Блять, да, я уверен!       У Палермо был тот самый взгляд, полный боли и ненависти, как после бум-бум-чао, как тогда, когда он пытался уйти. И если бы Хельсинки его послушался, кто знает, что бы сейчас было. Он думает, сработает ли это во второй раз?       Он медленно подходит к Палермо, осторожно берёт его за руки, притягивает к себе и обнимает.       Палермо не спешит обнимать его в ответ, но это неважно. Хельсинки чувствует, что вот-вот он сможет добраться до него настоящего, чувствующего, испытывающего эмоции и имеющего полное право выражать их. Ещё бы пару секунд...       Аргентинец понимает, что имеет право плакать, что сейчас он даже может позволить себе быть слабым хотя бы пару часов. Сейчас от него ничего не зависит: Гандия обезврежен, золото плавят, заложники не бунтуют, надо только ждать.       Они так и стояли. С каждым мгновением он ощущал, как слёзы всё ближе и ближе подступают к глазам. И даже если он сейчас начнёт плакать, никто, никто и даже Токио, ничего не посмеет ему сказать. А кто-нибудь особенно сердобольный, может, Стокгольм, даже присоединится к их объятиям...       Раздался стук в дверь. Хельсинки слегка замечтался, не отреагировал сразу, но Палермо уже резко отстранился и шёл, слегка прихрамывая, к двери. Всё ещё непослушными руками повернул ключ в скважине и впустил в комнату Стокгольм. - Профессор хочет поговорить с тобой, - мягко сообщила она, сочувственно глядя на него, - как ты? Тебе что-нибудь нужно? - Порядок, - коротко ответил он, а Хельсинки за его спиной покачал головой, мол, нет, он не в порядке, но они не пошли за ним, тот уже достаточно хорошо видел, чтобы передвигаться без помощи, он только обернулся и добавил, - я не отказался бы от стаканчика кофе. Пожалуйста.