damage control

      Хельсинки встретил его на пустой дороге. Сразу же крепко-крепко обнял и с удивлением понял, что Палермо, бросив дорожную сумку рядом с ногами, так же крепко-крепко обнимает его в ответ. И шепчет: - Мартин Берроти. Меня зовут Мартин Берроти.       Вот так это и получилось. Один из самых интимных моментов между ними произошёл вот так. Не драматично, без лишних слов. Так нетипично для Палермо. Но это произошло. - Мирко Драгич, - решил он тоже не держать интриги.       И объятие продолжилось рукопожатием. Вокруг никого не было, связной уже давно уехал, так что они могли стоять там столько, сколько угодно, но Мирко знал, что путь сюда неблизкий, а Мартин, скорее всего, устал. Так что надо двигаться к дому. Он предложил понести его вещи, но аргентинец отказался.       Вместо этого, он не знал, почему это сделал, наверное, потому что захотелось, но всё же сделал, он взял Мирко за руку, а тот не возражал, они так и шли через лес, будто парочка влюблённых подростков. Молчали и радовались быть друг с другом. - Вот наш дом.       Мартин слышит три слова, каждое из них ему знакомо, но вместе они как-то не звучат. Вместе они кажутся ему чужеродными. Слово "дом" и это странное местоимение - "наш".       Дом для него то место, где его ненавидит отец, где матери на него плевать, и откуда есть потребность сбегать раз за разом.       Дом там, где скажет Андрес, даже если там нет ничего домашнего.       Дом там, где запираешься и переживаешь худшие годы жизни в полном одиночестве.       Дом там, он где-то слышал, где ждут и любят.       Мартин, без преувеличения, с ужасом смотрел на небольшой двухэтажный коттедж. Это просто здание, успокаивал он себя, очередное место, где ему придётся жить. Временное, как и те дома, что были прежде. Но где-то в глубине души он надеялся остаться с Мирко так долго, как сможет.       Мирко первым делом смотрит на его лицо - шрамов значительно меньше, чем было ран, это хорошо. Потом на его руки - они в полном порядке, больше не дрожат. И в глаза: Мартин больше был уставшим и самую малость напуганным.       Ему стоило больших усилий не заботиться о возлюбленном слишком навязчиво, поэтому просто сказал: - Иди в душ, я принесу тебе полотенце. Разогрею пока обед.       Но волноваться не прекратил ни на секунду. Хотел ворваться к нему, помочь принять душ, не необходимо, но приятно. Но Мартин вышел к нему, более румяный, волосы мокрые, длиннее, чем были, непослушные. Он в потёртых джинсах и свободно сидящей рубашке, скромно садится на предложенное место за столом, неуверенно берёт в руки вилку и нож. - Я думал, ты будешь с Найроби и Боготой. - У них свои планы, не хотел мешать им, быть третьим лишним. Тем более, со мной связался человек Профессора, сказал, ты присоединишься ко мне. - Долго ты был один? - Меньше месяца. Как там Лиссабон и Профессор, кстати? - Счастливы, - те действительно были счастливы, он и понятия не имел, что Серхио умел любить.       Они замолчали. Очень напряжённая тишина это была. Конечно, шила в мешке не утаить. Нельзя разделить такое чудовищное в своей жестокости и по своей силе переживание и просто молчать о нём. Особенно для Мартина, который имеет страсть к самоуничтожению. Особенно для Мирко, который не может не заботиться о том, кто рядом, кому плохо и больно. - Как ты? После того, что Гандия сделал...       Мартин раздражённо выдохнул, положил на края тарелки столовые приборы. Нет, он знал, что этот вопрос неизбежен, он даже не злился. И у него не было ответа. Он не думал об этом. Как только доктор сказал, что его физическое состояние в норме, он это отпустил. Ему не снились кошмары о том, что с ним делал наёмник, он не видел Гандию в толпе, он не испытывал паники при виде резиновых дубинок или чёрных фаллоимитаторов. Будто этого никогда и не происходило. Единственное, что вызывало лёгкую панику и беспокойство, это секс. Он ни с кем не был после того случая. То ли потому что решил сохранить верность Мирко, хотя, технически, они не были в отношениях, то ли потому что ему действительно было страшно. Ничего, вечером у него будет шанс проверить всё на практике: когда он чистый, сытый, в безопасности, когда у здоровяка нет поводов переживать за него, они могут перейти к более интересным вещам.       Мартин сперва устраивается рядом с Мирко, льнёт к его крепкому плечу. Рукой поглаживает шкуру медведя на его животе, явно намекая на свои намерения. Мирко их разделяет и перехватывает инициативу, усаживает аргентинца к себе на колени, целует его - это их первый поцелуй. И Мартин целуется просто невероятно. Сейчас им некуда спешить, сейчас они делают это не ради избавления от яда, потому что яда нет. Сейчас им не нужно быть тихими, никто не ворвётся к ним с криками "Никаких личных отношений!". Никто не помешает им... - Ты уверен, что хочешь? - Конечно. С чего бы мне не хотеть? - Тогда секунду, я за лубрикантом и презервативами.       Он оставляет его одного и Мартин начинает раздеваться. Даже не думает о том, что вовсе необязательно это делать. Но он хочет этого. Особенно с Мирко, когда больше нет надобности притворяться тварью, выгонять его или уходить самому. Раздетый, он нагибается перед ним. Серб гладит его бёдра. Делает всё очень медленно и осторожно. Аккуратно, плавно. - Эй, здоровяк. Я не фарфоровый. И не девственник. Ты можешь быть и посмелее.       Он не может быть смелее, он видел последствия. Он чувствовал подступающие слёзы, держал в своих руках дрожащие руки, он слышал от Гандии мерзкие подробности, в правдивость которых не хотел верить . Он не может заставить себя. Так что он продолжает медленно растягивать его. А Мартин наслаждается. И, кажется, он готов кончить просто от того, что что-то чувствует, такое тёплое, приятное, невероятное. И это становится ещё лучше, когда Мирко входит в него.       В него не тыкают дубинкой, не оскорбляют, не угрожают. Не хотят причинить боль. И, блять, как же это охренительно на самом-то деле! Он ненавидит себя за то, что раньше разрешал хватать себя за волосы, толкать, оставлять на себе укусы и синяки. Каким же дураком он был.       Мирко двигается в нём плавно, смотрит ему в глаза, целует его.       Однако кончая, Мартин готовится к боли, шрам на бедре буквально вспыхивает, хотя до этого вообще не беспокоил. Но боль не такая сильная, как при ранении. После ранения его, хоть и не обкололи обезболивающим, он боли, наверное, из-за шока, не чувствовал. А сейчас достаточно того, что Мирко лёг с ним рядом и прижал его к себе. Целовал его волосы, вдыхал его запах. - Можешь сколько угодно злиться, меня это не заденет. Я должен спросить. Как ты себя чувствуешь?       Мартин и не собирался. Он собирается с мыслями, ведь односложный ответ серба не устроит. Он разворачивается к нему лицом. - Слушай. Я в порядке. Да, этот гандон сделал мне больно. Как и остальные гандоны, которых я в своей жизни встречал. И так как я сам гандон, у меня к таким иммунитет. Физическая боль проходит со временем. С эмоциями сложнее, но я разобрался. Наверное. Мне лучше, здоровяк, намного. А ты как? Ты единственный меня тогда видел. Такое из головы не выкинуть, да?       Мирко кивнул. По нему, может, и не заметно, но он умеет переживать и волноваться. И с тех пор, он ни с кем об этом не говорил, он видел кошмары, слышал их, слышал, как Палермо кричал, слышал, как Гандия смеялся, слышал ужасные звуки и стоны. Видел кровь и синяки. Видел, как пуля оказывалась в голове аргентинца. - Я просил его убить меня.       Мирко прищурился. - Я просил его убить меня, - повторил Мартин ломающимся шёпотом, - я не знал, как возвращаться к вам после того, что сделал. Это я почти убил тебя, а не Гандия. Мне так жаль. Прости. Мне жаль... Я вёл себя, как тварь. И за бум-бум-чао прости, я просто фантастический мудак, извини меня...       Поток его извинений был прерван объятиями, ещё более крепкими, чем прежде. - Теперь всё в порядке. Я не держу зла на тебя. Никогда не держал. А на счёт бум-бум-чао не переживай, я знал, какой ты, с самого начала. - Откуда? - Просто знал. И знал, что однажды я увижу тебя настоящего. - И как тебе? - Оно того стоило.       Мирко запечатал скромный целомудренный поцелуй на лбу аргентинца и смахнул с его глаз слёзы.